Воскресенье, 07 января 2018 18:57

Мэтью Мазер Алхимический Меркурий Глава 10 «Эон»

Мэтью Мазер

Алхимический Меркурий
       Г
лава 10

«Эон»[i]

В письме к Виктору Уайту Юнг написал, что «Эон» «стал для него шоком» и сказал, что он чувствует себя «совершенно неспособным к  такой задаче» (2007: 103). «Эон», с его астрологической основой и использованием концепции синхронистичности, можно считать радикальным отходом от более «консервативной» предыдущей мысли. В частной беседе с Маргарет Островски-Сакс Юнг объяснил:

До своей болезни я часто спрашивал себя, разрешено ли мне публиковать или просто даже  говорить о своих тайных знаниях. Позже я изложил все это в «Эоне». Я понял, что это был мой долг передать эти мысли, но я всё ещё сомневался, можно ли мне их выражать. Во время своей болезни я получил подтверждение, и теперь я знал, что всё имеет смысл и что всё идеально.

(цитируется у Эдингера 1996: 13)

Что касается «секретного знания», то можно также вспомнить алхимическую веру в то, что доктрина может проявляться как «дар Святого Духа» и как откровение природы, в отличие от книжного или научного знания (Jung, 1951а: 162). Мы также читаем, что это «чудотворная «божественная» вода алхимии, двойной аспект которой представлен Меркурием» (там же, с. 180), а далее, что «иногда Меркурий - это вещество, такое как ртуть, а иногда это философия» (там же: 155).

Цель этой двусмысленной философии-вещества также была бы не чем иным, как достижением духовного преображения. Юнг писал, что «в индийской «ртутной системе» тайное вещество называется пара-да: «ведущее на другой берег »; на Западе это Меркурий» (Jung 1951а: 152). Поэтому так же, как ртуть превращается в такие вещества как золото, а философский камень в ляпис, так что алхимик сначала должен «закрепиться в ртути». Юнг далее объясняет: «Фиксация в Меркурии мудром тогда соответствовала бы традиционному Герметическому знанию, поскольку Меркурий символизирует Нуса; через это знание Самость, как содержание бессознательного, становится сознательной и «фиксированной» в уме» (там же, с. 168-9). Оформленное в терминологии аналитической психологии, это, несомненно, значило бы «достижение осознания себя через процесс индивидуации».

Центральная тема «Эона», однако, сосредоточена вокруг понятия «Самости», проявленной в истории христианства. Эдингер описал это стремление как «культурную историю человеческой расы, как если бы это была история одного пациента» (Edinger 1996: 12). Более тонко, Роуленд, используя концепцию Бахтина о хронотопе (коротко, единство пространства-времени), считает «Эон» исторической картой психики в четырех измерениях пространства-времени: «это попытка предложить историю как форму психической энергии» (Rowland 2005: 155).[ii]

Возможно, самая важная тема «Эона», с подзаголовком «Исследования феноменологии Самости», касается «отношений между традиционной фигурой Христа и естественными символами целостности или Самости» (Jung 1951a: x) в контексте «Христианского эона» Рыб. Здесь Юнг утверждает, что культурная и религиозная история христианства разворачивается в пространстве и времени согласно астрологическому описанию прецессии равноденствий. По его словам, это совпадение между религиозной и культурной историей и звездным повествованием является примером синхронистичности. Поэтому «Эон», среди прочего, является его попыткой обосновать это утверждение, ссылаясь на основные духовные тенденции (гностицизм, герметизм, христианство, алхимия и т. д.) и культурные моменты (Реформация, Ренессанс и т. д.), содержащиеся в этом периоде времени. Важно отметить, что для Юнга «Эон» также прослеживает культурную индивидуацию, благодаря которой политеистический языческий этап анимы/анимуса перешел к монотеистической стадии христианского самоопределения (Jung 1951a: 268). Фактически, «Эон» описывает оперную драму (культурную индивидуацию) религиозных, духовных и культурных форм, отражающую динамическое выражение и возрождение себя: идею трансформирующего божественного образа (там же, с. 192-4).

 

* * *

В дальнейшем я буду смотреть конкретно на концепцию Меркурия Юнга в контексте «Эона». Мое обоснование для этого состоит в том, что, во-первых, обращение Юнга к этой теме негласное и неясное; во-вторых, её не было в пост-юнгианской литературе (по крайней мере, о которой я знаю). Кроме того, как я проиллюстрирую, такое предприятие разъясняет как образ Меркурия, так и важные темы «Эона».

Мой метод заключается в установлении диалога между «Духом Меркурием» и «Эоном» посредством исследования по темам: (а) Христа и Меркурия в качестве символов Самости и (б) идея астрологических эонов по отношению к идее трансформирующего богообраза. Всюду верность оригинальным текстам обеспечивается почти полным ограничением ссылок на сочинения Юнга с акцентом на «Духа Меркурия» и «Эон». Обоснованием этого метода является раскрытие «того, что действительно сказал Юнг» в контексте этих менее изученных работ. Затем я завершу более широкую дискуссию.

 

 

 

Христос и Меркурий: символы Самости?

 

Нерешительно, будто во сне, интроспективная задумчивость столетий постепенно объединила образ Меркурия и создала символ, который, согласно всем психологическим правилам, состоит в компенсаторном отношении к Христу. Он не предназначен для того занять его место или совпадать с ним, потому что тогда он мог бы заменить его. Он обязан своим существованием закону компенсации, и его целью является бросить мост через бездну, разделяющую два психологических мира, представив тонкий компенсационный контрапункт к образу Христа.

(Jung: 1943/1948: 245)

 

В «Психологических типах» Юнг дает определение «рабочей гипотезы» его концепции Самости. Здесь мы читаем об этом по-разному, как о «единстве личности в целом» и как о «трансцендентальной концепции», описывающей «психическую тотальность, состоящую как из сознательного, так и бессознательного содержимого». Далее он приводит примеры этого явления, которые встречаются в снах, мифах и сказках, такие как «царь, герой, пророк, спаситель и т. д. или в виде символа целого, такого как круг, квадрат, квадратура, крест и т. д.», а также как «complexio oppositorum, объединение противоположностей» (Jung 1921: 460-1). Для Юнга Самость - загадка, идея, которую «настолько трудно представить, что требуется множество разных выражений, чтобы выявить ее различные аспекты» (Jung 1951a: 196).

Для западной христианской культуры он считает фигуру Христа, нашего культурного героя, воплощением «мифа о Божественном Изначальном Человеке, Мистическом Адаме» (Jung, 1951а, 36). Он продолжает идентифицировать психологическую позицию символа Христа с архетипом Саомсти (там же: 37). Кроме того, он приводит различные качества образа Христа, чтобы показать аспекты complexio oppositorum. Например, как божество он вечен, но как исторический человек Иисус, он уникален и историчен.

Юнг также отождествляет Христа с principium individuationis, ведущим к «mysterium coniunctionis, который происходит как брачный союз противоположностей» (Jung 1951a: 64). В этом контексте его крест как невеста, дерево, церковь и т. д. представляет собой мистический союз с женственностью. Крест как страсть, как разделение на четыре и как верхний (духовный) и нижний (хтонический), как добро (искупленный вор) и зло (неискупленный вор), всё используются Юнгом для подтверждения личности Христа как символа Самости и динамизма его жизни как процесс индивидуации (там же: 64-5).

Однако, по мнению Юнга, есть две особенно острые проблемы с идеей знакового Христа как архетипа Самости. Во-первых, у него нет тени; во-вторых, отсутствует женская часть. Первая из них касается недостающей злой, хтонической, инстинктивной полярности архетипа (там же: 43-4).

В этой схеме символу Христа не хватает целостности из-за недостающего злого и материально-хтонического. Юнг дорабатывает такой «недостаток», сравнивая образ Христа с его концепцией архетипа: «Образ Христа настолько добрый, насколько и совершенный (по крайней мере, он должен быть таким), в то время как архетип (насколько известно) означает полноту, но далёк от совершенства» (Jung 1951a: 69). Для него одностороннее архетипическое проявление Христа было предметом глубокого беспокойства.[iii]

Помимо недостающей тени, у Христа также нет феминного. Несмотря на то, что женская часть в какой-то мере была присвоена «смертельному браку» дерева-креста как невесты и как Церкви (там же, 39), но всё равно здесь явно нет женского аспекта, такого как супруга, сестра или любовница в жизнь исторического Иисуса, представленного в традиционном христианстве.

По мнению Юнга, эти недостающие компоненты вызвали психологическую компенсацию в виде Антихриста как тени и идею о том, что Христос по разным версиям имел сестру или невесту и/или проявлял андрогинизм, как например, в гностицизме и алхимии. Таким образом, идея Христа как символа самого себя является убедительной, но несовершенной. Ему не хватает многих явных аспектов complexio oppositorum. В самом деле, он задаётся вопросом о том, есть ли более удовлетворительный символ, который дополняет такие «недостатки».

 

 

Отсутствие тени и феминного

 

Юнг считает Антихриста «тенью самого себя (Самости?)» (Jung 1951a: 42). Для него диада Христа-Антихриста, таким образом, формирует дополнительные аспекты изначально единого архетипа.

Развивая идею первоначального единого архетипа, который разделился, Юнг ссылается на мифический мотив двух братьев, скрывающих вражду друг к другу: один темный, другой светлый, такие как египетский Сет и Гор. Тем не менее, есть ситуация, когда оба они объединяются в образе Осириса (там же: 123). Он определяет тот же мотив, связанный с христианством, из различных нетрадиционных источников. В одном примере он цитирует, что, как говорят, у Бога было два сына: Христос и его старший брат-сатана (там же: 57, также 81). Здесь мы получаем ту же идею, посредством которой Христос и Антихрист связаны как братья с большим или высшим божеством. Юнг также подчеркивает примитивные христианские взгляды, что Христос разделял много «символов» или «аллегорий» с Дьяволом ... лев, змея, птица, ворон, орел и рыба »(там же: 72). Для него это все указывает на первоначальный единый архетип, который сочетает в себе духовный и хтонический характер и, следовательно, имеет потенциал для исцеления опасного расколотого архетипа.

Помимо недостающей тени, Юнг также указал на недостающую женскую часть во Христе как в богообразе. Здесь он снова обратился к нетрадиционным источникам, чтобы указать на тенденцию к разрешению этого конфликта. Например, он отметил, что в некоторых средневековых изображениях у Христа проявляются грудь. Он также отметил из различных источников мысль о том, что Христос отделял от себя женщину на вершине горы, тем самым подразумевая первоначальную андрогинию. Ссылаясь на важную версию такого мотива, он также отметил, что после расщепления себя на мужчину и женщину на вершине горы Христос и его женственная часть затем выполняли hieros gamos путем совокупления (там же: 205-6). Опять же, такие изображения указывают на оригинальный целостный архетип (супругу Христову), который расщепляется, а затем воссоединяется в идее hieros gamos.

Для Юнга такие компенсирующие элементы отсутствующей тени и женственности в изображении Христа можно найти в скрытых тенденциях христианской культуры (например, христианской мистике, герметизме, гностицизме и алхимии). Тем не менее, он указывает, что основное христианство не рассматривает такие идеи как интеграцию зла и женственности или парадоксального божественного образа (там же: 42). Для него такие недостатки лежат в основе эпической духовной борьбы, которая простирается примерно через 2000 лет эона Рыб.

 

 

 

Старший брат Христа?

 

На заключительных страницах «Эона» мы читаем: «Другой, четвертый, соответствует... в «христианской четвёрице»- если так можно сказать - Марии или дьяволу. Эти две несовместимые фигуры объединены в двойственности алхимии Меркурия» (там же, с. 253).

Это, пожалуй, самое явное утверждение, которое Юнг делает в «Эоне», в смысле Меркурия как «разрешения» отсутствующей Тени и женственности в иконографии христианского божества. Кроме того, его слова «если так можно сказать» предполагает, что Другой как недостающий четвертый находит только частичное выражение в христианских образах. Здесь он намекает на более глубокие подходы, как запечатлено в образе Меркурия, которые привлекают множество символических и мифических представлений, выходящих за пределы этноцентризма строго христианского мировоззрения (как мы уже убедились). В самом деле, он здесь намекает, что «Дух Меркурий» играет ключевую роль в более полном понимании этой концептуальной сложности.

 

* * *

 

В «Духе Меркурии» он более четко располагает образ Меркурия относительно христианского божества. Здесь эта фигура описывается по-разному: и как «хтоническая троица» (1943/1948: 221), и как «отражение бога в физической природе» (там же, 237) и как алхимический аналог Святого Духа (там же, 229). В этих аспектах Меркурий описывается как компенсационный образ христианского божества. В частности, Юнг кратко развивает (в этом тексте) отношения между Меркурием и Христом.

Исторически Меркурий может быть связан с предполагаемым основателем алхимии: Гермесом Трисмегистом. С другой стороны, историчность Христа основана на жизни Иисуса из Назарета. В этом контексте Юнг использует алхимические ссылки, чтобы построить образ Меркурия как первородного сына Бога и, следовательно, «старшего брата» Христа (1943/1948: 222-3). Основываясь на этом взгляде, он указывает на «компенсаторную симметрию», в которой Меркурий возникает снизу, восходит к небу и затем возвращается на землю в движении, которое объединяет Верх и Низ, в отличие от Христа и пути гностического искупителя: с небес на землю и обратно на небо (там же: 233).

Эти «два брата», Христос и Меркурий, описываются Юнгом как символы «Самости». В попытке решить эту концептуальную трудность он написал, что «мы фактически сталкиваемся с двумя разными образами самого себя, которые, по всей вероятности, представили двойственность даже в их изначальном виде. Эта двойственность не была изобретена, но является автономным явлением» (там же: 246). Расширяя эту тему, он пишет, что «Христос выступает как архетип сознания, а Меркурий - архетипом бессознательного» (там же, 247). Далее он пишет, что «вначале были две фигуры, одна светлая и одна теневая, и только после этого свет сознания отделился от ночи и изменчивого мерцания её звезд» (там же). Здесь мы находим резонанс с уже упомянутыми идеями о братьях, олицетворяющих свет и тьму, такими как Гор и Сет.

Здесь я вспоминаю определение Самости в 6 томе сочинений Юнга как сугубо унитарное и включающее как сознание, так и бессознательное. Это контрастирует с его идеей о внутреннем дуалистическом я как об «автономном явлении», что изображено в «Духе Меркурии» и напоминает идеи, которые уже обсуждались в качестве расколотого архетипа: светлый-духовный переломан хтоническим-инстинктивным. В 1951 году Юнг связал политеистически-языческих божеств с этапами анимы-анимуса, а монотеистическое божество к стадии культурной индивидуации Самости (1951а: 268). В этом смысле он концептуально несовместим, полагая два со-зависимых архетипа Самости в 1943-1948 гг.

Еще одна трудность - идея о «двух братьях» Христосе и Антихристе. Она приводит к логическому выводу, что Антихрист = Меркурий, от чего Юнг предостерегал.

 

Для христианского менталитета тёмным антагонистом всегда является дьявол. Как я показал, Меркурий избегает этого предрассудка буквально на ширину волоса. Но он избегает этого, благодаря тому, что он пренебрегает … любой ценой. Магия его имени позволяет ему, несмотря на свою двойственность и двуличность, оставаться вне раскола, поскольку он как древний языческий бог обладает естественной неразделенностью, непроницаемостью для логических и моральных противоречий. Это делает его неуязвимым и неподкупным, наделяет теми качествами, которые нам так необходимы, чтобы исцелять раскол в нас самих.

(1943/1948: 245-6)

 

Я также повторяю, что неотъемлемая идея Меркурия - это прогрессивное преобразование: от тайного вещества до завершенного камня, согласованное с его концепцией индивидуации как процесса, который начинается с активации Тени и «заканчивается» Самостью. Образы, которые подчеркивают его более темные, языческие и двойственные аспекты, таким образом, коррелируют с его алхимическим «нетрансформированным» состоянием (там же, 228). Поэтому на начальных этапах можно сказать, что Меркурий осквернён репрессированной тенью христианства как дьявол.

 

Христос, Меркурий и «недостающая женственность»

 

В отличие от образа Христа, алхимический Меркурий имеет многочисленные ассоциации и даже отождествления с женственностью. Мы можем вспомнить более раннюю цитату из «Эона», где Юнг связал женский аспект Меркурия с Марией. Однако в «Духе Меркурии» изображенные женские образы явно языческие: «Лилит или Мелузина» (Юнг 1943/1948: 199), «foemina или девственница» (там же: 212), «Афродита» (там же: 216). Особенно в случаях с Лилит или Мелузиной, мы видим хтоническую полярность архетипа, которого нет в образе Марии.

Сексуальные и романтические образы также являются неотъемлемой частью образа Меркурия на разных этапах алхимической трансформации. Расширяя эту тему, мы отмечаем, что изначально Меркурий как тайное вещество проявляет единый и неразделённый гермафродизм. Юнг, цитируя Хунрата, описывает это как «порождение гермафродитного семени Макрокосма» (1943/1948: 219). Такое начальное единое состояние также описывается как способный превращаться в мужчину с женской душой или наоборот. Во всем этом важны темы любви, страсти и либидозной похоти. Таким образом, «как и его божественная супруга, он легко превращается в богиню любви, и так же, как и в своей роли Гермеса, он является итифальным. Но его также называют «самой целомудренной девственницей» (там же: 226). Действительно, Меркурий представляет собой «непрерывное сосуществование», которое находится в нелегированной форме в тантрической концепции Шивы-Шакти» (там же: 231)[iv].

 

 

 

Символы Самости: змея и камень

 

В «Эоне», помимо более очевидных дополнительных черт Христа и Меркурия в качестве символов Самости, описывающих Верх, есть ряд других символов. Среди них наиболее приметны змей и ляпис (камень). Описана идентичность Христа-змия (1951а: 186, см. Также 247). Однако он подчеркивает, что змей чаще ассоциируется с Меркурием. Например, Райский змей представлен как более знающий, мудрый и «хитрый», чем Адам: «он старше него» (1943/1948: 245). Выраженный как anima mundi, deus terrestris, serpens mercurialis и т.д, это также не кто иной, как алхимический Меркурий. Как таковой он описывается по-разному как «высшая сила природы», «благословенная зелень», змей, обитающий внутри земли, и «пневма, которая скрыта в камне» (там же: 245).

Говорят, что этот «хитрый дух» превращается в ляпис, считающийся одним из основных алхимических достижений. В алхимии искупление «духа, дремлющего в материи», состоит не только из его извлечения, но и в трансформации, которая в конечном итоге примиряет этот дух с материей. Это частично объясняет алхимическую терминологию Меркурия как «сына мира» или «filius macrocosmi» (1951а: 66), по сравнению с Христом как «сыном человеческим» или «filius macrocosmi». Здесь уклон Юнга в основном связан с идентичностью Меркурия-ляписа, хотя он также даёт сильные ассоциации с личностью ляписа-Христа (там же: 67).

 

 

 

Комментарий

 

Наконец, связанная с этим озабоченность - это более позднее (после 1944 г.) понимание архетипа Юнга. В «Эоне» понятие архетипа как единственно внутри-психического модифицируется, чтобы включить экстра-психическое или внешний мир, который, по его словам, наполняет их нуминозностью и «космическим» характером (1951a: 196). Основываясь на этом взгляде, интересно, что он также считает ляпис не только символом достижения психического единства через индивидуацию, но и с точки зрения сверхординарного или трансцендентного единства (там же, с. 170-1). В таких образах он ссылается на загадочное онтологическое измерение индивидуации, которое включает в себя мир и природу, вне внутри-психического и личного. В конечном счете, возможно, такие намеки помогли ему смириться с его пониманием алхимии: «К сожалению, сегодня мы не так далеки от средневековья: нам еще предстоит преодолеть значительные трудности, прежде чем мы сможем понять реальную цель алхимии» (там же: 157).

Вкратце, я подчеркиваю, что изучая более пристально «Дух Меркурий» по отношению к «Эону», мы приходим к расширению концепции Самости Юнга за пределы его «официального» определения 1921 года от в 6 томе его «Собрания сочинений» и включаем в него по крайней мере следующие функции:

1 -«Самость» и «архетип» в целом как расширение, выходящее за пределы личного интрапсихического, включает в себя мир/космос как экстра-психическое;

2 -регенеративное «я» проявляется как трансформация божественного образа через пространство и время и как культурная индивидуацию;

 3 -сосуществующий «двойственный образ» в форме Христа-Меркурия, исторически    проявляется в иудео-христианской традиции.

Теперь я рассмотрю вторую тему как идею трансформирующего богообраза, синхронистичного с астрологической эпохой Рыб.

 

 

 

Астрологический эоны: трансформирующие богообразы?

 

Астрономическое и синхронистическое мировоззрение лежит в основе работы «Эон». Например, Юнг делает довольно грандиозное утверждение о том, что «курс нашей религиозной истории, а также существенную часть нашего психического развития можно было бы предсказать более или менее точно, как по времени, так и по содержанию из прецессии равноденствий через созвездие Рыб» (1951а: 95).

Тема «Эона» в основном сосредоточена на примерно 2000 лет «эпохи Рыб», синхронной с христианской историей. Таким образом, особый интерес представляет символ рыб. Для Юнга тот факт, что Рыбы - двойной знак (две рыбы), имеет большую поучительную ценность: он изображает «раскол архетипа» на противоположности. Самым примечательным из них является, возможно, «учение о двух сыновьях Бога» как расколе между Христом и Антихристом, о котором говорилось ранее. «Эон» рассказывает об историческом раскрытии этого «процесса раскола». Таким образом, он связывает первую рыбу эпохи Рыб с «возвышенным и безупречным» Христом, а вторую рыбу с «царством Антихриста». Существует «царствование» тысячи лет и «пришествие Антихриста», как будто между двумя королевскими братьями произошло разделение миров и эпох» (там же: 44).

По интерпретации Юнга качественный характер христианской религии в начале эона Рыб был психологически односторонним и, следовательно, обречен на драматический поворот от «добра» (Христа) к «злу» (Антихристу). Соответственно, «приход Антихриста - это не просто пророчество - это неумолимый психологический закон, существование которого… дало достоверное знание о надвигающейся энантиодромии» (1951а, 43). Он также считал переходные периоды (период первой тысячи лет, а затем снова в конце эпохи Рыб как «конец дней») бурными и апокалиптическими. Для него библейская интуиция, такая как «Книга Откровений», подразумевает, что «anima Christiana» обладал пророческим знанием (там же: 36). В «Эоне» Юнг как «пророк прошлого» пытается провести эмпирическое исследование, чтобы доказать это.

В таком контексте он отстаивал идею божественного образа или Imago Dei  как эволюционного, регенеративного и динамичного; как трансформация, … которая «параллельна изменениям в человеческом сознании» (там же: 194, см. также 260). Здесь он присоединяется к гностической и алхимической идее о том, что «создающее мир Божество несознательно, но может мечтать» (там же: 192).

Сейчас я в хронологическом порядке перехожу к другой теме, начиная с Эпохи Рыб и проходя примерно 2000 лет этого эона до начала Эпохи Водолея.

 

 

 

Первая Рыба: Христос и новая астрологическая Эпоха

 

В 7 г. до н.э. небесные предсказатели предположили важное событие в истории человечества. В частности, в Рыбах было три соединения Сатурна-Юпитера. Одно из них произошло 29 мая с Солнцем в Близнецах. Само соединение произошло в точке равноденствия на вершине между Овном и Рыбами (1951а: 77). Такое соединение двух больших и ярких планет в ночном небе создало бы зрелищный спектакль: звезду Вифлеема.[v]

О рождении и смерти Христа в контексте этого меняющегося века Юнг замечает: «в той мере, в какой Христа расценили как новый эон, всем, знакомым с астрологией, было бы ясно, что он родился как первая рыба эпохи Рыб, и был обречен умереть как последний овен уходящего века» (там же: 90).[vi]

Отождествление Юнгом рождения Христа с Солнцем в Близнецах (29 мая) также подпитывает его общую идею о сущностной двойственности образа Христа, который отличается от мифа Христа-Антихриста, напоминающего египетских братьях Гора и Сета, «которые в некотором смысле предвосхищают драму христианского мифа» (1951а: 78). Далее он подчеркивает идею о том, что Иисус как двойственная личность, «часть которой восходит от хаоса или материи, в то время как другая часть нисходит как пневма с небес» (там же: 79). Здесь я добавлю, что двойственность созвездия Близнецов традиционно управляется Меркурием. Этот образ Христа, проявляющий «единую двойственную природу», напоминает Меркурия.

Однако в светском христианстве образ Христа не имеет  ни теневой, ни женственной стороны. Этот образ, который поддерживает ценности совершенства, чистоты и духовного устремления, по существу представлен для Юнга первой рыбой созвездия Рыб. Эта начальная рыба поднимает голову вверх относительно эклиптики и, следовательно, означает для него высокие духовные устремления, характерные для первого тысячелетия Эона Рыб. В его интерпретации это создало опасный раскол единого архетипа на духовно-хтоническую и мускулинно-феминную оппозиции, а также подавление хтонического и женского (ранение христианской религии).

Вертикальная рыба первого тысячелетия затем уступает место горизонтальной рыбе второго тысячелетия в механизме, благодаря которому духовные ценности поворачиваются вниз в сторону материализма: царствование Христа уступает место царствованию Антихриста.

 

 

 

Точка перехода: середина Эона

 

Возвращаясь к середине Эона, Юнг пишет, что это придавало им смелость духа: «ереси росли повсюду как грибы, и в то же время противник Христа, вторая рыба, подобно дьяволу, появляется как демиург» ( 1951a: 150). В течение этого переходного периода он описал сейсмические сдвиги в доминирующем религиозном духе, характеризующиеся появлением целого ряда новых религиозных движений, таких как влиятельное Движение Святого Духа Иоахима Флорского, но также и начало «дьявольских событий» и «исчезновения христианства» из-за появления нового духа рационализма и материализма (там же: 150).

В частности, он подчеркнул влияние Иоахима Флорского и его еретических учений о дуалистическом, двойственном и амбивалентном «архетипе духа», который допускал символическую, а не буквальную интерпретацию христианской доктрины (1951а, стр. 86). Он пишет, что Иоахим Флорский бессознательно продвинулся в сторону разрешения раскола Христа-Антихриста (там же: 86, также 82). Далее он уточняет: «нуминозность этого чувства усиливалась временным совпадением -«синхронией»- эпохи, в которой он жил с началом сферы «антихристианской рыбы эпохи Рыб» (там же: 85).

Юнг идентифицирует подъем латинской алхимии в предстоящие двенадцатый и тринадцатом веках как продолжение этого духа (там же: 87). Таким образом, в средние века мы получаем такие идеи, как «химическая свадьба», lapis philosophorum и, конечно же, известность образа Меркурия (там же: 39, 254). Такие объединяющие символы были Юнг интерпретировал как психические компенсации за христианский «архетипический раскол». В частности, он подчеркивает развитие концепции Меркурия как «частично материального, частично нематериального духа, который пронизывает и поддерживает всё... В виде змеи он живет внутри Земли ... [и также] считается имеющим человеческий облик как гомункул или homo altus и считается хтоническим Богом» (там же: 232).

В алхимии мы также видим мотив боевых крылатых и бескрылых змей (иногда драконов) как представителей двух сущностей Меркурия. В этом образе мы получаем змея-дракона, который коррелирует с двумя рыбами эпохи Рыб.

 

 

 

Вторая рыба: Антихрист

 

Подводя итог сказанному: дух энантиодромии, зародившийся в середине Эона, набирал силу через таких значительных людей как Иоахим Флорский, и продолжился с латинскими алхимиками, появившимися в двенадцатом и тринадцатом веках.

Затем Юнг переходит к шестнадцатому веку и времени Реформации, где прецессия равноденствия более точно совпадает с началом хвоста второй рыбы (1951а: 94)[vii]. Здесь он ссылается на пророчество Нострадамуса об «узурпаторе с Севера», которое, по его мнению, подтверждает его взгляды на разворачивающуюся драму.

Подтверждая такое предсказание, он ссылается на католическо-протестантскую схизму в шестнадцатом веке как на побуждение сдвига энантиодромии, в которой предыдущие готические духовные устремления первой вертикальной рыбы были заменены горизонтальной рыбой эпохи Рыб «антихриста» в новом Zeitgeist[1], характеризующемся колониальной экспансией и безудержной эксплуатацией природы, «так что сегодня мы сталкиваемся с кризисом западной цивилизации, результат которого представляется чрезвычайно сомнительным» (там же, с. 95).

Таким образом, Юнг ассоциирует вторую рыбу с эпохой Возрождения и временем, в течение которого дух христианства «претерпел странные языческие преобразования, заменив небесную цель земной» (1951а, 43). Продолжая, он понимает Просвещение и Французскую революцию как дальнейшее развитие такого духа. В конечном счете, он полагал, что все это завершится «концом времён», как и ожидалось ранним христианством, и проявилось в то время, в котором он жил (там же: 43). В частности, он размышляет об отождествлении Мартина Лютера, катализатора Реформации, со «вторым антихристом», предсказанным Нострадамусом, который должен появиться после 1792 года[viii]. Он добавляет, что нацисты считали Гитлера продолжением незавершенной работы Лютера (там же: 102).

 

 

 

Эпоха Водолея

 

Таким образом, Юнг считал нацизм воплощением антихриста, который появляется в христианском «конце дней». Также очевидно, что он считал дуалистическим, двойственным и амбивалентным «архетип духа», который должен вступить в культурное сознание во время подготовки ко Второй мировой войне, а также во время войны и в последующие десятилетия, в отличие от того, что произошло в середине Эона. Например, мы можем поразмышлять о его анализе 1941 года «Духа в бутылке», в котором он пишет о «буревестнике», освобожденном от мира (1943/1948: 203). Таким образом, неизбежные апокалиптические сценарии, такие как Вторая мировая война, были для него христианским мифом, касающимся его «конца игры» (1951а: 62).

Для Юнга переход нынешнего астрологического Эона (от Рыб к Водолею) был особенно опасен из-за крайнего расщепления архетипа и из-за прогрессивной эрозии богообраза (во втором тысячелетии), который характеризовал эпоху Рыб. Он предупреждал о такой «зловещей реальности., которую нам показали через раскол нашего мира: уничтожение образа Бога сопровождается аннулированием человеческой личности» (там же: 109, также 70-1). Здесь он больше не ссылается на Вторую мировую войну (уже завершившуюся), а на события, совпадающие с 1950-ми годами; то есть перспективой ядерного холокоста. Действительно, для него христианский «конец дней» (в конце концов) не достиг плодов во время Второй мировой войны.

Однако он не совсем пессимистичен. Он рассматривает предстоящую Эпоху Водолея как обладающую глубокой способностью к разрешению. Здесь нам нужно только остановиться на основных изображениях Водолея: человек, ангел, сосуд, «сладкая» вода. В таких изображениях можно выделить такие типичные символы, как антропос, чашу грааля, aqua vitae.

Действительно, главная тема Юнга в терминах этой Новой Эры касается проблемы противоположностей. Например, он пишет: «Если, как представляется, эоном Рыб управляет архетипический мотив враждебных братьев, то подход следующего платонического месяца, а именно Водолея, соберёт в единое созвездие проблему объединения противоположностей» (1951а: 87). По этой теме он рассматривает алхимию, в частности, как воплощение потенциала исцеления такого раскола: «нам нужно вернуться к первоначальному, живому духу, который из-за своей амбивалентности также является посредником и объединителем противоположностей, идея, которая занимала умы алхимиков на протяжении многих веков» (там же: 86).

В сноске к этому отрывку он ссылается конкретно на «Дух Меркурий». Также примечательно, что он выбрал символ змея для представления культурной трансформации или «поворотной точки великой драмы» (1951а: 256) и написал, что «как змея, меняющая свою кожу, так и старый миф должен быть одет заново в каждом обновленной эпохе, если она не потерять свой терапевтический эффект» (там же: 181). Такие идеи особенно интересны в свете его герметически вдохновленной веры в то, что эон Рыб уступал место Веку Водолея. Для него то, что ранее было теневым и подземным, выносилось на «свет дня» через его жизненный проект в кайросе[2] нового рассвета.

Подводя итог: диалог между «Духом Меркурием» и «Эоном» показал интерпретацию Меркурия как «живого мифа», проецируемого как божественный нуминус на астрологические созвездия. В эпоху Рыб мы увидели сплавленного Меркурия, включающий в себя Христа как первую «духовную» рыбу, так и антихриста как вторую рыбу «материи», но взяв на себя роль «объединяющего третьего» в качестве coniunctio, которая превратится в единый амальгаму духа-материи в кувшине водоносца в эпоху Водолея. В этой концепции «поворот Великого колеса» как прецессии равноденствий синхронизируется с алхимической трансформацией божественного образа. В этом великом повествовании эпоха Рыб и христианства считалась простой главой в эпической борьбе человеческого сознания по отношению к божественному нуминусу.

 

 

Перевод главы: Оксана Змачинская

 

[1] «Дух времени» (нем.)- прим. перев.

[2] Кайрос- греч. божество благоприятного момента, изображался лысым на затылке с волосами спереди (прим.перев.)

 

[i] Обсуждение слова «эон» см. в Jung 1984: 430; также Edinger 1999: 35 и Rowland 2005: 153-4.

[ii] Более подробное описание хронотопа см.  Rowland 2005: 142-55.

[iii] Например, в разговоре с Мигелем Серрано в 1959 году Юнг размышляет: «Вы знаете, что такое «Самость» для западного человека? Это Христос, ибо Христос - это архетип героя, представляющий высшую устремленность человека. Все это очень загадочно и порой пугает» (Serrano 1977: 56).

[iv] Возможно, стоит упомянуть, что приверженность адепта к Опусу в первую очередь может произойти через любовную рану, как «дротик страсти» Меркурия (Юнг 1943/1948: 231).

[v] Хотя Юнг не говорит об этом, тот факт, что это произошло на пороге эпохи Овна и Рыб, может быть истолкован как синхронистичность этого как микрокосмическое событие (рождение особого ребенка) и макрокосмическое событие (яркая звезда на вершине) совпали в точке большого космологического и культурного значения как рассвет Новой Эры. Благотворный Юпитер и вредоносный Сатурн соединяются в этом конкретном астрологическом месте: самом острие Новой Эры, которое сигнализирует о переходе от Эона Овна к Эону Рыб.

[vi] То есть, Эпоха Овна, овен, агнец и т.д.

[vii] См. главу 3 «Джон Ди», чтобы заглянуть в этот исторический период.

[viii] Юнг считал возможными кандидатами для первого  Лютера, Нерона и Мохаммеда (1951а: 102).

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
http://www.radarain.ru/triumfitaro
http://www.agoraconf.ru - Междисциплинарная конференция "Агора"
классические баннеры...
   счётчики