Воскресенье, 08 апреля 2018 09:40

Мэтью Мазер. Алхимический меркурий. Глава 11 Mysterium Coniunctionis

Алхимический меркурий.

Глава 11

Mysterium Coniunctionis

Mysterium Coniunctionis, на написание которой у Юнга ушло около двенадцати лет, общепризнано считается самой значительной частью его magnum opus — его «последней большой работой» (Jung 1955/1956: v). Ее тема была изначально вдохновлена эссе Кереньи о сцене эгейского празднества в Фаусте Гете и такими работами, как Химическая свадьба Розенкрейца (ibid.: xvi). Согласно фон Франц, первый черновик этой работы был завершен в 1944 г. Она добавляет, что когда увидела Юнга после болезни, он сказал: «То, что я написал в Mysterium — это правда, мне не нужно менять текст. Но я только теперь знаю, насколько реальны эти вещи» (von Franz 1966/2000: xiii).

Первоначальный черновик этой работы был, очевидно, довольно тонким томом, состоящим из «ядра основных концепций, связанных друг с другом логически, в форме гипотетической конструкции» (Heisig 1979: 108). Согласно Джеймсу Хейзигу, обильные алхимические вставки Юнга раздули первоначальный замысел до неузнаваемости: «оригинальное собрание идей почти исчезло под весом их украшений» (ibid.: 108). Хейзиг далее пишет, что «нити догадок, фактов, подозрений и гипотез все переплетены в поток кажущихся бесконечными аллюзий, которые смог бы разобрать только самый энциклопедический ум» (ibid.) И в самом деле, он отмечает, что никакого значимого развития психологии религии (кроме того, что можно найти в Aion и Ответе Иову) там найти нельзя (ibid.: 89). Потому Mysterium Coniunctionis он практически не рассматривает.

Напротив, агиографическое мнение Эдварда Эдингера заключается в том, что эта работа, вероятно, будет «основным объектом изучения на столетия» (Edinger 1955: 17). Согласно Эдингеру, Юнг здесь опосредует содержания из коллективного бессознательного: «он передает их через то, что я могу назвать только авторитетным сознанием» (ibid.: 18). Он считает, что эта работа имеет важнейшее значение: «...если рассмотреть ее в целом, в сумме вы получите крайне богатую картину анатомии индивидуации со всеми взаимосвязанными образами, рассеченными для нас» (ibid.: 20).

В своих Лекциях по Mysterium Эдингер считает «Дух Меркурия» дополнением к Mysterium Coniunctionis (Edinger 1955: 32). В конце комментария он утверждает: «Символизм духа Меркурия так важен для всех наших описаний автономной психе, и в нас, и в наших пациентах, что он должен иметь важнейшее значение для нашего сознания (ibid.: 296). Однако, несмотря на такую важность, он не занимается исключительно этой фигурой (сколько-нибудь пространно) ни в одном месте своего комментария. Его работа также в значительной степени обусловлена клиническими, а не культурными соображениями.

В общем и целом, я придерживаюсь мнения, что Хейзиг служит примером общей постюнгианской склонности обходить эту работу стороной. Действительно, относительную скудность исследований по Mysterium Coniunctionis можно отметить как любопытное упущение.[1] Вдобавок, небезынтересно указать, что в этой работе Меркурий фигурирует как самый значительный персонаж, что подтверждается изучением его индекса:

Христос: ½ страницы

Антропос: ½ страницы

Самость: ½ страницы

Меркурий: 2 страницы.

Как развитие Aion, которая была детально посвящена эре Рыб, есть искушение предположить, что эта ключевая работа совпадала (по замыслу Юнга) с приближением эры Водолея. Для подкрепления этой идеи я укажу, что в 1929 г. (и снова в 1932 г.) он «пророчил» начало Новой Эры в десятилетие 40-х годов — в то десятилетие, когда он работал над Mysterium Coniunctionis. В это десятилетие, когда прецессия равноденствий дошла до «первой звезды Водолея», он был погружен в «соединение противоположностей», которые, как предполагается, были разорваны в эру Рыб. Для Юнга, цитирующего даосскую философию, небеса и земля были разорваны по «непостижимым причинам» и «могли снова сойтись, только если мудрец восстановит Дао в себе при помощи ритуальной медитации» (1955/1956: 419). Он приравнивает такое даосское «бракосочетание неба и земли» к алхимическому mysterium coniunctionis (ibid.: 463-4).

***

Мой метод здесь заключается в том, чтобы предоставить определенные описания, сконцентрированные на уточнении роли Меркурия, каким он представлен в Mysterium Coniunctionis. Основная причина, опять-таки, заключается в том, чтобы строго придерживаться «оригинальных текстов» в свете нехватки исследований в этой конкретной области

Выбранные мной темы позволяют некоторую степень повествовательной связанности, объединенной вокруг темы Меркурия. Я начну с установления широкого мифического основания, после чего определю основные компоненты coniunctio, такие как Солнце и Луна. За этим следует их бракосочетание и последующее рождение filius philosophorum. Идея Солнца (преображение образа Бога) и Луны (возвращение женского) затем развивается, а идея coniunctio расширяется, чтобы включить в себя три coniunctio Дорна. Я закончу беглым обзором Aurora Consurgens фон Франц и окончательными выводами.

В течение всего изложения нужно держать в уме исторические обстоятельства этого десятилетия, а также личное положение Юнга. Прежде всего, в 1939 г. разразилась Вторая мировая война, закончившаяся в 1945 г. Далее, на личном уровне, Юнг был занят интенсивной умственной деятельностью с такими светилами, как Паули (физика) и Виктор Уайт (католичество). Это было десятилетие, в течение которого пострадало его здоровье, не только во время околосмертных переживаний в 1944 г., но и во время повторяющихся приступов нездоровья и утомительных недомоганий, что очевидно по многим письмам в этот период.

Алхимический миф

В главе 10 я сконцентрировался преимущественно на фигуре Меркурия в связи с Христом. В Mysterium Coniunctionis, однако, Юнг значительно расширяет сферу значений Меркурия в отношении к христианству.

В этой работе мы наталкиваемся на два изображения quarternio; одно алхимическое и одно христианское. Что касается христианского quarternio, его вертикальная ось состоит из Pater Auctor (вершина) и Spiritus Sanctus (низ), а на горизонтальной оси из Filius Salvator (слева) и Diabolus Antichristus (справа). Что касается алхимического quarternio, то на вертикальной оси Principium Mercurius (вершина) и Filius Mercurius (низ), а на горизонтальной оси Filius, Frater, Pater, Sol (слева), Filia, Soror, Mater, Luna (справа) (1955/1956: 101-2).

Они далее развиваются через установление трехчастного процесса в форме зачина, драмы и затем разрешения в том, что на поверхности кажется двумя взаимно исключающими «мифами». Для алхимического мифа начало — это зачин как Mercutius. В его развитии мы получаем Sol и Luna, которые затем ведут к окончательной цели Filius Mercurius. Для христианского мифа начало — это Auctor Pater. Он развивается в конфликт между Salvator и Diabolus и окончательную цель Paraclete или Святого Духа, связываемого с Церковью или Царством Божьим (ibid.: 103).

В христианской модели Auctor Pater — это всезнающее божество, как Бог, который создает мир и вселенную, согласно задуманному плану. Создав ее, он (по большей части) исчезает из мира, но затем появляется вновь в форме Богочеловека как Иисуса Христа: сына Божьего, сына Человеческого. В этой схеме противник Христа, дьявол, искушает человечество ко греховной жизни, которая удовлетворяет инстинктам, но ведет к проклятию в посмертии. Отдельные люди оказываются в конфликте между Христом и дьяволом. Искупление возможно через imitatio Christi, ведущее к вечной жизни в трансцендентном Царстве Небесном после смерти. Хотя человечество по сути своей отчуждено от божества, есть случаи, когда может произойти прямое переживание и наставление от Бога при исключительных обстоятельствах, таких как присутствие Бога как Святого Духа.

В алхимической модели главное божество имманентно и существует в самой ткани материи и материальности как Deus Terrenus, рассеянный (вездесущий) по природе. В своей естественной форме это гермафродитное дремлющее божество во многом бессознательно, а также скрыто для профанного сознания. Оно, как христианский Бог, скрытое божество или deus absconditus. Однако, в отличие от христианского божества, оно требует искупления через усилия алхимика. Посредством делания алхимик действенно вмешивается в эту сущность и стремится искупить ее через мучительные испытания трансформаций и успешные алхимические операции. Парадоксально, но эта сущность также направляет процесс. Если все идет хорошо, алхимик также преображается и искупляется, хотя это, очевидно, имеет второстепенную важность (1955/1956: 349).

В процессе делания изначальная гермафродитная материя как Principium Mercurius дифференцируется на половые противоположности, как Солнце и Луна (Король и Королева и т. д.), как активный и пассивный аспекты двойственности Меркурия соответственно (ibid.: 101). Посредством алхимической мистерии брака, как coniunctio, Солнце и Луна затем соединяются и порождают Filius Mercurius как камень, который сочетает Солнце и Луну в загадочном единстве.[2] Этот многоименный камень — как filius macrocosmi, filius regius, filius Mercurius и т. д. - считается спасителем натурального мира, тем самым завершая работу христианского искупителя, который был спасителем только человечества (ibid.: 34, 216).

Эти описания, намеренно упрощенные, дают представление о том, как христианская и алхимическая концепции и сходны, и различны. Следует отметить степень, в которой фигура Меркурия фигурирует в алхимическом мифе. Действительно, Юнг подчеркивает, что «делание — это … трансформация, субъектом и объектом которой является ускользающий Меркурий» (ibid.: 218).

Другое важное отличие между алхимическим и христианским «мифами» касается идеи делания как страстей. Так, согласно Юнгу, трансформации и операции над различными веществами в реторте означали для алхимика не только трансформацию божества, спящего в материи, но также соответствовали глубокой психологической и духовной трансформации адепта, которую он уподоблял страстям. Однако, эти страсти описываются иначе, чем «подражание Христу». Скорее это «точная противоположность», «спонтанный» и «невольный опыт священной [алхимической] легенды», в котором «истинный человек» как образ Христа ассимилируется его самостью. Он подчеркивает, что такие мучительные страсти «происходят не только с самим алхимиком, но и с «истинным человеком», которого [он] ощущает близ себя, в себе и в то же время в реторте» (1955/1956: 349).

Такие представления, в некоторой степени, соответствуют личному переживанию божественности у христианских мистиков через благодать «блаженной простоты» «сперматического и животворящего» Святого Духа (ibid.: 113, 375). Однако, для алхимика такая благодать имеет тонкое отличие, так как она мыслилась исходящей из природы через Меркурия в его форме spiritus vegetativus или как lumen naturae - фигура, происходящая от имманентного алхимического божества как противостоящего трансцендентному христианскому божеству (ibid.: 127). Другое ключевое отличие в глубоко женственных коннотациях алхимии. Королевское искусство, таким образом, описывается как «королева сердца алхимика, она одновременно его мать, его дочь и его возлюбленная, и в его сердце и его аллегориях разыгрывается драма его собственной души и его процесса индивидуации» (ibid.: 381).

***

Теперь я рассмотрю алхимический quarternio и трехчастный процесс, обратившись к главным действующим лицам этой драмы как Солнцу, Луне и Меркурию и их «магическим соответствиям».

Солнце, Луна и магические соответствия

В средневековой алхимии «магическое соответствия» относятся к идее симпатий между уровнями естественного и сверхъестественного мира. Прежде всего это миры неорганический, человеческий, небесный и божественный (1955/1956: 184). В таком мировоззрении, например, элемент золото соответствует солнцу, королю, аспектам человеческой психики и Богу.[3] В Mysterium Coniunctionis два набора магических соответствий, играющих значительную роль, включают в себя:

Сера — Солнце — Король (мужское)

Соль — Луна — Королева (женское)

В каждом случае алхимическое вещество (Сера, Соль) соответствует небесному телу (Солнце, Луна) и царственной фигуре (Король, Королева). Они также представлены как противоположности, с включением Меркурия, следующим образом:

Сера — Ртуть (Меркурий) — Соль

Солнце — Меркурий — Луна

Король — Меркурий — Королева

В этих схемах фигура Меркурия играет центральную и опосредующую роль. Как уже обсуждалось, эта фигура появляется как первоначальное алхимическое «вещество», как загадочный гермафродитный Principium Mercurius, который затем дифференцируется на активную часть как красное-сера-Солнце-Король и пассивную как белое-Соль-Луна-Королева.

Юнг амплифицирует каждую из них обильным алхимическим материалом. Он открывает, что каждое вещество через проявление уникальных качеств также разделяет множество свойств. Склонность считать серу и соль как взаимно исключающие противоположности, например, показывается как несоответствующая фактам. Каждое из них выказывает утонченную сложность и имеет врожденные сходства со своей так называемой противоположностью, напоминая о китайском символе Инь-Ян. Для Юнга важнейшее значение имеет то, что алхимия — это бессознательная компенсация чрезмерно рационалистического взгляда на мир: «вечные образы далеки от непротиворечивого смысла» (1955/1956: 333).

Несмотря на богатую двусмысленность таких концепций, как Соль, Меркурий и Сера, есть, тем не менее, отчетливая склонность к относительно специфическим смыслам.

Бракосочетание Солнца и Луны

Солнце и Луна, как активный и пассивный аспекты Меркурия, дифференцируются из первоначальной «гермафродитной материи» - Principium Mercurius. Бракосочетание мужского-духа как Солнца и женского-материи как Луны, как coniunctio, считалось Юнгом «центральной идеей» алхимии (1955/1956: 89, 457). Это бракосочетание, по его словам, происходило в «третьем», которое было общностью обоих светил: «Mercurius masculinus и Mercurius foemineus соединяются в Mercurialis menstrualis и через него, который суть «вода» (ibid.: 462).

Юнг выражает ту же идею в алхимическом мифе, в котором первоначально единый мир (unus mundus) разделяется на два мира небес (духа) и земли (инстинкта), и это разделение, очевидно, необходимо для воплощения потенциального unus mundus в реальность как «десять тысяч вещей» эмпирического мира (ibid.) В этом бинере духа-инстинкта лежит вездесущая и скрытая «третья вещь», сопричастная обеим природам и способная восстановить раскол посредством «святого супружества». Алхимически эта «третья вещь» как Меркурий — это загадочный и парадоксальный «флюид», катализирующий любовные отношения как «сладкий аромат Святого Духа», духовная вода, aqua permanens, aqua aeris (воздушная вода) и т. д. Как среда, в которой происходит coniunctio Солнца и Луны, это чудесное море, которое «смягчает и соединяет противоположности» (1955/1956: 461-462).

Посредством магических соответствий coniunctio сочетается на разных уровнях существования. Они включают в себя: вещества в реторте; Солнце и Луну»; небеса и землю; короля и королеву; души алхимика и его soror mystica. Само coniunctio также требует набор образов, чтобы ухватить его разнообразные грани как процесса, в котором «крайние противоположности соединяются» (ibid.: 166). «Спагирический брак», таким образом, выражается не только как эротический, но и как напряжение противоположностей. Например, в одной версии мы читаем о женщине, которую преследует «седой, крылатый, итифаллический старик. Его зовут … Сияющий Свет … а она — Темная Вода» (ibid.: 149). В другой мы слышим о нем как о борьбе крылатых и бескрылых птиц или драконов (ibid.: 117, 151). Иначе это совокупление или борьба «кобеля и суки» или «петуха и курицы» (ibid.: 29, 147). Более глубоко, это также «бракосочетание неба и земли» (ibid.: 419). Менее загадочно, Юнг описывает его как «архетипическую драму», в которой «сталкиваются древнейшие человеческие эмоции», и как «моральную задачу … привести женский, материнский фон мужской психики, охваченный страстями, в гармонию с принципом духа — воистину геркулесовы труды» (ibid.: 41). В сущности, он отмечает, что алхимики опирались на большое количество вариантов темы heiros gamos в своих попытках «выразить почти непостижимую природу мистерии» (ibid.: 470). Несмотря на эти различные мотивы coniunctio, чаще всего Юнг цитирует мотив Солнца и Луны, включая их магические соответствия, соединяющихся в растворяющей ванне до состояния, подобного химическому «динамического равновесия» (ibid.: 24).

Этот мотив амплифицируется мифическим образом Габриция, растворяющегося на атомы в объятиях своей сестры-жены Бейи. Юнг далее описывает такой смертный опыт в терминах «гистолиза в состоянии куколки», тем самым отождествляя coniunctio с ключевым образом таинства преображения как гусеницы-куколки-бабочки (1955/1956: 272, 283). В другом месте он амплифицирует, пользуясь христианской иконографией, в которой Луна (как Дева и/или Церковь как Мать-возлюбленная) несет разрушившегося Короля Солнце (как христианскую доминанту) в своем теле, так что они вместе образуют «единый однородный раствор» (ibid.: 315).

Юнг продолжает, отмечая, что в состоянии гистолиза «scintillulae сливаются, чтобы образовать золото» или «рыбьи глаза — это крошечные искорки-души, из которых образуется сияющая фигура filius» (1955/1956: 53). В сущности, «транссознательный процесс» как единство сознания и бессознательного порождает зародыш как гомункул или lapis (ibid.: 272, 381). Он добавляет, что такое явление нельзя постигнуть рационально, так как, по определению, «бессознательное бессознательно, и потому не может быть ни охвачено умом, ни постигнуто» (ibid.: 381). Следовательно, он придерживается того мнения, что такие вещи должны оставаться «тайной королевы» или «секретом искусства» (ibid.: 381).

***

Мы должны помнить, что coniunctio Солнца и Луны включает в себя все магические соответствия, указанные в предыдущем разделе. Для Юнга это единство определенно имеет внутрипсихический фактор, хотя он также допускает возможность его внешней реальности (1955/1956: 300). Если мы подключим идею синхронистичности как совпадения псизики с миром или эго с бессознательным, тогда идея coniunctio и рождения lapis как «сущности», созданной через изнурительное делание заводит нас на интересную гипотетическую территорию!

Рождение “filius philosophorum”

Юнг пишет, что «обычно» lapis — это дитя coniunctio Солнца и Луны и потому «lapis точно соответствует психологической идее самости, продукта сознания и бессознательного (1955/1956: 371). Алхимически двойственность Меркурия (эго-сознания как Солнца и бессознательного как Луны) тем самым исчезает в единстве камня (ibid.: 79). Можно сказать, что lapis интегрирует своих родителей Солнце и Луну в собственную сущность и тем самым рождает своих родителей как возрожденное единство.

Рождение lapis, совпадающее с такими природными событиями, как землетрясение или затмение, также оживляет представление о нем как о filius macrocosmi (сын мира). Как mysterium coniunctionis, эта сущность соединяет в себе не только неорганическую (камень), но и человеческую форму как юношу или гермафродита (1955/1956: 227-8). Среди его магических свойств нерушимость, еда бессмертия (eibus immortalis), способность бесконечно приумножаться и так далее (ibid.: 372-3). В самом деле, он также описан как «Anthroparion, король гоблинов, слуга, состоящий при адепте во время его работы и помогающий врачу исцелять. Эта сущность восходит и нисходит и соединяет Низ с Верхом, обретая новую силу, которая переносит свое действие в повседневную жизнь» (ibid.: 227-8). В сущности, это было алхимическое рождение целостного человека: «этот «Человек», будучи неописуемым, представляет собой интуитивный или «мистический» опыт» (ibid.: 171). Нуминозность таких переживаний, согласно Юнгу, также вынуждала алхимиков описывать lapis в превосходных терминах, прежде всего устанавливая параллель lapis — Христос и, конкретнее, отождествляя его с Мессией во втором пришествии (ibid.: прим. 158, 318). Более загадочно, он описывает lapis как «легендарную сущность космических пропорций, которая превосходит человеческое понимание» (ibid.: 63).

Что важно, здесь lapis не заменяет образ Христа, а скорее завершает и обновляет его (1955/1956: 361). Говоря немного иначе: «символ камня, несмотря на аналогию с Христом, содержит элемент, который не может быть примирен с чисто духовными положениями о христианстве» (ibid.: 450).

Lapis, таким образом, встает в один ряд с его концепцией самости, будучи реализованным в процессе индивидуации и единения сознания с бессознательным посредством трансцендентной функции. В сущности, «он наполовину физический, наполовину метафизический продукт, психологический символ, выражающий нечто, созданное человеком и, однако, превосходящее его (ibid.: 454).

***

Приведенные выше описания — это развитие «алхимического мифа» Юнга (по сравнению с главой 4). Первоначальная «гермафродитная субстанция» дифференцируется на Солнце и Луну (с их магическими соответствиями) и воссоединяется в coniunctio, чтобы дать жизнь filius philosophorum.

Теперь я обращусь к этим темам, определив культурную проблематику, появляющуюся в Mysterium Coniunctionis. Она включает в себя трансформацию западного образа бога, отсутствующее женское и идею о трех coniunctio Дорна. После этого я кратко рассмотрю Aurora Consurgens.

Трансформация образа бога

Идея о стареющим и больном божестве, нуждающемся в трансформации и обновлении, играет значительную роль в Mysterium Coniunctionis. Для Юнга это вечное явление в человеческой культуре с доисторических времен в том смысле, что «представления и определения Бога у человека следовали одно за другим калейдоскопически в течение тысячелетий» (1955/1956: 367).

Здесь термины «Бог» и «король» смешиваются по смыслу. Король означает более земное воплощение «Бога» как мифического Богочеловека. Более того, для Юнга образ короля — это «носитель мифа … формул коллективного бессознательного» (ibid.: 258) с силой, характерной для символа, для оживления психики посредством дающей жизнь «пневмы» (ibid.: 264). Такой архетипический образ для него не статичен, а скорее «означает динамический процесс, в котором человеческий носитель мистерии включается в таинственную драму воплощения Бога» (ibid.: 265). Такой «динамический процесс» должен обыкновенно включать в себя обновление больного короля посредством мистерии алхимической трансформации (которая включает в себя такие ерты, как смерть, heiros gamos и перерождение) к возрожденной форме, обладающей нерушимостью и целостностью (ibid.: 266).

Алхимически, в связи с христианством, это соответствует идее о «поврежденной загадочной субстанции», тонущем короле и сыне-искупителе как filius, который представляет собой обновление. В легендах о Граале это мотив больного короля и его искупителя в виде Парсифаля (ibid.: 280-1). Для Юнга это также мотив, присущий самому христианству в форме «фигуральных легенд Церкви», в которых христианское божество как «бородатый старик» почиталось в Христе как возрожденный Сын (ibid.: 281). Он также добавляет, что идея Яхве как гневного senex, преображающегося в Бога Любви как puer в Новом Завете, не только защищалась алхимиками, но в нее также верили в церковных кругах (ibid.: 361).

По мнению Юнга, божество, персонифицированное как царь, в алхимии и легендах о Граале представляет собой символ религиозной коллективной доминанты — христианства (в средние века и далее) — находящийся в болезненном состоянии, в кризисе и необходимости в трансформации и обновлении (ibid.: 280-2, 360). Для него средневековый человек, «и близко не осознававший эту проблему», стремился разрешить ее через бессознательные проекции, такие как в алхимии (ibid.: 360). С этой точки зрения «король» алхимика был, таким образом, самим Богом, который состарился и обновлялся как их священный и загадочный filius philosophorum посредством искусства (ibid.: 367). В самом деле, размах проблемы для Юнга через несколько столетий был таким, что она «едва ли может быть постигнута сегодня — вот почему психологическая интерпретация Единого, filius regius, сталкивается с огромными трудностями» (ibid.: 360).

Более того, для него необходимость в обновлении стареющего бога тем сильнее и травматичнее, чем больше она осознанно отрицается, как в случае с христианством, которое упрямо придерживается догмы (ibid.: 282, 325). Для других, разочаровавшихся в христианской доминанте, такое обновление желанно как освобождение и оживление (ibid.: 325). Алхимически обе точки зрения представлены в такой образности, как тонущий, расчлененный или поглощенный король и, позитивно, как экстаз в завершении химической свадьбы. Таким образом, плавка металлов или растворение металлов в кислоте и переработка в новую смесь предоставляет метафоры для оживления и обновления таких доминант (ibid.: 325, 347). Обновление короля посредством «ванны, в которую все планеты изливают свои «влияния» … выражает идею, что доминанта, зачахнувшая с годами, нуждается в поддержке и влиянии тех вспомогательных светил для своего укрепления и обновления» (ibid.: 358-9). Таким образом, король перерождается и переживает прославление, описываемый различно как «чудо мира» и далее как «самый избранный, утонченный, чистый и благородный» и так далее (ibid.: 328). Психологически Юнг интерпретирует это как создание новой доминанты сознания (ibid.: 355). В такой образности мы получае представление об идее христианского «короля», который расплавляется и растворяется, а также обновляется посредством «регрессии» в языческий политеизм.

Так, для Юнга, хотя подобные стимулы к обновлению могут найти творческое выражение у отдельных визионеров, чувствительных к архетипической динамике, подобных средневековому алхимику, их трансформативное воздействие на общество может проявиться только «когда для этого придет время» (ibid.: 308).

Применительно к аналитической психологии и микрокосму психики «больной король» может обыкновенно обозначать кризис среднего возраста, в котором доминанты сознания начинают колебаться, ранние намеки на что могут найти отражение и предвестие в сновидениях (ibid.: 358, 359, 368). Обновление короля, таким образом, соответствует спуску эго-сознания в бессознательное.[4] В частности, Юнг подчеркивает «архетип брачного союза» как средство, при помощи которого бессознательное разрешает противоречивость (ibid.: 81). Таким образом, больной король, пройдя испытания, в конечном счете достигает перерождения как новая целостность, соединяющая сознание и бессознательное, символизируемая сыном как filius (ibid.: 369).

В таком изображении обновленной доминанты есть парадоксальное единство противоположностей, включающих в себя короля и королеву как смешение света с тьмой, грязного с чистым и так далее, в жизнеутверждающей целостности, в которой «сама мудрость [может] … устроить свое празднество» (ibid.: 334).

Возвращение женского

В главе 9 я упоминал, как Юнг дополнил христианскую тринитарную формулу, включив в нее как четвертое Меркурия в форме «Марии или дьявола». Здесь я подчеркнул его идею трансформации образа бога, в которой христианское мировоззрение изображается находящимся под мощным давлением — прообразом этой ситуации, предположительно, служит алхимический «король в кризисе», В этом контексте католическое Успение Марии в 1950 г. было для него важнейшим событием, которое, наконец, утвердило архетипическую истину; то есть образ бога как четверицы, которая, наконец, включила в себя «нумен женского божества» (1955/1956: 186, 469). Для него это явление также послужило сигналом священного или архетипического брака как heiros gamos мужского духа с женской материей (ibid.: 244). В широкой картине его мышления это было важное движение к обновлению христианского образа Бога, синхронистичное с началом нового платонического эона. Он также поместил успение Марии в более раннюю алхимическую область идей, которые обнаруживаются, например, в таких образах, как Пандора Рейснера (Рисунок 11.1). Коронация Марии находит здесь параллель в освобождении «чудовища» из материи, описываемого также как anima mundi и filius macrocosmi (ibid.: 188). Он также ссылается на это существо в Пандоре Рейслина как на «восставшего Изначального Человека, который и есть космос» (ibid.: 317).

Юнг продолжает, утверждая, что образ также содержит в себе «великую тайну», поскольку успение, включая в себя материю, приносит с собой «князя мира сего» как дьявола. Успение Марии, таким образом, включает в себя, по его мнению, сложный нюанс как драму искупления, в которой раскол Христос-дьявол находит свое разрешение. Дьявол здесь представлен как более темная сторона двойственности Меркурия (1955/1956: 188).[5]

Более того, связь Марии с Церковью и ее паствой (на земле) означает, что Успение, рассматриваемое как священный брак, соединяет паству с христианским небесным божеством и потому представляет собой, для Юнга, возвращение Царства Небесного на земле (ibid.: 317). Если мы расширим значение Марии, чтобы включить основные алхимические отождествления, такие как Luna — Sophia — Sapientia Dei — anima mundi, фактически, женскую половину Меркурия (ibid.: 322), то получим лучшее представление о том, что он пытался сообщить. Успение как божественный heiros gamos, таким образом, соединяет короля Солнце с королевой Луной - «отпирание рая» или «пришествия Царства Бога на земле» (ibid.: 317). Это приносит с собой множество значений, которые он отождествляет с этими образами: психика и материя, трансцендентное и имманентное, небо и земля, мужское и женское, христианское и языческое, сознание и бессознательное и т. д. Это брак, за которым следует рождение spiritus mercurialis как ребенка солнца-луны, гомункула и т. д.


Рисунок 11.1: Извлечение Меркурия; Reusner, Pandora, 1582, p. 253

В том же месте Юнг далее пишет, что «в психологическом смысле Меркурий представляет собой бессознательное, ведь оно во всех своих обличьях тот «дух», который ближе всего стоит к органической материи и имеет все парадоксальные качества, приписываемые Меркурию» (1955/1956: 491) Психологически «извлечение Меркурия» как искупление женского нумена (как Марии и ее алхимических коннотаций), таким образом, интерпретируется как достижимое «через усилия делания» (ibid.: 322). Его эквивалентом для делания, конечно, будет концепция индивидуации с упором на роль анимы, по крайней мере, в этом контексте. Успение Марии как коронация, прославление и брак, таким образом, интерпретируется им психологически как coincidentia oppositorum, вследствие чего сознание и бессознательное соединяются в мистическом браке (ibid.: 380).

Юнг видел в этом возможность renovatio как интегрирование догматическим христианством его мистического другого. В этом контексте он пишет, что «возрожденная доминанта также приводит corpus mysticum человечества (Ecclesia как Луна) к славной реальности» (1955/1956: 372). Следуя алхимической драме, heiros gamos христианской догмы как Солнце и ее corpus mysticum как Луна порождает «третью вещь» как солнечного и лунного ребенка в форме filius philosophorum или Mercurius-lapis. Для алхимиков, по мнению Юнга, это также влекло за собой либо познание «Бога в природе», интегрированного в Церковь как перерождение догмы, либо, более еретически, как облечение природы «мистическим значением, чей загадочный свет затмевает великолепные непостижимости церковного церемониала» (ibid.: 326).

Три coniunctio Дорна[6]

Coniunctio, представленное прежде как брак Солнца и Луны или Короля и Королевы, находит свое дальнейшее прояснение в последней части Mysterium Coniunctionis. Здесь мы читаем о трех coniunctio как различных стадиях мистического путешествия. В этой форме Меркурий, посредством небесного путешествия и возвращения к земле, по его словам, соединяет силы Верха и Низа, и тем самым осуществляет мистический брак Небес и Земли (1955/1956: 16). В этом действии божество, прежде разделенное на противоположности, восстанавливается к его первоначальному единству (ibid.: 23). Меркурий, в частности, занимает центральную роль в этом «мистическом путешествии».

Первое coniunctio

Первому coiniunctio предшествует полуживотное состояние бессознательности как «неразрывное переплетение души с телом» в unio naturalis (1955/1956: 488-9). Отделение этой «закованной в цепи души» от тела связано с первым coniunctio.

В этом coniunctio, unio mentalis, душа оставляет тело, чтобы соединиться с духом. В сущности, ушедшая душа оставляет за собой тело как труп, чтобы соединиться с духом, после чего переживает «божественный наплыв» (ibid.: 473). Здесь, цитируя Дорна и Лейбница соответственно, дух описывается как «дыхало [spiraculum] вечной жизни», своего рода «окно в вечность» (ibid.: 470-1). Это цель духовной дисциплины, при которой ум преодолевает свою инстинктивную животную природу с дальнейшей целью визуализации самости «как «окна» в вечность» (ibid.: 535, 542).

Согласно Юнгу, unio mentalis соответствует цели христианства в его поиске духовного положения и победы над телесными желаниями. Столетнее христианское стремление, таким образом, для него в «отделении психических противоположностей» как духа и инстинкта в unio mentalis (ibid.: 475, 524-5).

Второе coniunctio

Второе coniunctio влечет за собой возвращение души-духа для оживления «мертвого тела» и, таким образом, воплощения чистого сознания, обретенного после первого coniunctio, обратно в феноменальный мир — это процесс, представленный как «химическая свадьба». Такое переживание требует повторного вовлечения в инстинктивную природу и страсти по мере возвращения души к ее «естественным склонностям», но теперь под духовным контролем сознания, который оно обрело в unio mentalis (1955/1956: 475).

Более утонченно, второе coniunctio для Дорна — это дух-душа, объединяющийся с космическим imago Dei как «тайная истина», скрытая в материальности или физиологии тела. Посредством различных чувственных магических процедур, призывающих дух-душу unio mentalis обратно в телесный imago Dei, проявление души-духа становится воплощенным в тонком, небесном, «цвета неба», флюиде, caelum. Такая магическая процедура для адепта оказывается проявлением «потенциального мира» как «ничто иное, как Царство Небесное на земле» (ibid.: 487, 478-9, 531-2, 542-3). Caelum далее описывается как «сама сущность тела, нерушимая и потому чистая и вечная субстанция, corpus glorificatum, способная или достойная единения с unio mentalis» (ibid.: 542-3).

В терминах аналитической психологии все это влечет за собой трудную задачу действительного применения понимания и нуминозного опыта самости как парадоксальной целостности, исходящей от первого coniunctio через анализ (включая работу с мандалами), в контексте живого опыта (1955/1956: 476, 528, 531-2). В самом деле, «ускользающий Меркурий» тут появится как ставший полностью преображенным, таким, что «пережитый центр оказывается spiritus rector повседневной жизни» (ibid.: 544).

Второе coniunctio, по его словам, как оживление тела также отзывается в значительном культурном движении, напоминающем о средневековых correspondentia. Значение тела здесь выходит за рамки человеческой формы (и реторты), чтобы включить в себя мир природы. Трансцендентное божество возвращается, чтобы оживить мертвый (расколдованный) мир природы, что находит себе выражение в алхимической очарованности numinosum материи. В этой схеме Христос (представляющий unio mentalis) «обручается» с Imago Dei в материи, что порождает lapis во втором coniunctio. Здесь важно помнить об алхимической идее lapis, воплощенной в образе Христа.

В сущности, дух и материя воссоединяются как «синтез психических противоположностей» в химической свадьбе (если пользоваться специальным символическим образом). Говоря иначе: имманентный дух материи (Низ) возгоняется, чтобы обручиться с нисходящим и конкретизирующимся духом небес (Верх) в процессе взаимной трансформации (1955/1956: 451, 536). Этот синтез разрешается в «третьей вещи», такой как в образе жидкого caelum или каменного lapis как «трансцендентной сущности, которая может быть описана только парадоксами» (ibid.: 536). Аналогия ему — это filius philosophorum как тот перерожденный и преображенный Меркурий — этот «парадокс par excellence» (ibid.: 43-4). Для алхимиков он представлял собой цель, как успешное создание камня (ibid.: 533). Для Юнга второе coniunctio было, таким образом, целью средневековой алхимии, воспринятой как прогресс в развитии и как исцеление больного христианства.

Третье coniunctio

Юнг, вслед за алхимиков Дорном, также рассуждал о третьем и окончательном coniunctio: соединении с unun mundus. В этом соединении дух-душа-тело теперь сливаются с универсальной основой бытия.

Он приводит множество описаний в попытке выразить концепцию unus mundus. Будучи «единым миром», он описывается различно как потенциальный мир первого дня творения; вечная Основа всего эмпирического бытия; надличностный атман; по сути своей одухотворенная материя; трансцендентный психофизический фон; скрытое единство эмпирического мира; и скрытая единая природа тела и психики (1955/1956: 534, 535, 537, 538).

В этих описаниях сближается то, что мы обычно считаем противоположностями психики и материи. Хотя упор здесь не на эмпирическом мире множественности или эго-мире восприятий, а скорее на скрытой единой психофизической основе. Юнг использует притчу Платона о пещере для амплификации: тени, которые мы видим на стене пещеры, уподобляются нашей эмпирической реальности (ibid.: 538). В этом смысле unus mundus рассматривается как «скрытый» или бессознательны, но, в другом смысле, как модальность, которую мы можем описать как «более реальную, чем реальность», или, возможно, как духовную реальность мистика. Единство с unus mundus в третьем coniunctio, таким образом, описывается Юнгом как mysterium coniunctionis и как новый синтез, характеризуемый «многими далеко идущими переменами в сознании» (ibid.: 539).

Aurora Consurgens

И Юнг, и фон Франц бережно защищали точку зрения, что изначальная Aurora Consurgens была записью визионерского опыта Фомы Аквинского во время околосмертного опыта и, возмонжо, на его смертном одре (von Franz 1966/2000: 428-30). Фон Франц, рассуждая об околосмертных видениях Юнга в 1944 г., далее комментировала: «Разве не может быть так, что св. Фома Аквинский тоже только на смертном одре, когда Песнь Песней пришла ему на память, пережил, насколько реальна Мудрость и единство с ней?» (ibid.: xiii).

Для Юнга оригинальный текст Aurora Consurgens представлял собой пример того, как средневековое христианское мировоззрение нашло общий язык с алхимией в тринадцатом столетии (1955/1956: xvi). В этом контексте фон Франц отмечает, что Аквинат после целой жизни погружения в христианское мировоззрение, пережил наплыв компенсаторного символического материала из бессознательного (von Franz 1966|2000: 322). Для нее это вторжение может быть понято при помощи ключа алхимического символизма, как «сокровище учения», которое «сокрыто во тьме материи» и которое появляется как «дар Святого Духа», в котором мудрость Софии (как анимы) действует психопомпом к Богу (ibid.: 186-7, 194). Что важно, фон Франц отмечает, что автор, входя в посмертную землю, наблюдает в Святая Святых «не Божественность, а mysterium coniunctionis солнца и луны» (ibid.: 320).

Фон Франц далее отмечает, что Аквинат, очевидно, умер, созерцая Бога в экстатическом видении, пока разгоралась заря (von Franz 1966/2000: 438-9). В самом деле, Aurora Consurgens означает «восходящая заря». Она связывает эту фразу с «моментом мистического единства с Богом» (ibid.: 205) и, психологически, со «светоносностью бессознательного» (ibid.: 204). Эта тема, воскрешенная как часть Mysterium Coniunctionis, также несет с собой нюансы рождения нового платонического месяца.

Особенно значительная фигура в видениях — это Суламифь как темная, женская сторона Бога. Фон Франц связывает эту фигуру с Мудростью как anima mundi, имманентная материи, которая входит в сознание автора как анима, чтобы совершить coniunctio, приводящее к рождению ребенка Солнца-Луны в будущем как lapis philosophorum (ibid.: 212). Это женское божество, таким образом, описывается как «дружелюбное человеку» с намерением, чтобы «обычный человек» стал местом, избранным для рождения Бога, в котором темная и светлая стороны находят свое выражение (ibid.: 233-4). Так, автор, на некоторое время, возносится до мужчины-партнера Мудрости как «Царь Славы» в mysterium coniunctionis (ibid.: 359). Схожим образом, автор также описывает переживание инфляционных отождествлений с ребенком этого союза как filius philosophorum (ibid.: 356). Позже, однако, его роль смещается к более скромной роли простого «гостя на празднестве» (ibid.: 359).

Фон Франц отмечает умиротворяющий эффект таких видений в их способности сообщать чувство бессмертия (ibid.: 338). Она далее сравнивает эти переживания с третьим coniunctio Дорна: «после того, как самость была пережита божественным центром внутри психики, этот опыт расширяется до чувства единства со всем космосом» (ibid.: 340). Далее мы получаем представление о прославлении «Богочеловека» в идее lapis как бого-человеческой фигуры (ibid.: 354).

В целом, видения автора рассматриваются фон Франц как сжатое делание, в котором скрытый, материальный, женский аспект Бога, «заточенного в материи» искупляется и обручается с проявленным, мужским божеством посредством алхимического труда (ibid.: 242). Из этого союза рождается загадочный lapis philosophorum как преображенный Меркурий. В сущности, она полагает, что автор (поднаторевший в алхимической традиции) прошел полный процесс индивидуации посредством этих важнейших видений (ibid.: 403-4). Соответственно, для фон Франц видения имеют значение не только из-за их возраста, но в перспективе как разрешение проблематики христианства.

Комментарий

Подводя итог позиции Юнга, мы можем сказать, что, по его мнению, христианское мировоззрение утратило свою взаимозависимую связь с инстинктом, что привело к опасному расколу между духом и хтоническим. Дух конкретизировался в систему верований, отягощенную догматизмом и находящуюся в разногласии с инстинктом. Однако, он оптимистично полагает это «разделение психических противоположностей» присущим самому эволюционному процессу, посредством чего разделение создает энергетическое напряжение, усиливающее дифференциацию сознания. Однако, он видит проблему, когда такое разделение приводит к крайней и опасной поляризации, приводящей к энантиодромном исправлении в пользу противоположного движения как «синтеза психических противоположностей». Для него такое движение уже было возвещено в средневековом алхимическом мировоззрении как озабоченности, сконцентрированной на союзе противоположностей, воплощенном в их символизме coniunctio. Он придерживался того мнения, что христианство должно более открыто интегрироваться с таким мировоззрением, чтобы обновить и исцелить себя. В сущности, оно должно было воссоединить дух и инстинкт в относительно гармоничной и взаимозависимой регуляторной системе, в новом ритуале, который также воссоединяет посредством анамнезиса с изначальной целостностью космической и божественной тождественности — с anthropos как архетипом человека (1955/1956: 418-20). В этом смысле мы можем сказать, что, по его мнению, алхимия содержала ключ к обновлению и возрождению христианского мировоззрения.

В этом свете религиозная доминанта западных наций в форме патриархального христианского божества нуждалась в обновлении. В алхимической аллегории больной король должен быть «растворен», «искалечен», «поглощен» и т. д. до того, как претерпит трансформацию и перерождение как filius philosophorum (сын философов); в сущности, это образ, включающий в себя «загадочное соединение противоположностей». Отвергнутые женские, хтонические аспекты божества и холистичное мировоззрение, включающее в себя мир природы, найдет искупление в этом новом сплаве большей целостности. Что важно, это также включает в себя реинтеграцию всего того, что опасно подавлялось в христианском эоне Рыб, например, язычески ориентированное мировоззрение.

В этом контексте первое coniunctio Дорна может рассматриваться как воссоединение «раскола противоположностей» (психика-инстинкт) в первой рыбе эона Рыб. Его второе coniunctio тогда будет союзом второй рыбы (материя) с первой (духовная рыба), начавшемся в середине эона и исполненном в Граале грядущей эры Водолея — тема, подтвержденная прецессией через астрологического Пегаса как еще одного символа coniunctio инстинкта и духа. Третье coniunctio тогда может считаться визионерским опытом «холистического Грааля» еще более полного единства духа и материи, предуказанного символами эры Водолея.

Тема «синтеза психических противоположностей» также переносится на культурный дух миротворчества. Здесь я вспоминаю, что Меркурий приводит две переплетенных «яростных» змеи кадуцея к согласию (ibid.: 229). Так, при отождествлении одной «золотой змеи» с христианским духом вторая, «серебряная змея» будет представлять собой языческий дух и мистическое женское. В этой схеме обновление христианства представляет как обручение его с Другим, включающим языческого «противника». Посредством алхимического мистического брака духи сочетаются и порождают обновленную форму с «двуединой природой». Схожим образом кадуцей можно считать образом, соединяющим солнечную религию (христианское мировоззрение) с лунной религией (мусульманское мировоззрение) — см «Семинары по анализу сновидений» (Jung 1984: 321-435).

В этом свете из коллективного бессознательного начинает проявляться новая культурная доминанта, которая находила свое раннее выражение у некоторых визионеров средневековой алхимии и которая теперь оформляется через таких посредников, как magnum opus Юнга в культурном ландшафте нового платонического эона. В этом контексте я утверждаю, что одним из намерений Юнга в Mysterium Coniunctionis было вызвать в читателе через призывание символов подобный алхимическому процесс трансформации — как «погружение в ртуть», как «высшую мистерию Всей работы» (Fugulus, цит. по Giegerich 1999: 137), - в котором фигура Меркурия действует как посредник, скрепляющий множество противоположностей и разрушающий рационализм читателя, тем самым открывая его гнозису откровения.

В целом, оказывается, что в Mysterium Coniunctionis Юнг стремился выразить renovatio христианского образа Бога не только как его пограничной психологической теории (встроенной в его аналитическую психологию), но и, более амбициозно, в самой ткани главенствующего христианского «мифа». Для него разделение психических противоположностей эона Рыб как двойственного знака (две рыбы) теперь претерпевает исцеление в синтезе противоположностей в едином и граале-подобном образе Водолея.

В этой возвышенной драме фигура алхимического Меркурия занимает центральное место и как метафора трансформации, и как образ целостности, и как новая культурная доминанта filius philosophorum, появляющаяся из хаоса культурного разрыва и обновления — в сущности, как важнейшая трансцендентная функция, способная на исцеление и обновление больного христианства.[7]

Примечания

1. Несмотря на это, многие юнгианское работы часто цитируют и обсуждают аспекты Mysterium Coniunctionis (например, Hillman 2019, Grinnell 1973/1989).

2. Эта основная трансформация образует подзаголовок Mysterium Coniunctionis — разделение и синтез психических противоположностей.

3. Событие, включающее в себя солнце, такое как затмение, таким образом считается благоприятным временем для «царя» и имеет отношение к вещественному золоту в алхимической реторте и божественному золоту как Божеству.

4. Здесь мы должны помнить, что бессознательное, по Юнгу, представляет собой не только хаотическую противоречивость из-за своего «гермафродитизма», но также содержит оживляющие качества, обладающие способностью к «спонтанному и автохтонному вопроизведению» (1955/1956: 177).

5. Если будем считать образ Пандоры как прообраз догматического включения матери Бога в христианскую догматику в католической Церкви, тогда грядущим событием окажется появление spiritus mercurialis в коллективном бессознательном, по крайней мере, в алхимическом мировоззрении, как изображенном на этом рисунке.

6. См. Хиллмана, который связывает цветовой символизм с coniunctio (Hillman 2010: 154ff). См. также дальнейшие рассуждения у Эдингера (Edinger 1995: 275ff).

7. См. фон Франц: «Меркурий — это трансцендентная функция, которая в алхимии служит мостом. … Он дух бессознательного. … Он соединяет противоположности» (von Franz 1997: 184).

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
http://www.radarain.ru/triumfitaro
http://www.agoraconf.ru - Междисциплинарная конференция "Агора"
классические баннеры...
   счётчики