Понедельник, 11 мая 2015 18:58

Альфред Риби Поиск Истоков: К.Г.Юнг и гностическая традиция Предисловие

Альфред Риби

Поиск Истоков: К.Г.Юнг и гностическая традиция

Предисловие Лэнса С. Оуэнса

Те, кто не может понять эту речь, не должны тревожить ею свои сердца. Поскольку до тех пор, пока человек не сравняется с этой истиной, он не поймет этой речи. Поскольку это – несокрытая истина, идущая напрямую из сердца Бога

Мейстер Экхарт

Введение к английскому изданию

Выдающийся исследователь гностицизма Жиль Киспель однажды начал свою лекцию со слов «О гностицизме говорить трудно». Мне бы хотелось добавить к этому утверждению «А еще труднее понимать гностицизм». Итак, имейте ввиду, эту книгу тяжело читать, и, возможно, это не та книга, которую следует брать для повседневного чтения перед сном. Она потребует вашего полного внимания и весь ваш разум. Но если вы отдадитесь ей, она откроет перед вами новый духовный мир и новое измерение души.

Оригинальное немецкое издание этого исследования было озаглавлено как Die Suche nach den eigenen Wurzeln и опубликовано в 1999 году издательством Peter Lang. Благодаря щедрой финансовой поддержке Джудит Харрис и Тони Вулфсона, Дон Рено впоследствии подготовил английский перевод. Однако, после всего этого не удалось найти издателя, заинтересованного в английском варианте издании; те, что имели дело с книгами, связанными с исследованием юнгианства, посчитали, что книга «слишком научна»(цитата одного из издателей) для их аудитории. Поэтому она дожидалась своего времени.

Разумеется, это сложная и «научная» книга. Но, с другой стороны, тема гностицизма и К.Г.Юнга требует осторожного обращения. На создание этой работы меня побудила настойчивость моего старого друга Жиля Киспеля, известного ученого, который — с персональной поддержкой Юнга и финансовым содействием, полученным через институт К.Г.Юнга — создал и адаптировал первую публикацию гностических текстов, обнаруженных в библиотеке Наг-Хаммади. Киспель познакомил меня с учеными, занимающимися исследованиями гностицизма, в частности с теми, что работали с гностическими текстами, найденными в Наг-Хаммади. Итак, по всей видимости, именно Киспель ответственен за научное направление моей книги. Я особенно в долгу у Киспеля за знакомство с Жан-Пьером Маэ из Университета Лаваля в Квебеке и Высшей школы социальных наук в Париже; профессор Маэ стал соредактором французского издания кодекса Наг-Хаммади. Аппелируя к таким ученым как Киспель, Маэ и всему их кругу, я должен был погрузиться в гностические тексты в той мере, которая соответствовала бы их стандартам; в противном случае меня бы не стали воспринимать всерьез.

Откровенно говоря, я несколько сопротивлялся, когда доктор Лэнс Оуэнс попросил меня в очередной раз пересмотреть английский перевод моей книги для подготовки этого издания. Но по мере чтения я становился все более и более воодушевленным. Перечитывая это английское издание, я занялся более глубоким осмыслением исходной работы. Я легко утомляюсь, изучая идеи, уже мне известные. Мое воодушевление чтением своей же книги прошлых лет подтвердило, что текст хорошо составлен и продолжает иметь значение. По мере чтения, я постоянно ловил себя на мысли, действительно ли я написал это. Мне открылся новый уровень понимания гностицизма, усиленный личными многолетними открытиями с тех пор, как работа была завершена.

Так же как и мои другие книги, это исследование было создано с участием моего эго, но было продиктовано из более высокой или глубокой действительности; это значит, что я был только писцом. Я не горжусь тем, что написал, потому что не я автор: «Нечто» написало это. Таким образом, я чувствую определенную дистанцию — определенную отчужденность — когда сталкиваюсь с текстом заново. «Оно» гораздо умнее и мудрее, чем я мог когда-либо стать; этот текст нужно читать и перечитывать. Итак, я окончательно примирился с Лэнсом по поводу принуждения меня к пересмотру этой работы. Я узнал больше о гностицизме и стал лучше осознавать те аспекты и глубины, которые еще ждут осмысления.

Античные гностики не были еретиками, хотя их таковыми и называли Святые Отцы Церкви. Первые два века христианской эры были полны борьбой за правильность определения христианства, и слово «ересь» было общеупотребительным. Сегодня стало известно, что гностики были простыми христианами, у которых было собственное отношение к «благой вести», новому евангелию Христа. Они воспринимали евангелие не буквально — как того потребовала впоследствии ортодоксальная церковь — но в духовном и символическом смысле. В этой роли гностики играли важную функцию в развитии и дифференциации ортодоксии.

Гностическое отношение или гностический подход к толкованию остается уместным и сегодня, особенно в понимании сновидений и творческом воображении. Сновидения и образы выражают свои послания на языке символов. Каждый день мы получаем эти образы и толкуем их буквально, принимаем за чистую монету. Но это всего лишь поверхность реальности, внешний лоск. Чтобы найти смысл мы должны смотреть за фасад; мы должны копать глубже. Только через подобные усилия можно найти «драгоценную жемчужину», и только после этого откроется вся глубина и осмысленность жизни.

Вот за что борются гностики и вот почему понять их так важно для нашего времени. Многие люди уже не удовлетворены старыми историями из евангелий. Она задают вопрос «Что мы должны делать с этими выдумками сегодня?». Однако же, когда мы понимаем мифы на духовном и символическом плане, они вырываются за пределы исторического измерения и становятся фактами вне времени. Они говорят с нами своим архаичным и вечным голосом. Люди, потерявшие веру и еще способные открыть этот опыт, поражены этим звуком, поющим сквозь века. Это вечные истины, лежащие за пределами фактической реальности. Этот опыт нужно восстановить в наше время; это факт, который должен задеть за живое тех, кто критически относится к религиозному наследию. Потеря христианства стала бы несчастьем для нашей Западной цивилизации. Мы не можем заменить его чем-либо другим: будь это политическая система, система общественного благосостояния или философия. Ничто из этого не достигает глубин человеческой души.

Возвращая нас к глубинам нашей души, гностицизм может принести новый смысл современности. Гностицизм — это не готовая система, но подход к многовековому христианскому мифу. Это нераскрытый потенциал христианского мифа - мифа, который веками ждал дальнейшего изучения. Открыть этот миф — задача людей нашего времени. Это внутренняя задача, личностная задача.

Я думаю, большинство верующих христиан имеют свои личные убеждения, хотя они и признают, что верят в Бога. Но скажите, каково определение понятия «Бог»? Не является ли Он наиболее неизвестной движущей силой наших жизней? Для гностиков высший Бог — отец всего — разумеется, непознаваем. Это глубокая истина: Бог — двигатель, которого мы не можем распознать, а также причина нашего появления. Мы можем только говорить об этом изначальном факте в терминах мифологии.

Разумеется, мы не можем доказать миф; миф находится по ту сторону истины или лжи. Это или живущая истина во мне — моя истина, имеющая значения для меня или это всего лишь верование, которое я воспринял из традиционной конфессии. В современном мире все меньше и меньше людей удовлетворены принятием каких-либо религиозных верований или конфессий. Веры недостаточно. Но чтобы достичь чего-то за гранью веры, мы должны продолжить наше путешествие во внутренний мир для поиска нашей собственной истины, нашего мифа и наших корней. Гностики делали это собственным способом, основываясь на мифических текстах христианства.

Миф - это не просто история, это сообщение, состоящее из символов. Язык подсознания символичен. Символы разговаривают непосредственно и напрямую с душой, и они понимаемы душой — даже если сознание не способно их понять. Когда символ достигает души, он производит в ней изменения. Обеспокоена ли душа, или сосредоточена этим эффектом - зависит от природы символа. Символы, сосредотачивающие нас, исцеляют. Религии могут быть исцеляющими системами с гармонизирующим душу эффектом. Религиозные мифы и симвоы гностицизма по-прежнему способны мощно влиять и приводить душу в равновесие. В этом отношении они могут иметь исцеляющий эффект на душу, потерявшуюся в мире. Людям нужна эта балансирующая и сосредотачивающая основа для полноценной жизни.

Моей целью в этой книге не является простой пересказ того, что гностики должны были сказать. Это уже давно компетентно было сделано множеством исследователей, специализировавшихся на текстах Наг Хаммади. Моя цель здесь - прояснить насколько глубинная психология К.Г.Юнга может помочь изучающим гностицизм одновременно и в понимании гностических текстов и в передаче этого потенциально благотворного понимания современному миру. Современные же люди могут найти в гностическом наследии религиозные ориентиры, близкие их собственным.

Мы наблюдаем большой недостаток религиозных ориентиров в современном мире, что отражается вторжением экзотических форм религиозных верований в культуру. Но вместо того, чтобы просто заменить коренные верования на иные, не лучше ли будет задаться вопросом о происхождении всех верований, и повернуться лицом к фундаментальному опыту личности? То, что испытано на опыте, уже не нуждается в вере; опыт — самоочевидная данность. С личным опытом я твердо стою на земле.

Но может ли один человек иметь опыт, лежащий за гранью экстравертированного сознания? Вдумайтесь в эту возможность. Каждый миф берет свое начало в человеческом вдохновении. Вдохновение — форма латинского inspirare — означает послание от духов, дыхание жизни. Дух — нечто большее чем человек; он вещает из макрокосмоса, высшего мира, не из ограниченого мира индивидуальности. Он может формулировать истины, которые мы еще не осознали. Он может давать ответы на незаданные вопросы. Таким образом он расширяет нашу личность до неизмеримого, до бесконечности за гранью пространства и времени. Но поднимая нас за ограниченные измерения нашей физической реальности, опыт такого вдохновения имеет спасительное качество. Встречая этот дух, это вдохновение, жизнь наполняется предназначением свыше измерений мира, данного в ощущениях. Гностики, если мы поймем их усилия, могут показать путь к этой цели.

- Альфред Риби

Предисловие Лэнса Оуэнса

I.Альфред Риби и Поиск Корней

В ноябре 1960 года, за семь месяцев до своей смерти, К.Г.Юнг страдал от того, что он сам назвал «сильнейший упадок сил, который я когда-либо чувствовал». Он объяснил это чувство в письме к Юджину Ролфу:

«Я вынужден признать, что мне не удалось заставить людей понять, чего я хотел. Я практически одинок. Всего несколько людей понимает ту или иную часть, но практически никто не видит картину целиком... Я потерпел неудачу в своей первоочередной задаче: открыть глаза людям на тот факт, что человек имеет душу, и в ней закопан клад, и что наши религия и философия находятся в плачевном состоянии.»[1]

Сейчас, оглядываясь назад более чем на полвека, кажется, что Юнг имел причины, чтобы сокрушаться. Он не был до конца понят. Но причина лежит не в пространности объема или сложности смысла его работ. Ретроспективно становится очевидным, что Юнг не раскрыл все в полном объеме. В течение всей своей жизни Юнг осознанно и осторожно делал выбор не раскрывать публично экспериментальный ключ к своим огромным опусам. Он также знал, что не мог быть понят, по крайней мере, в то время.

Пропавшим ключом был, как мы сейчас можем видеть, его бывшая долгое время недоступной Красная книга - работа, которую Юнг формально озаглавил Liber Novus или «Новая книга». Начатая когда ему было 38 лет и основанная на бережно восстановленном из его журналов опыте в период между 1913 и 1916 годами, Liber Novus содержит оценку Юнгом меняющего жизнь путешествия в глубины видения. В ее начале он называет это рискованное начинание «моим самым сложным экспериментом»[2]. В течение 16 лет Юнг трудился над каллиграфической записью цитат и разъясняющей подборкой к ним из его журнальных записей в изысканный объемный фолиант, известный как Красная Книга. Это был его клад; это фундамент творчества Юнга и Розеттский камень для последующей дешифровки его герменевтики творческого воображения.

Публикация в 2009 году Liber Novus, примерно через век после ее составления, подстегнула широкую переоценку места Юнга в истории культуры. Среди многих других откровений, визионерские события, записанные там, вскрыли фундаментальный базис сложной связи Юнга и восточной традиции гностицизма[3], многолетней практикой, которую он идентифицировал как историческую предшественницу психологии.

Для того, чтобы понять доктора Юнга полноценно, важно наконец-то начать изыскания в глубинах гностических видений и путях, которыми древнее корневище подпитывало свою жизненную цель. Новое издание многомерной экспертизы связи Юнга и гностицизма доктора Альфреда Риби и эти античные текстовые свидетельства, таким образом, пришли в важное время. Изначально написанная за 10 лет до публикации Liber Novus, текущая версия этого английского издания построила важный мост между прошлым и грядущим пониманием гностических истоков Юнга.

Риби и Юнг

Альфред Риби явлется крупным исследователем, известным всем, кто обучался в Институте К.Г.Юнга в Цюрихе в течение последних 50 лет. Многие его книги, однако, появлялись ранее лишь на немецком языке, и ему не удалось получить должного признания от англоязычных читателей. В силу того, что историческая важность этой работы уникальным образом переплелась с личной подготовкой автора, позвольте мне представить вам доктора Альфреда Риби и рассказать немного о том, как была написана эта книга.

Юнг вывел историческую родословную психологии от общин гностиков, которые существовали 2 тысячи лет назад на заре христианской эры. Подобное происхождение было важным для Юнга; он утверждал: «непрерывная интеллектуальная цепочка ведущая к гностицизму дала основу моей психологии».[4] Альфред Риби отнесся к словам Юнга серьезно; выделялся в аналитическом сообществе своей эрудицией и интеллектуальной точностью, которые он применял в обнаружении связи между Юнгом и гностицизмом. Сознавая правоту Юнга в этом вопросе, Риби понял, что естественный и братский диалог между растущим полем исследований гностицизма и Юнгианской психологии еще ждет своего открытия.

Таким образом, в этой работе доктор Риби принципиально не адресуется ни к коллегам из среды последователей Юнга, ни к читателям, ищущим легкодоступный путь к «облегченному Юнгу». Его цель намного более сфокусирована. Риби пытается открыть конструктивный диалог между исследованиями гностицизма и Юнгианства. Если это случится, этот взаимообмен со временем представит герменевтику, созвучную экспериментальный природе как древнего, так и современного гностицизма. Подобный диалог расширит основание, культурное положение и творческий объем современной глубинной психологии. Это преобразующее начинание. Это начинание, верное пониманию Юнгом своих работ.

Доктор Риби попал в институт К.Г. Юнга в 1964 году после получения медицинского образования и нескольких лет научных исследований в психологии. Мария Луиза фон Франц, которая являлась ближайшим асситентом Юнга могие годы, стала аналитиком Риби. Юнг умер за 3 года до того, как Риби попал в Институт, но память о нем еще имела живое присутствие. Как и многие из своего поколения в Цюрихе, Риби изучал Юнга не только по его работам, но также и по озарениям, личным впечатлениям и воспоминаниям людей, которые хорошо знали Юнга. Десятилетия спустя Риби имел удовольствие стать коллегой доктора фон Франц и других, продолжавших деятельность в Цюрихе, и работавших непосредственно с Юнгом.

Во время этого сотрудничества с Институтом К.Г.Юнга в течение прошедших 50 лет, доктор Риби непрерывно работал как психоаналитик, преподаватель и экзаменатор Института, также занимая должность руководителя отдела исследований. Он является выдающимся президентом Организации Юнгианской психологии и Психологического клуба в Цюрихе. После этой полувековой работы, можно смело сказать, что Риби знал Юнга и Юнгианскую традицию с ее истоков. Но что еще более примечательно, он распознал более глубокие истоки работ Юнга и осторожно их отыскал.

Истинный ученый с глубоким талантом исследователя, Риби был предан не только своей работе аналитика и учителя, но и изучению исторических основ Юнгианской психологии. Незаменимый асситент Юнга в течение тех 20 лет, пока он трудился над изучением алхимической традиции, доктор Мария Луиза фон Франц, помогала Риби в его ранних исследованиях алхимических текстов. В дополнение к изучению всего того, что Юнг писал об алхимии, он пошел дальше: он приобрел и пересмотрел оригинальные документы XVI и XVII века, которые изучал Юнг, в конечном счете накапливая библиотеку оригинальныых алхимических работ примерно равную той, что была у самого Юнга.

Доктор фон Франц также обеспечила доктора Риби редкой возможностью ближе изучить личные алхимические дневники Юнга, составленные им между 1935 и 1953 годами.[5] Методично работая над страницами этих записей и каталогов, он открыл метод, лежащий в основе разработанной Юнгом герменевтики алхимии. Он также обнаружил, что во все эти записи Юнг непрерывно вставлял выдержки из гностической литературы, которую продолжал читать — выявленный факт, до этого неизвестный.

Риби искал истоки психологии Юнга, и они, по-видимому, восходили к гностикам, жившим 2000 лет назад, о которых Юнг говорил как о «первых психологах». Риби понял, что настало время расширить историческое понимание аналитической психологии при помощи текстовой традиции гностицизма. Чтобы осуществить это, он решил использовать тот же метод, что и Юнг использовал в изучении алхимии — метод, открытый им при расссмотрении записей Юнга.

Это действительно было продолжением предшествующих достижений Юнга. Но Риби имел доступ к тому, чему не имел Юнг: обширной коллекции гностических текстов, открытых в Наг Хаммади. Хотя Юнг и изучал гностические материалы много десятилетий, до открытия Наг Хаммади существовало ограниченное количество классических гностических сочинений, и многие из них существовали исключительно в редакции, исправленной древними оппонентами этой традиции. Юнг внес настолько большой вклад, что поэтому корректно было бы сказать, что ему не хватало адекватных первичных источников, чтобы твердо связать его собственные наблюдения и опыт с гностицизмом первых веков. С появлением же материалов Наг Хаммади ситуация стала меняться, и Риби увидел, что такая работа сейчас возможна и необходима.

Новая герменевтика гностицизма

Когда я спросил доктора Риби, в какой момент его работы он осознал важность гностической традиции для Юнга, он ответил без промедления: «С самого начала». После чего я задался вопросом, разделяли ли люди, работающие с ним в сообществе Юнга в течение многих лет, его интересы или взгляды. Его ответ был: «Нет. Только Киспель понимал; он был единственным, с кем я мог поговорить об этом».

Жиль Киспель(1916-2006) — голландский ученый, который в 1952 году благодаря оказанной финансовой поддержке Юнга, приобрел первый «кодекс»(как эта древняя книга была названа) из тайника коптских гностических текстов, что были совсем недавно открыты в Наг Хаммади, в Египте. Этот манускрипт известен сейчас как Кодекс Юнга или Кодекс I. Он был официально подарен доктору Юнгу и Институту К.Г.Юнга в 1953 году и оставался в Интитуте до тех пор, пока не был возвращен в Египет в 1975 году. Это была первая порция большой коллекции манускриптов Наг Хаммади, попавшая в руки ученых, и Жиль Киспель стал первым из них, кто распознал огромную важность этого открытия для исследований гностицизма. Киспель потратит весь остаток своей длинной карьеры, работая на материалами Наг Хаммади.

Благодаря дружбе и поддержке Жиля Киспеля, знаменитого на тот момент исследователя гностицизма, Риби встретил и других специалистов, изучавших и переводивших древние сочинения из гностической библиотеки, открытой в Наг Хаммади. До окончательной публикации всей коллекции Наг Хаммади в 1977 году Риби прочел каждый перевод и комментарий, опубликованные в немецких, французских или английских академических изданиях или монографиях.[6]

На протяжении многих лет Риби методично работал над каждым из 50 гностических текстов, открытых в Наг Хаммади, анализируя переводы с различных языков, выписывая ключевые слова, концепты и повторящиеся темы: в сущности, подобные техники использовались и самим Юнгом для изучения алхимии. Риби упорядочил терминологические взаимосвязи и призрачные конструкции, появляющиеся в тексте. В процессе работы он собрал тысячи запутанных страниц, каждая из которых была каллиграфически переписана вручную. Эти записи сейчас переплетены в несколько томов, как свидетельство его работы.

Исследования Риби вышли за пределы текстов Наг Хаммади к тем гностическим материалам, что изучал Юнг и к осторожному разбору того, как Юнг обращался с этими материалами. Со временем Риби установил, что Юнг понимал ядро гностической традиции очень хорошо, несмотря и на недостаток дополнительных материалов из Наг Хаммади. В то время как писания Наг Хаммади широко расширили текстуальные доказательства классических познаний гностицизма, сочинения, что были доступны ему, предложили адекватный фундамент для его выводов. По большей части, новые доступные тексты — хорошее подспорье для изучения работ Юнга.

Благодаря этому труду, доктор Риби наладил диалог со специалистами, работавшими на тот момент еще с открывающимся полем гностических исследований. Его интерес заключался не только к их работам, но также и в том, чтобы поделиться с ними психологическими перспективами природы познания, лежащей в основе гностицизма. Расширяющееся поле исследований гностицизма нуждалось в осмыслении психологического происхождения этой традиции, и, как рассудил Риби, герменевтика Юнга служила этой цели.

Усилия Альфреда Риби, Жиля Киспеля и других ученых, с аналогичными интересами, включая независимого исследователя Стефана Хеллера[7], и, разумеется, усилия мирового значения самого Юнга, не прошли даром. В 2005 году доктор Марвин Мейер, главный редактор и основной переводчик окончательного международного перевода Писаний Наг Хаммади 2007 года[8], объявил об этом в гностических сочинениях: «История в такой же степени затрагивает психологию, в какой мифологию и метафизику.»[9]

Гностические сочинения являются рассказами о психологии. Полученные от Марвина Мейера, выдающегося академического автора в этой области, и заявленные во вступлении, как предназначенные для широкого круга читателей, они являются трансформирующим подтверждением истоков гностической традиции. Если эти древние манускрипты и скрывают в себе рассказ о психологии, то где же в современном мире мы еще сможем найти герменевтику для нее или аналог ее древней психологии? Доктор Риби предлагает ответ на этот вопрос.

Проблематика Ереси

Как и следовало ожидать, за последние десятилетия связь Юнга с гностической традицией привлекла внимание, и иногда она вызывала полемику. Многочисленные признаки о его симпатическом интересе к гностицизму появлялись повсюду в его опубликованных работах. Еще больше свидетельств пришло из тех суждений, что он делал в частных семинарах.[10] А вскоре появилась небольшая книга, напечатанная им и озаглавленная как Septem Sermones ad Mortuos(Семь наставлений мертвым), которая в очень короткие сроки решительно просигнализировала о гностическом фундаменте мировоззрения Юнга.

Юнг в частном порядке напечатал Septem Sermones ad Mortuos в 1916 году, практически сразу после записи ее в днвник.[11] В 1917 году Юнг добавил Наставления — вместе с увеличивающимися гностическими комментариями, сказанными Филемоном - в финальную часть манускрипта Liber Novus, где они помещены как резюмирующее откровение его опыта. В течение многих последующих лет Юнг раздавал копии его напечатанных в 1916 году Наставлений студентам, которым доверял. Х.Г. Бэйнс, на тот момент основной ассистент Юнга, подготовил английский перевод Septem Sermones в начале 1920-тых. С согласия Юнга английское издание было напечатано в 1925 и было также частным образом распространено для использования теми учениками, что не читали на немецком языке.[12] Большое количество людей, работавших с Юнгом в эти ранние годы, со временем прочло его гностическое откровение.

В середине 30-тых Юнг начал интенсивное изучение алхимической традиции; в течение следующих 20 лет символический язык алхимии станет центральной темой многих его публикаций.[13] Юнг верил, что в алхимии он нашел ключевое свидетельство непрерывной передачи в течение двух тысячелетий Западной культурной традиции гностического мировоззрения, идущей от начала — христианской эры и ведущей к его собственным экспериментам психической реальности. Читатели Юнга часто упускают из вида тот факт, что его изучение алхимии исторически сопряжено с исследованием гностицизма, по крайней мере по оценке самого Юнга. Поэтому, в его трудых по алхимии можно найти обильные ссылки на гностические тексты с паралельным их комментированием.

Ближе к концу своей жизни Юнг признался Аниеле Джаффе: «Главное значение моей работы связано не с лечением неврозов, но в большей степени с приближением(подходом) к нуминозному».[14] Для Юнга это было основным опытом Гнозиса. После визита к нему около 1955 года, его старый сотрудник Карл Кереньи отметил (возможно, отчасти в шутку), что Юнг воcпринимает себя как своего рода «Римского папу... гностиков».[15] Однако в 1952 году, на этот раз совсем не шуточно, философ и теолог Мартин Бубер опубликовал страстную критику против юнгианского гностицизма. Разоблачение пагубных ересей было серьезным делом для Бубера.[16]

Нападки бубера и публикация уклончивого ответа от Юнга без сомнения ослабили публичное обсуждение гностицизма с юнгианским сообществом в течени многих последующих лет.[17] Но были и иные проблемы в рабочей мотивации по воспоминанию гнозиса. До самой смерти Юнга в 1961 году, аналитическое сообщество, включая растущее число институтов К.Г.Юнга, посвященных клиническим исследованиям, постепенно стали главными хранителями и пропагандистами работ Юнга. Юнг обрел посмертную славу.

К слову, постоянные и беспокоящие проблемы были тем, что с точки зрения психологии Юнга рассматривалось как духовная дисциплина или клинически одобренная терапия. Очевидно, что нет никакой профессиональной выгоды, для того, чтобы номинировать Юнга пророком гностицизма. Разумеется, многие Юнгианские терапевты продолжают утверждать существенные духовные аспекты своей работы, и они цитируют Юнга в поддержку своих слов. Но культурологически и профессионально остается проблематичным связать школу клинической психологии с широко анафемизированной ересью тесно связанной в происхождении с христианством.

Публикация в 1982 году Стефаном Хеллером важного исследования The Gnostic Jung and the Seven Sermones to the Dead вызвала всеобщую широкую озабоченность и обсуждение приверженности Юнга классическому гностицизму.[18] Однако, Хеллер был независимым исследователем и епископом современной гностической церкви, который находился вне официального Юнгианского аналитического сообщества. Для многих юнгианских аналитиков чуткие связи между Юнгом и гностической традицией оставались враждебными научной респектабельности их профессии. Как констатировала Барбара Хеллер в своей переоценке спора Юнга-Бубера в 2001 году, проблема терапии и духовных практик — парадигмальная основа «Святых Войн» с фрагментированной аналитической традицией юнгианства.[19]

Современный гностик, Новая Книга

Джон Дарли, католический священник и юнгианский аналитик, который первым обширно описал конфликт между Бубером и Юнгом, заключил, что наиболее подходящим ответом Юнга Буберу,почему-то не данным в то время, но отраженным в обширных работах Юнга, мог и должен был бы стать: «А что, собственно, плохого в том, чтобы быть гностиком?»[20]

Доктор Риби в целом с этим согласен: по концептуальному определению, данному Юнгом этому термину, он был гностиком, но современным гностиком, творчески воспитанным древним и неувядаемым Гнозисом в новое время. И, разумеется, в этом нет ничего плохого, это заслуживает более глубокого признания и понимания, чем в прошедшие годы.

В своих исследованиях Гнозиса Юнга, Риби ловко перемещается между двумя темами, в которых последние попытки исследовать эту область увязли в болоте. Первая — и обсуждение этого занимает приблизительно первую половину книги — Риби препарирует многомерный конфликт Бубера-Юнга. Его смелый вступительный анализ Мартина Бубера начинается с того, что от него отказалась мать, чего достаточно для поднятия вверх бровей некоторых аналитиков и возражений. Но Риби заявляет сам о напряжении и пристрастности: он медик, психиатр и юнгианский аналитик, с десятилетним опытом клинических исследований, изучающий фундамент человеческого конфликта. И он копает глубоко в психике, чтобы достичь понимания. Для того, чтобы объяснить подход Юнга к опыту Гнозиса как к психологическому факту, он исследует столкновение самого Бубера с интерпретацией психологических фактов — по крайней мере в той степени, в какой Бубер публично раскрыл их. Бубер посчитал Юнга гностиком, и Риби присоединился к этому мнению. Но в чем же было различие их с Бубером? И почему же Бубер видел опасность в том, мироощущении, что он назвал гностическим? Действительный же предмет спора, как пояснил Риби, это освещение этого конфликта, базирующегося на длительно существующей исторической реалии: длящегося 2 тысячелетия конфликта между Верой и Гнозисом.

Во второй части своей работы Риби предлагает тщательное исследование книги Septem Sermones ad Mortuos. Работая одновременно над темами Septem Sermones, античных гностических текстов и сколлекционированных сочинений Юнга, он сплетает свидетельство глубокой связи Юнга с исторической традицией гностицизма. Юнг не имел доступа к гностическим текстам из Наг Хаммади, цитированным Риби в этом разделе; тем не менее, Риби демонстрирует насколько материалы Наг Хаммади независимо подтверждают гностическую идентификацию психологии Юнга.

Но так же как и Юнг не имел перед глазами текстов Наг Хаммади, Риби не имел Liber Novus. Риби интуитивно понимал силу опыта Юнга в тот период, когда тот составлял Liber Novus и безошибочно рассматривал Septem Sermones как сигнал этого опыта. Он даже определил те тома, содержащие гностические тексты, что Юнг имел в своей библиотеке и, возможно, читал в период до написания Septem Sermones. Тем не менее, Риби страдал от недостатка основной документации — материала, на тот момент еще недоступного, чтобы сделать предварительную реконструкцию событий, произошедших до составления Septem Sermones. Глубины, которые исследовал Юнг и сила его видений в тот период просто не могут быть оценены. Только его личные записи могут наконец-то рассказать эту историю.

Публикация Liber Novus сейчас раскрывает визионерское основание, лежащее в основе связи Юнга и гностицизма длиною в жизнь. Этот материал подтверждает и значительно дополняет исследования Риби. Поэтому, при подготовке этого английского издания, было ясно, что ставшие недавно доступные материалы Liber Novus должны быть обсуждены. Это обсуждение не должно, однако, быть интегрированным в оригинальный текст без радикального изменения проделанной работы.

В связи с этим, в дополнении к этому введению, я добавлю обсуждение Liber Novus и историю первой встречи Юнга с Гнозисом. Объединяя эти две части вместе с пробной экспозицией Риби предыдущих бесспорных фактов, мы увидим, что Альфред Риби безусловно сконструировал мост в будущее. Его историческое исследование открывает путь к трансформирующему пониманию К.Г.Юнга и традиции гностицизма.

II Неувядаемый Корень

Описывая в 1950 году, Юнг объяснил свою ситуацию сорокалетней давности, в отправной точке своего опыта, что произвел на свет Liber Novus:

«Психика — не продукт сегодняшнего дня, ее родословная уходит в прошлое на миллионы лет. Индивидуальное сознание — только цветок, плод сезона, возникший из неувядающего корня из глубин земли; и оно найдет себя звучащим в лучшем аккорде с истиной, если примет существование корня в свои вычисления. Вопрос корня — основа всех вещей.»[21]

Он рассказывает, что его интенсивное изучение мифологии приблизительно в 1911 году, заставило его сделать вывод, что без мифа, человек «словно выкорчеван из земли, не имеет истинной связи ни с прошлым, ни с родословной жизнью, которая продолжается в нем самом, ни даже еще с современным человеческим обществом». Юнг продолжает:

«Итак, я предполагаю, что миф имеет значение, которое я бы упустил, если бы я жил вне его, в тумане моих собственных размышлений. Я был ведом абсолютно серьезным вопросом к самому себе: «Что это за миф, в котором ты живешь?». Я не нашел ответа на этот вопрос и вынужден признать, что я не жил с мифом или даже в мифе, но скорее в неподобающем облаке теоретических возможностей, к которому я начал относиться с возрастающим недоверием... Так, самым естественным образом, я взял на себя задачу узнать, каков же «мой» миф, и я отнесся к этому как к задаче задач. Я просто должен был узнать, какой предсознательный и подсознательный миф формировал меня, из какого корня я возник.»[22]

Итак, начиная с ночи 12 ноября 1913 года и продолжая в течение нескольких последующих лет, он стоял лицом к лицу с удивительной «задачей задач». К.Г.Юнг шагнул в водную поверхность мира, где, как он описал, «начинается зеркальное отражение»;[23] он назвал это «путешествием для открытия другого полюса мира».[24] И он нашел этот миф, корень, из которого он возник. Он обьяснил это, как описано в Воспоминаниях, Снах, Размышлениях:

«Знание, с которым я столкнулся или которого добивался, по-прежнему не может быть найдено в современной науке. Я вынужден подвергнуть себя оригинальным экспериментам и, более того, попытаться посадить результаты моего опыта в почву реальности; в противном случае они будут субъективными недоказанными допущениями.»[25]

В 1948 году он описывал события Виктору Уайту: «Я хотел доказательств существования Души, и я получил их. Не спрашивайте меня, какова была цена».[26] «Оригинальные эксперименты» и «существование души» из Глубин привели его к тому, что он открыто признал в 1916 году как «новый восход жизни».[27] Но с самого начала его одиссеи в 1913 году, Юнг бился изо всех сил над редкой герменевтической задачей: перевод его творческих открытий — его видений, в слова или образы. Он должен был посадить, то что испытал, в почву реальности. Комментарий переводчика Liber Novus:

«В начале Liber Novus Юнг испытывает кризис языка. Дух глубин, что незамедлительно бросает вызов выбору слов Юнгом в течение всего времени, информирует Юнга, что на территории души его обретенный язык более не будет полезным.»[28]

Теоретические, дидактические и дискурсивные формы его прошлого научного жаргона не могли охватить сущность этого опыта. Юнг встает перед брошенным перед ним вызовом в его предисловии к Liber Novus, и он делает следующую просьбу к читателю для большего понимания:

«Моя речь несовершенна. Не по причине моего желания блеснуть словцом, но по причине невозможности нахождения нужных слов, я говорю образами. Ничем иным я не могу выразить слова, идущие из глубины.»[29]

Ближе к концу жизни, Юнг говорил о своих видениях как об «огненной магме, из которой драгоценный камень, что должен быть обработан, кристаллизовался».[30] Первая задача Юнга — его главная герменевтическая задача, первый интерпретированный вызов — была кристаллизовать этот камень. Этот камень, предмет, над которым он будет работать до конца жизни, порожден многообразным визионерским опытом, разыгравшимся в течение нескольких лет. Это было нисхождением в мифопоэтические воображение.

Он был вынужден придать этому опыту выразительную форму. Ранее, в опыте, Илия сказал ему в видении: «Неустанно ищи и сверх этого точно описывай все, что видишь».[31] Но как он мог облечь в слова факты его видений? Отвечая, Юнг входит в интенсивно сосредоточенное и глубоко продуманное формационное состояние. Голос из глубин говорит символами и образами. И так же, передавая этот опыт, говорит Юнг. Даже графическая форма слов на страницах Красной Книги вынуждена говорить языком образов.

Позже Юнг интуитивно понял, что его опыт Глубин не был беспрецедентным, но чем-то связанным с предыдущей историей - фактом, существующим как свершившееся ранее событие. Где и как это произошло должно было быть двусмысленным в начале его путешествия в 1913 и 1914 годах. Тем не менее, с пергаментом, рисунками и древней каллиграфическиой ручкой, он должен был построить мост между словом и образом над пропастью во времени, связывая таким образом прошлое и настоящее. И будущее.

Процесс разворачивался в геометрической прогресии. Как только копирование манускрипта Liber Novus было осуществлено, листы пергамента сменились бумажными листами в Красной Книге; художественные образы, которые он творчески перенес из воспоминаний, ставших более абстрактными, и каллиграфическое письмо, стали менее стесненными. Наконец, между 1917 и 1918 годами, объединительный символ стал образовывать созвездие в форме креста и круга. И в конце 1919 года, он кристаллизировался в Liber Novus как образ, обозначенный как «философский камень».[32] В сумме, Liber Novus обнаруживает эти слои. Но все драгоценные камни идут из одного и того же источника. Это было главной «герменевтикой видения», многослойная работа преобразования видения в образ.

Эпохальное событие

К концу 1914 года, когда первый набросок Liber Novus принял форму, Юнг осознал, что испытанное им было больше, чем личный смысл. Оно было эпохальным. Это было новой герменевтикой человеческого творчества, которая сделалась возможной только посредством чувственной формы поразительной человеческой попытки к постижению.

В письме к Курту Плэчте[33], датированном 10 января 1929 года, Юнг определил понятие символа — и здесь он безусловно говорил о живущем символе, сформированном его собственными начинаниями — как «сенсуально ощутимое впечатление внутреннего опыта». Юнг продолжает и утверждает, что символическое впечатление — высшая возможная форма мысли: «Высшая форма интеллектуального состояния должно быть символический опыт и его символическое впечатление».[34] Он поясняет это позже через обращение к древнему гностическому лексикону:

«Символ принадлежит другой сфере, нежели сфера инстинктов. Прежняя сфера[инстинктивная] — это мать, первая же[сфера символов] — сын(или Бог). Лично для себя я называю сферу парадоксального существования, то есть, инстинктивное подсознание, Плеромой, термином, заимствованным из гностицизма. Отражение и структура Плеромы в индивидуальном сознании производит ее образ (подобного же характера в некотором смысле), он и является символом. В ней все парадоксы отменяются. В Плероме, то, что Ниже и то, что Выше переплетаются вместе странным образом и не производят ничего; но когда она обеспокоена ошибкамии и потребностями индивидуальности, между тем, что Ниже и тем, что Выше возникает водопад, нечто динамическое, что и является символом. Как и Плерома, символ выше человека. Он побеждает его, дает ему форму, до тех пор пока не откроется шлюз, который пройдет мощным потоком сквозь него и смоет его прочь.»[35]

Годом позже в 1930 он написал больше о том, что случается, если освободить мощный поток. Говоря о выдающихся произведениях творчества всех времен, он утверждал, что великие произведения искусства:

«привлекают силу из жизни человечества и мы абсолютно упускаем из вида его смысл, если мы пытаемся извлекать его из личных мотивов... Где бы коллективное бессознательное ни становилось живым опытом и пускалось в ход в обход осознанного кругозора этого века - это событие становилось творческим действием, которое важно для всей эпохи. Работа искусства производит то, что смело можно назвать посланием поколениям людей... Это осуществляется коллективным бессознательным, когда поэт или пророк дает впечатлению невысказанного желания своей эпохи и показывает дорогу, словами или делами, к его исполнению...»[36]

Юнг рассуждал подобным же образом в его сокрытой книге Liber Novus: первичный перевод видений в слова; многогранные слои символов, слово в образе и образ в слове, достигающие прошлого и будущего «творческим действием, которое важно для всей эпохи... посланием поколениям людей...»

Нахождение параллелей с гностицизмом

В 1912 году Юнг почувствовал настойчивую нужду в том, чтобы понять «подсознание предсознательного мифа» - это было тем, что «дисциплинировало его». В период между ноябрем 1913 и поздней весной 1914 он начал свою экстраординарную одиссею в глубины внутреннего мира. Тем не менее, творческий, мифический, по-видимому, вымышленный предмет, который Юнг встретил в своих скитаниях, говорил голосом объективного факта. Это было независимым, невыразимо древним и еще тесно и синхронистично вовлеченным в историю человечества. Он воспринял его как реальный, и история, которую тот рассказал, имела вид откровения.

Этот опыт возложил на него важную профессию. Он должен был связать то, что произошло с ним — как опыт, так и книгу, которая появилась в результате этого — с его корнями, с его историей. Он объяснил ситауцию так:

«В первую очередь я должен найти исторический прообраз моего внутреннего опыта. То есть, я должен спросить себя: «Где мои конкретные предпосылки уже случались в истории?». Если я не преуспею в нахождении подобных свидетельств, я больше никогда не стану способным подтверждать свои идеи.[37]

В корне аналитической психологии лежит естественная наука, но она в большей степени, чем другие науки зависит от личной предвзятости наблюдателя. Поэтому психолог должен в большой степени опираться на исторические и литературные параллели, если он хочет избежать грубейших ошибок в своих суждениях. Между 1918 и 1926 годами я серьезно изучал гностических авторов, так как они тоже столкнулись с изначальным миром подсознания и имели дело с его содержимым...»[38]

Через распознавание исторических корней доктор Юнг дал сущность и поддержку своей психологии. Первое место, в котором он искал и нашел эти истоки стали гностические авторы. Воспоминания, сновидения, размышления регистрируют, что он осуществил свое изучение гностических авторов между 1918 и 1926 годами.[39] Однако, данная исходная дата неправильно назначена. Его серьезные исследования на самом деле начались тремя годами ранее, в 1915 году.

Как только Юнг осуществил каллиграфическое копирование первых страниц своего чернового манускрипта в Красную Книгу в 1915 году, он уже искал в истории свидетельства того, что не был одинок в своем экстраординарном опыте. Он охотился за этим в истории. В этом отношении Юнг оказался снова перед чтением мыслей древнего Гнозиса. Сону Шамдасани писал, что Юнг начал тесное изучение работ гностиков, пока проходил военную службу в январе и октябре 1915 года.[40] И сейчас он подошел к текстам с уникальным интерпретационным инструментом: его собственным опытом прошедших двух лет.

В этот период в жизни Юнга возникла величайшая загадка. Он описал это как «нуминозное начало, которое содержит все»[41], но до недавнего времени, мы почти ничего не знали об этом. Раскрытие основных записей[42] сейчас позволяет изучить трансформации, что случились в конце 1915 и начале 1916 годов — месяцы после того, как Юнг закончил черновики первых частей Liber Novus, и в течение которых начал каллиграфическое переписывание этих черновиков в большой фолиант, который стал известен как Красная Книга.[43] Но для того, чтобы понять чрезвычайно важное пробуждение Юнга в этот период, события должны быть тщательно расставлены во временном контексте. Без постижения того, что случилось с Юнгом в течение этих лет, я не верю, что возможно полноценно усвоить мотивацию и фокус его дальнейшей работы. Разумеется, кажется, что многое еще не было понято.

Барбара Ханна пишет: «Он[Юнг] говорил мне более, чем кому бы то ни было, что первые паралели к своему опыту он обнаружил в гностических текстах, это то, что отражено в Elenchos Ипполита».[44] Сейчас очевидно, что Юнг изучал гностические материалы, сохраненные Ипполитом в 1915 году и видел там параллели с его собственным опытом. Эта связь с гностицизмом спровоцировала интенсивный интерес и дальнейшее чтение сохранившейся гностической литературы. Гностический миф в связи с этим дал лексикон для выражения опыта, записанного в Liber Novus.

Конечно, его путь уже пересекали некоторые из этих материалов во время его лихорадочных и широкомасштабных исследований мифологии четыре года назад, около 1911 года, пока он работал над Wandlungen und Symbole der Libido. Но тогда, по крайней мере, как он комментирует, он не понял этого.[45] К концу 1915 года ситуация была уже другой. События прошедших двух лет подарили Юнгу интерпретационный ключ к видениям гностиков. Он распознал видение за этими древними текстами, потому что он тоже испытывал их.

И снова, рассматривая то, что произошло с ним, давайте упорядочим события и их значительные эффекты. Его одновременные записи визионерских начинаний — как описано в дневниках, известных как «Черные книги» - начались 12 ноября 1913 года с просьбы Юнга к своей душе: «Моя душа, где же ты?».[46] Эта мольба привела в последующие несколько месяцев к потоку творческого материала. Видение, которое он назвал Mysterium — встреча с Илией и Саломеей - произошла в конце декабря 1913 года. После этого новые встречи констеллировались преимущественно ночью — Красное, Аммон, Издубар, Глаз Дьявола, орда мертвых анабаптистов на своем пути к Иерусалиму и первая встреча Юнга с Филемоном: все это прорвалось в течение недель с декабря по февраль. К марту видения начали иссякать и наконец закончились в июне 1914 года.

В августе 1914 года внезапно началась Первая Мировая война. В течение последующих месяцев с конца 1914 по начало 1915 годов, Юнг собирал черновики того, что должно было стать Liber Primus и Liber Secundus — первые две из трех законченных секций Liber Novus. После этого он столкнулся со вторым натиском визионерского опыта; это началось в начале лета 1915 года. Вторая волна видений была собрана в 1917 году для включения в последнюю секцию Liber Novus, называемую Scrutinies (Разборы).[47] Эта последняя секция включает его заключительное откровение, имеющее отдельное название Septem Sermones ad Mortuos, как было упомянуто ранее.

Спустя месяцы после завершения первых двух частей Liber Novus и перед вторым натиском видений в конце 1915 года — средний или транзитный период в формулировании Liber Novus, отчетливый гностический голос и гностический миф мощно вошел в лексикон Юнга. Вероятно, это и был период, в котором Юнг отчетливо идентифицировал гностические истоки своего эпохального открытия.

Читая Ипполита

Юнг неоднократно заявлял своей сотруднице Барбаре Ханне, что первые исторические параллели со своим опытом он нашел в гностических текстах, записанных древним ересиологом Ипполитом Римским(170-235 н.э.) в его работе Elenchos. Отметим, что Юнг не говорит о параллельных концептах или идеях, но о нахождении параллелей опыта: Юнг узнал образы своих визионерских встреч с душой в записях, сохраненных Ипполитом. Два очевидных вопроса остаются без ответа (и, возможно, в прошлом они даже не были заданы): когда произошло это чтение Ипполита и что это был за специфический опыт, который он увидел отраженным в этих сочинениях?

Обличение всех ересей Ипполита(цитированное Юнгом с использованием сокращенного греческого названия Elenchos) было обнаружено только в 1842 году в Греции, в горном монастыре Афона. Первый опубликованный материал греческого текста появился в 1851 году, но авторство ориентировочно тогда отнесли Оригену.[48] Это работа окончательно не приписывалась Ипполиту до последнего десятилетия XIX века.[49] Главной причиной отнесения Elenchos Ипполиту стало то, что она содержит обильные цитаты из работ гностиков второго века, иные тексты которых были полностью утеряны.

К концу 1915 года Юнг приобрел несколько книг о гностицизме и по крайней мере три из них включали выдержки из недавно обнаруженных сочинений Ипполита.[50] Доктор Риби отмечает две из этих книг как возможные ранние источники, использованные Юнгом: Вольфганг Шульц, Dokumente der Gnosis(Jena, 1910)[51] и Дж.Р.С. Мид, Fragments of a Faith Forgotten(Лондон, 1906).[52] Оба текста были, разумеется, важны для Юнга, как я поясню ниже. Но в библиотеке Юнга была еще одна книга, которая также должна быть упомянута: Юнг владел Simon Magus Мида(1892), который цитирует все расширенные комментарии Симона Волхва Ипполита вместе с выдержками из его сочинений.[53] Ввиду того, что Юнг узнал однажды своего учителя Филемона как Симона Волхва(я объясню это ниже), можно предположить, что он читал этот материал со сфокусированным личным интересом.

Я исследовал эти тома и другие связанные с ними книги, которые по-прежнему хранятся в личной библиотеке Юнга.[54] Основываясь на этом исследовании, я считаю, что работа Вольфганга Шульца Dokumente der Gnosis(Свидетельства Гнозиса), опубликованная в 1910 году, первоначально трансформировала понимание Юнга своего опыта и открыла его понимание параллелей с гностиками. Хотя он впоследствии, конечно же, много читал о гностицизме, она, должно быть, стала единственной работой, которая разбудила его внимание в 1915 году.

Доказательство этого утверждения предполагает дальнейшее объяснение. Юнг оставлял небольшие пометки на полях небольшого количества книг; возможно, несколько сотен из более четырех тысяч книг в его библиотеке имеет эти пометки. В большинстве случаев Юнг просто проводил линию скраю; гораздо реже подчеркивал целый отрывок. Из тех книг, что он помечал, некоторые содержат множество таких обозначений.[55] Но в этой книге, Dokumente der Gnosis, Юнг отмечал или подчеркивал отрывки в подавляющем большинстве страниц. Также ранее никогда не отмечалось, что, видимо, это наиболее богатая на отметки книга в его библиотеке.[56] В процессе чтения эта книга несомненно вызывала необычный отклик в нем; его нетипично обильные пометки выразительно отражают этот факт.

Dokumente der Gnosis содержит коллекцию выдержек из античных записей, многие из которых были сохранены Святыми Отцами церкви — преимущественно Ипполитом и в меньшей степени Иренеем - вместе с комментариями Шульца. В этой коллекции Шульц предоставляет точный обзор сохраненного текстового наследия классического гностицизма. Он посвящает свои главы различным школам, учителям или исходным текстам, связанным с гностической традицией. Юнг говорил, что чтение гностических текстов, сохраненных Ипполитом, было важным для него. Ипполит - главный источник, процитированный им в девятой и девятнадцатой главах своей книги, включая главы о Симоне Волхве и Василиде.[57]

Когда же Юнг читал эту книгу или добавлял пометки к ней? Юнг цитирует Dokumente der Gnosis несколько раз в Психологических типах, которые он разрабатывал в течение 1919 года, поэтому он безусловно уже изучал эту книгу ранее этой даты.[58] Основываясь на других свидетельствах, можно датировать его чтение книги ко времени до декабря 1915 года. И снова я должен пояснить это.

Книга Шульца привлекательно напечатана и включает в себя впечатляющий фронтиспис.[Он воспроизведен на обложке этой книги]. Фронтиспис дает модернисткое толкование древнего гностического камня — очень похоже на лейтмотив гравировки на Александрийском гностическом камне, который Юнг установил в кольце и носил остаток своей жизни.[59] В декабре 1915 года Юнг нарисовал в своей Красной Книге изображение Издубара, бога с Востока, к которому Юнг испытывал одновременно отвращение и был обязан ему восхитительным перерождением.[60] Крокодил и змея, фигурировавшие вместе с Издубаром в картинах Юнга, настолько поразительно похожи на фронтиспис, выгравированный в Dokumente der Gnosis, что можно заключить, что он служил вдохновением для изобразительных работ Юнга. Эта линия рассуждений подтверждает, что Юнг просматривал книгу до декабря 1915 года, когда и нарисовал Издубара.

Основываясь на предшествующей реконструкции событий, я полагаю, что Юнг изучал Dokumente der Gnosis в 1915 году и что эта книга открыла дверь к гностической само-идентификации. В собрании древних источников Шульца, включая ключевые гностические тексты, представленные Ипполитом, Юнг увидел параллели со своим визионерским опытом.

Было разумеется множество других способов, при помощи которых Юнг помогал себе. И в содержании, и в структуре Шульц базировал свою книгу на работе Дж.Р.С. Мида 1900 года Fragments of a Faith Forgotten, которая содержала по существу тот же материал, но более детализированный и c более психологически проницательными комментариями. Шульц отдал должное работе Мида во введении к Dokumente der Gnosis, в поддержку своей книги он, однако, заявил, что немецкий перед Мида Fragments of a Faith Forgotten (Fragmenten eines vershollenen Glaubens, Берлин 1902) был низкого качества и испорчен теософским тоном.

К 1915 году Юнг уже знал об этом и цитировал кое-что из работы Дж.Р.С. Мида.[61] Вероятно, Юнг наткнулся на Fragments of a Faith Forgotten сразу после чтения Шульца. Юнг продолжал часто цитировать Мида в последующие годы.[62] В 1931 году он охарактеризовал Fragments of a Faith Forgotten «как стандартную работу по гностицизму. Нет иной такой книги, что могла бы сравниться с ней, она написана с любовью и пониманием... Нет ничего равного на немецком этой книге Мида; это то, что стоит прочесть.»[63]

Сейчас мы подходим к следующему вопросу: где были специфические гностические тексты, о которых пишет Ипполит, что представили параллели Юнгу его собственному визионерскому опыту. Во всех его последних работах Юнг постоянно цитирует гностические материалы, сохраненные Ипполитом(Юнг в конечном счете рассудил, что Ипполит, должно быть, симпатизировал гностикам, оккультно передавая тексты и учения под маской ортодоксальной критики). Кроме этих ссылок (и доктор Риби обсуждает некоторые из них), существовали два ключевых гностических мифа, связанных с Ипполитом, что поразительно отражают опыт Юнга до 1915 года. Первый — история о Симоне Волхве и его супруге Елене; вторая — история о Софии и демиурге. Обе истории сплелись друг с другом впоследствии в тех частях Liber Novus, что были сформированы после 1915 года.

Филемон, Симон Волхв и Елена

Любопытно, что в завершении Liber Novus обнаруживается: Филемон - «духовный гуру»[64] Юнга, появляющийся в Воспоминаниях, сновидениях, размышлениях — был античным гностичеcким учителем Симоном Волхвом. При рассмотрении того, как Юнг читал историю Симона, мы должны держать этот странный факт в уме. Рассказывая историю Симона Волхва, Шульц цитирует Ипполита. Фрагменты забытой веры Мида и его ранняя рабта Симон Волхв(обе эти книги есть в библиотеке Юнга) включают тот же материал; в последней работе Мида добавлены цитаты из других античных источников, которые напоминают Симона Волхва.

Симон Волхв, «Маг», это первая историческая фигура, названная в древних сообщениях о Гнозисе. Годы его жизни остаются неясными; большинство сообщений устанавливает дату Симона первым веком христианской эры. Позднее критики в целом сочтут Симона Волхва отцом гностической «ереси». Описывая в конце второго века, ранний ортодоксальный апологет Иреней называл его «Симоном Самаритянином, от которого берут свое начало все ереси».[65] Ипполит же, однако, является наиболее полным источником информации о Симоне Волхве; он подробно излагает не только историю Симона, но и выдержки из принадлежащих ему сочинений.

Сведения о жизни Симона подчеркивают, что у него была супруга по имени Елена. Поздние критики утверждают, что Елена была проституткой, которую Симон выкупил в финикийском порту Тира и затем отпустил на волю. Симон рассказывал эту историю по-разному, добавляя мифические или архетипические измерения. Он объявил, что в Елене он нашел и высвободил божественную силу женственности, заключенную в физическое воплощение. Елена была божественной манифестацией Софии(мудрости); через нее Симон встретил первоначальную Эпинойю. Этот термин, Эпинойа(неточный перевод слов «мысль» или «концепция»), часто появляется впоследствии в гностических мифах как обозначение первой манифестации эманации женственности с изначальной непостижимостью божественного.[66]

Симон говорит о ней: «Мудрость была первой Концепцией(или Мыслью) Моего Сознания, Мать всего, благодаря которой в начале я постиг через Мое Сознание, как создавать Ангелов и Архангелов».[67] Используя пол в метафоре, Симон пояснил, что мужское Сознание, или Логос, был в изначальной связи с женской сизигией, которую Симон назвал Эпинойей — изначальная первая мысль божественного Сознания. Дж.Р.С. Мид прокомментировал эту историю в Фрагментах забытой веры, явно показывая психологическую природу этого:

«Логос и его Мысль, Мировая душа символизировали Солнце(Симон) и Луну (Selene, Елена);...Елена была человеческой душой, падшей в материю и Симон — сознание, которое вернуло ей свободу.»[68]

Когда Юнг встретил этот текст в 1915 году, мог ли он в нем увидеть отражение своего опыта? Кажется, что да. В видении, записанном в начале его творческого путешествия в декабре 1913 года, Юнг встретил Илию и Саломею. Во время первой встречи с Саломеей он был шокирован и спросил: «Не она ли олицетворение бессмысленной жадности и преступной похоти?». Саломея тем не менее выразила свою любовь к нему и пожелала стать его невестой.[69] Юнг осознал, что он тоже любит Саломею.[70] В черновиках Liber Novus, составленных в 1914-1915 годах, он написал свои размышления о встрече с Саломеей. В этом отношении он рассматривал отношение мужского сознания (описанного как Первомысль или Логос) с Саломеей, которую он приравнивал к Эросу.[71] Комментарии к параллелям отношений Логос-Эпинойа изложены Симоном Волхвом в его обсуждении Елены. В 1920 Юнг написал еще один личный анализ своей встречи с Илией и Саломеей, где он утверждал: «они могли быть так же названы Симоном Волхвом и Еленой».[72]

Возможно, Юнг также нашел и более интимное отражение истории о Симоне и Елене в своей жизни. Но эти детали остаются завуалированными. Как и у Симона с Еленой, встрече Юнга с тайной души способствовали, по-видимому, отношения с женщиной. 14 ноября 1913 Юнг написал в своем журнале следующий комментарий, адресованный душе: «И я нашел тебя снова, но только через душу женщины».[73] Можно предположить, что он ссылается на свои отношения с Тони Волфф, женщиной, которая в этот сложный стык в его жизни, по-видимому, ассистировала ему в его мифопоэтическом путешествии. В какой бы манере эти отношения не предполагались, позже в своих психологических комментариях к «Аниме и Анимус», Юнг констатировал, что анима может «быть реализована только в отношениях с партнером противоположного пола».[74] Сложная любовная связь с анимой играет фундаментальную роль в психологии Юнга и супруга Симона, Елена, часто было упомянута. «Архетип анимы представлен большей частью в краткой и полной смысла форме в гностических легендах о Симоне Волхве».[75]

Универсальный Исток

Ипполит также предоставил порции текста, приписываемые Симону Волхву, названные «Великое сообщение» или «Великое ожидание». Гораздо позже Юнг цитировал этот «замечательный» текст(как он его назвал) в Mysterium Coniunctionis и дал ему расширенный комментарий:

«В гнозисе Симона Волхва, Елена являлась prote ennoia, sapientia и epinoia. Последнее обозначение также встречается у Ипполита: «Ибо сама Эпинойя жила в Елене в то время». В этом «Великом объяснении», Симон сказал[здесь идет цитата из Ипполита]:

«Существует два ответвления во всех Эонах, не имеющих ни начала, ни конца, из одного истока, и этот исток - определенная Сила, невидимая и непостижимая Тишина. Одно из них появляется в высоте, и это великая мощь, сознание всего сущего, которое управляет вещами — мужчина, ниже — великая Мысль, женщина, дающая рождение всему сущему»»[76]

Симон Волхв сказал еще кое-что, заинтересовавшее Юнга в 1915 году. Как пишет Ипполит, Симон указывает на существование «Великой и Безграничной Силы», которая «Запечатана, скрыта и спрятана» и обитает в том, что мы называем человечество. «И он[Симон] говорит, что этот человек здесь внизу, рожденный от крови — Жилище, и эта Бескрайняя Сила живет в нем, которую он называет Универсальным Истоком». Эта Сила имеет двустороннюю структуру: одна часть скрыта внутренне, другая проявляется внешне; кроме того, «скрытые (части) ... скрыты в проявленном, и проявленное произведено сокрытым».[77] Сокрытая часть должна быть познана через «образы» и через «искусство»; в противном случае она погибнет неузнанной.[78]

Все эти тексты разбудили внимание Юнга, о чем свидетельствует использование им этого материала в Mysterium Coniunctionis много десятилетий спустя.[79] Но вопрос остается прежним: видел ли он в них отражение его собственного опыта, записанного в течение 1915 года? В начале Liber Novus Юнг сталкивается с контрастными реальностями, сокрытыми и проявленными, одна отражает другую. Сокрытая обнаружила себя ему через образы, через «искусство» мифопоэтического воображения. Юнг дал следующее описание обнаружения сокрытого:

«Внутренний мир настолько же бесконечен, как и внешний. Как только вы становитесь частью многообразной эссенции мира через свои тела, вы становитесь частью многообразной эссенции внутреннего мира через свою душу. Этот внутренний мир действительно бесконечен, не беднее внешнего мира. Человек живет в двух мирах.»[80]

В Liber Novus собирал эмпирические свидетельства коллективного фундамента или исконного корневища, лежащего в основе сознания; в своих научных работах он позднее назвал это термином «коллективное бессознательное». «Универсальный Исток» Симона Волхва представляется уместной аналогией поздней концептуализации коллективного бессознательного.

Отношения Юнга и Симона Волхва становились все более сложными и своеобразными в течение 1916 года. В одном эпизоде лета 1916 года, записанном в его журнале и изложенном в последних страницах Liber Novus, Юнг гулял по саду с Филемоном. Перед ними появилась фигура; Юнг опознал его в журнале как Христа. Филемон, адресуясь к Христу: «Учитель мой, брат мой». Христос ответил, но узнал Филемона как Симона Волхва. Филемон объяснил Христу, что его имя было однажды Симон Волхв, но теперь он стал Филемоном.[81]

Septem Sermones ad Mortuos были записаны в более тщательно проработанной форме в последней секции Liber Novus, составленной в 1917. В этой финальной версии Наставлений Филемон(который был узнан в 1916 году как Симон Волхв) появляется облаченный в белые робы Александрийского гностического жреца. Оперевшись своей рукой на плечо Юнга, Филемон — не Юнг или гностический учитель Василид[82] — адрессовал Наставления мертвым. В этой версии проповеднический диалог между Филемоном и Юнгом следует каждому наставлению; Филемон в этом отношении сообщает Юнгу, что его высказывания в Наставлениях являются выражением его знаний, его гнозиса.[83]

Юнг рисовал портрет Филемона(или Симона Волхва?) в течение 1924 года в Красной Книге; выше изображения он написал по гречески название: «Отец Пророков, возлюбленный Филемон».[84] На обложке он нарисовал изображение женщины, сокрытой завесой, стоящей на алтаре со святилищем. Выше нее он написал «Dei sapientia in mysterio»(«Мудрость Бога в таинстве»). Существует два лицевых портрета, обозначающих основных компаньонов, встреченных в его визионерских путешествиях. Они сформировали тематический вывод к Liber Novus Юнга, переписанной в красный кожаный фолиант.[85]

Примерно в то же время, как Юнг закончил эти изображения, он начал конструировать свою башню в Боллингене. Над дверью Башни он вырезал надпись, освящающее это место: «Philemonis sacrum»(Храм Филемона). На стене спальни наверху Башни в формате стенной росписи он снова нарисовал изображение Филемона. Над этой картиной он добавил название «Филемон, Главный Отец Пророков».[86] Юнг, очевидно, имел внушительную связь с фигурой, названной Филемон, который также в древности был известен как Симон Волхв. Не менее сложными были его отношения с многообразной женственной силой, встреченной им в обличии души. В 1924 году он назвал ее Sapientia: София, Мудрость Бога в таинстве. Обе фигуры, по-видимому, были интегрированы с восприятием Юнга гностического наследия.

София, Демиург и Septem Sermones ad Mortuos

Опубликованное издание Liber Novus включает в себя три приложения, предоставляющихся как интегральная часть редакционного аппарата, сконструированная Сону Шамдасани. Каждое приложение предлагает быстрый взгляд на записи дневника Юнга. Они незаменимы для понимания мифического каркаса секций Liber Novus, составленных после 1915 года — в месяцы, когда Юнг столкнулся со своими истоками в гностической традиции.

Первое из дополнений, Приложение A, содержит копию факсимиле из Черной Книги 5, на которой Юнг заботливо зарисовал его первую символическую «мандалу», Systema Munditotius. По-видимому, сделанный около середины января 1916 года, рисунок Юнга должен был быть наиболее метко описан не как мандала — термин, который Юнг не использовал несколько лет позднее — но как гностическая эонология.[87] Эта сложная символическая фигура будет интерпретирована две недели спустя в тексте, написанном Юнгом и названным Семь Наставлений Мертвым, адрессованом толпе призрачных Анабаптистов, возвращающихся из Иерусалима, которые позвонили в его дверной звонок в конце 1916 года.[88]

Третье дополнение, Приложение C, снова воспроизводит Черную Книгу 5; эта запись датирована 16 января 1916 года. Этот поразительный текст, в котором женский голос души Юнг обнаруживает перед ним историю, которую сможет узнать каждый, кто изучал гностицизм: основополагающий миф традиции, миф о Софии и демиурге.

В классической мифологии гностиков София(Мудрость) была женским эоном, архетипом-близнецом или сизигией мужского Логоса. Она — женский аспект божественного пребывания творения. Очень похожая на anima mundi алхимического мифа, София предстает тесно сплетенной с космосом и сознанием. В гностической драме создания бесплодная эманация была отделена от Софии сразу после того как она вошла в глубины грядущего космоса. Это дефектное дитя росло в пламенной космической силе, ошибочно претендуя на единственность и верховность своей божественности. Как самопровозглашенный правитель материального мира он нацелен на удержание человечества в рабстве. Это был демиург. Гностические мифы дают ему множество имен, например, Саклас и Иалдабаоф; Юнг называет его Абраксас. В этом древнем и часто пересказанном гностическом мифе София была оппонентом демиурга. Она была высшей силой, которая проснулась в знании человечества своим присущим внутренним светом и происхождением, тем самым освобождая их от лживого мирового правления демиурга.

В течение прошлого века среди нескольких исследователей гностицизма происходил спор о том, что отсутствие мифа о демиурге в мифологии не позволяет ее категоризировать как гностическую, по крайней мере в классическом смысле.[89] Предмет обсуждения был окрашен некоторыми прошлыми интерпретациями Septem Sermones ad Mortuos. Отдельные критики утверждают, что Наставления Юнга явно не включают историю о демиурге. Таким образом, предполагается, что Юнг не понял ядро гностической мифологии, и Наставления не являются истинным экземпляром гностической мифологемы.[90] Однако, сейчас полностью доказано, что эта обманчивая критика произошла от неправильного прочтения и недопонимания сложной фигуры Абраксаса, который появляется во втором наставлении Septem Sermones.

Запись в дневнике Юнга, датированная 16 января 1916 года, воспроизведенная в Приложении C, снимает все вопросы об этой проблеме: Абраксас был демиургом в мифе Юнга. В этой журнальной записи Юнг воспроизводит следующие слова, сказанные ему душой, которая приняла голос Софии. Ее обращение — бесспорно передача главного гностического мифа о демиурге, здесь названном как Абраксас:

«Ты должен почитать только Бога. Иные Боги не важны. Абраксас должен внушать страх. Поэтому, когда он отделил себя от меня, это стало избавлением.»

Отметим, что душа говорила голосом Софии. Отделение демиурга от Софии - «когда он отделил себя от меня» - это ключевая часть гностического мифа. Она продолжает:

«Ты не должен искать его. Он сам найдет тебя, как это сделал Эрос. Он Бог всего космоса, чрезвычайно сильный и внушающий страх. Он творческий напор, он форма и формация, настолько же насколько материя и сила, поэтому, он выше всех светлых и темных Богов. Он отторгает от себя души и забрасывает их в рождение. Он и созданное и создатель. Он Бог, что постоянно обновляет себя каждый день, месяц, год, человеческую жизнь, век, в людях, в самой жизни, в небесных телах. Он принуждает, он беспощаден. Если ты повинуешься ему, ты увеличиваешь его мощь над собой. Тем самым это становится невыносимым. У тебя будут ужасные проблемы, если находишься вдали от него. … Итак, помни его, не повинуся ему, но также не представляй, будто ты можешь бежать от него, пока он вокруг тебя. Ты должен быть посреди жизни, окруженный смертью со всех сторон. Протянись, как будто распят, ты подвесишься в нем, внушающий страх, неодолимый.

Но ты имеешь в себе единого Бога, чудесно красивого и доброго, единственный, подобный звезде, неподвижный, он тот, кто старше и мудрее отца, его рука несет спасение, он управляет тобой сквозь всю тьму и смертельный страх ужасного Абраксаса. Он дает радость и мир, пока он выше смерти и выше того, что можно изменить. Он не слуга и не друг Абраксаса.»[91]

Дневниковая запись недвусмысленно идентифицирует фигуру Абраксаса, который вскоре после этого появляется в Наставлениях как демиург классической гностической мифологии. Идентификация Абраксаса как Демиурга позднее упрочилась в манускрипте Liber Novus, где в своих записях Юнг заменил термин «правитель мира» на имя Абраксас, изначально написанное в его журнале Черной Книги.[92]

Юнг распознал гностическое происхождение этого в видении января 1916 года. Голос Софии продекларировал ему фундаментальное гностическое суждение: «Ты имеешь в себе единого Бога, чудесно прекрасного и доброго, единого, подобного звезде, неподвижного.» Юнг повернулся лицом к этой звезде и она стала его жизненным ориентиром.

Два года спустя после начала путешествия Liber Novus, Юнг поместил свой визионерский опыт в истолкованную форму, пропитанную его чтением гностической мифологии. В его журнальной записи января 1916 года душа разговаривала с ним на языке гностического мифа; две недели спустя тот же язык вошел в начальную формулировку журнала Семи Наставлений Мертвым. Летом 1916 его проводник Филемон показался ему Симоном Волхвом. Миф Юнга встретил свой корень, и он знал это.

Разумеется, следует отметить, что основное описание демиурга уже появилось в другой форме в самом начале Liber Novus. Юнг закончил эту секцию текста манускрипта и ее финальный каллиграфический перевод ранее в 1915 году. В преамбуле, которую он написал на первых страницах Liber Primus, Юнг противопоставляет две силы: «дух времени» и «дух глубин». «Дух времени» безошибочно показывается как демиург, декларируя - в манере типичного гностического демиурга, что не существует иной силы до него.[93] «Дух глубин» дает отпор претензии демиурга на суверенитет и просит Юнга смотреть выше его измышлений. То, что Юнг встретил и записал два года спустя в 1916 году сейчас стало новой темой. До некоторой степени это метаморфоза в голосе, словаре и мифологической идентификации его проводника: в 1916 году гностическая мифология стала символическим носителем для выражения его видений.

В 1916 году Юнг, по-видимому, нашел корень своего мифа и это был миф гностицизма. Я не нашел ни одного свидетельства о том, что он когда-либо изменялся. В течение последующих сорока лет он продолжит конструировать интерпретационное чтение курса гностической оккультной традиции сквозь христианский эон: в герметизме, каббале, алхимии и христианском мистицизме. В этом огромном герменевтическом предприятии, Юнг построил мост сквозь время, ведя назад к камню основания классического гностицизма. Мост лежит прямо в направлении к новому и грядущему эону, что укоренен в камне, отвергнутом строителями две тысячи лет назад.

Алхимические и гностические исследования

Юнг начал сосредоточенное исследование алхимии в середине 1930-тых годов. В течение последующих десятилетий он детализировал, расширил и усложнил сочинения, касающиеся алхимии, оставив множество читателей полностью озадаченными. В свете Liber Novus миссия Юнга становится окончательно очевидной. Интерпретационный ключ, который он использовал, чтобы открыть тайну алхимии был неотъемлемо связан с его собственным ранним визионерским опытом. Он поместил себя в алхимическую реторту в 1913 году и сквозь перегонный куб собственного опыта добыл камень. Те, кто потратят несколько лет, изучая Liber Novus, найдут много причин, почему Юнг открыл в алхимических опусах отражение своего опыта. После встречи с Liber Novus, каждый читает сочинения Юнга об алхимии с широко открытыми глазами.

Сону Шамдасани предполагает, что рассматривая изучение Юнгом алхимии, мы должны понимать, что:

«настоящая мораль его алхимических трудов заключается не в том, чтобы они были средневековой алхимией как таковой, но символизировали процесс индивидуации. Герменевтический ключ, что Юнг использовал для чтения алхимических текстов заключается в его собственных экспериментах, как это представлено в Liber Novus...»[94]

Подобный герменевтический ключ открывает дверь к пониманию повторяющихся ссылок Юнга на древние гностические тексты, документы, датированные началом христанской эры. Его интерпретационная мораль остается его собственным опытом, событием, кристаллизованным в Liber Novus. Кроме работ по алхимической традиции, нет других источников, к которым Юнг обращался чаще в основных сочинениях, иллюстрируя динамику и содержимое коллективного бессознательного и констелляции личности, чем древние гностические тексты. Юнг цитирует в Воспоминаниях, сновидениях, размышлениях, говоря:

«Когда я начал понимать алхимию, я осознал, что она представляет историческую связь с гностицизмом и поэтому она непрерывно существует между прошлым и настоящим. Алхимия формировала мост с одной стороны в прошлое, к гностицизму и с другой стороны в будущее к современной психологии бессознательного. Возможность сравнения с алхимией и неинтерпретированная интеллектуальная цепочка к гностицизму дали почву для моих исследований.» [95]

В Йельском университете в 1937 Юнг утверждает: «религиозные или философские взгляды древних алхимиков были полностью гностическими;» затем он перечислил ключевые моменты гнозиса, которые вошли в алхимическую традицию, высвечивая алхимическое признание Софийской «anima mundi» и оппозицию демиургу.[96]

Юнг видел работу своей жизни - или своей психологии, если нужно сузить категории его общирного видения — органично связанной с традицией и корнями в опыте гнозиса. Христианский эон был глубокой основой и почвой, что идет корнями в историю. Встреча Юнга с гностической литературой — за годы до изучения алхимической традиции — оказалась тесно связана с опытом, выраженным в Liber Novus. Гностическая мифология после этого стала для Юнга прототипом индивидуации.

Гнозис и Новый Эон

Базируясь на чтении древних текстов, Юнг рассудил, что гностики первых веков по существу сделали то же, что и он, и видели то же, что видел он. Но есть более глубокий уровень, скрывающийся за особыми отношениями Юнга с античным гнозисом, до сих пор не получивший широкого внимания. Я полагаю, что это было наиболее важным фактором, который Юнг идентифицировал как историческое объединение его опыта с классическим гностицизмом. Это относит древний гностицизм в уникальную временную ситуацию, связанную со всеми другими поздними манифестациями традиции, включая те, что он увидел в алхимии, каббале и других «еретических» движениях, появившихся в течение второго тысячелетия текущей эпохи.

Гностики не только встретили и вовлеклись в психическую реальность, появившуюся из глубин, но они испытали свои переживания мифопоэтической силы в уникальный трансформирующий момент в эволюции человеческого сознания: в предверии нового эона. Также как и две тысячи лет спустя это сделал Карл Гюстав Юнг.

Юнг составил первые страницы своей Красной Книги в 1915 году. Во вводном листке он графически переплел пророчество будущего и начала нового века: эпохальная поворотная точка в человеческом сознании. Это было, как он анонсировал в первых словах Liber Novus «Путь Того, что Грядет». Это был лейтмотив его визионерскго путешествия, и оно продолжилось, чтобы отражатся через текст Liber Novus. Продолжавшийся два тысячелетия христианский век — совпадающий с астрологическим эоном Рыб — подходил к концу. Новый Богообраз искал констелляцию в человеческом сознании.

Также этот лейтмотив был фундаментальной мотивацией его последующих работ, десятилетия Юнг не чувствовал себя достаточно свободным, чтобы публично раскрыть его.[97] Возможно, он думал, что это тоже не будет понято. Затем в феврале 1944 года, в возрасте 68 лет, он подскользнулся на снегу и сломал лодыжку. Эта незначительная рана и связанная с ней неподвижность привели к развитию через 12 дней опасной для жизни легочной эмболии и сердечному приступу. Три недели он пролежал между жизнью и смертью. В этом сумеречном состоянии он погрузился в длительную серию видений. Они казались концом путешествия, выводом истории, которой он жил. «Невозможно передать красоту и интенсивность эмоций в этих видениях. Они стали самыми потрясающими вещами, которые я когда-либо испытывал».[98]

«Я никогда не мог представить, что такой опыт возможен. Это не было продуктом воображения. Видения и опыт были абсолютно реальны; в них не было ничего субъективного; все они обладали качеством объективного.

Мы стесняемся слова «вечность», но я могу описать опыт только как экстаз вневременного состояния, в котором настоящее, прошлое и будущее едины. Все, что происходит во времени, возвращается вместе в конкретное целое. Ничего не было протяжено во времени, ничто не могло быть измерено временными представлениями.»[99]

Эта болезнь, эти видения и год выздоровления, за которым вскоре последовал второй серьезный сердечный удар в ноябре 1946 года, глубоко повлияли на перспективу жизни Юнга, его историю и задачу, оставшуюся с ним. Они отметили итог опыта, ознаменованного Liber Novus и мотивировали формирование его последних четырех главных работ, книг, которые я назвал «Последний Квартет».[100] Эон стал первой работой, составленной в этот период. Он пояснял:

«До болезни я часто спрашивал себя, имею ли я право публиковать или даже говорить о моем тайном знании. Позже я все это письменно изложил в Эоне. Я осознал, что моим долгом было объединить эти мысли, я еще сомневался, позволено ли мне выразить все это. В течение болезни я получил согласие и теперь знаю что все имеет свое значение и это все было совершенным.»[101]

Первая страница манускрипта Liber Novus написана Юнгом в 1915 году — глубоко обдумана, оформлена со множеством словесных и графических изображений как ответ духу глубин — и сложно составленные комментарии в Эоне, опубликованном в 1951, декларация и рассвет нового века.[102] Вскоре после этого Юнг лихорадочно пишет Ответ Иову, свою наиболее личную и спорную исповедь. Он говорил, что она изверглась непрошеной, даже против его воли. Она тоже была описанием визионерских озарений, лежащих в основе Liber Novus.

Сону Шамдасани описывал Ответ Иову Юнга как выражение теологии Liber Novus.[103] Но это не теология в ее ортодоксальном смысле. Наоборот, это смелое заявление гностического мифа, сказанное новым голосом в новое время. Разговаривая с Мирчей Элиаде в 1952 году, Юнг пояснил свой Ответ Иову, который затем возбуждал гнев среди теологов. Он сказал «Книга уже давно была в моих мыслях, но я ждал сорок лет, чтобы написать ее».[104] Почти сорок лет назад, в январе 1916 года душа дала Юнгу сказку, которую он пересказал в Ответе Иову: историю демиурга и Софии. Позднее она находилась в его уме всегда, ожидая, и затем решительно потребовала своего выхода на свет.

Юнг увидел, что человечество столкнулось с эпохальной задачей. Мы находимся в осевой момент нашей истории и «нам также нужна София, которую искал Иов».[105] Предшествующий анамнезис (воспоминание) Софии пришел на пороге христианского эона, засвидетельствованный гностиками, которые услышали ее повествование две тысячи лет назад. Однако, за следующее тысячелетие христианской эпохи ее восприятие было почти забыто. Сейчас София возвращается. В вынесенном в 1950 году папой Пием XII предложении об Успении Девы Марии[106] Юнг увидел современную догматическую эволюцию, которая свидетельствовала о пробуждении мифа о Софии к жизни. Для Юнга это был знак времен и независимое подтверждение его собственной встречи с Софией годами ранее.[107]

В Эоне Юнг пишет: «Для гностиков — и это их действительный секрет — душа существует как источник знаний.»[108] Это высказывание кратко суммирует определение восприятия Юнга природы гнозиса. Его собственный опыт был основой для его определения. Начиная с 1913 года, Юнг обратился к поиску знаний о душе. Оно пришло. То, что он увидел и услышал было потрясающе; оно находилось выше веры. Он сам не мог верить этому:

«Я не хочу верить в это, мне нет нужды верить в это, я просто не могу в это поверить. Как вообще в это можно поверить? Мой разум должен был быть сильно смущен, чтобы верить в подобные вещи. Учитывая их природу, они просто невозможны.»[109]

Но то, во что он не может поверить, он теперь знает:

«не из-за связи со мнениями древних или тем или иным авторитетом, но ввиду того, что я испытал это на себе. Таким образом, это произошло во мне. И это конечно же произошло в такой манере, в какой я никогда не ожидал или желал.»[110]

Юнг не использовал сочинения гностиков как источник для своей психологии; он повернулся к гностическим мнениям, ища подтверждающие источники, что поддержали бы его наблюдения мифопоэтических глубин, лежащих в основе сознания. Безотносительно его симпатий Юнг был просто не древний гностик, и он не моделировал себя в этой архаичной форме. Он был современным человеком, возможно даже первым действительно современным человеком. Установление связи между гностиками прошлого и его новыми практиками было однако предприятием со скрытым значением для Юнга. В Liber Novus Карл Гюстав Юнг получил призвание, которое бременем легло на него с эпохальной задачей:

«Дать рождение древности в новом времени это создание. Это создание нового, и это спасает меня. Спасение - это разрешение этой задачи. Задача - дать рождение старому в новое время.»[111]

Чтобы понять больше, чем «то или иное» из К.Г.Юнга крайне важно, чтобы мы сейчас подумали о пути, с которым он работал над спасительной задачей дать рождение старому в новое время. Это сложная инициатива; она требует совместного рассмотрения старых традиций и Новой Книги. В труде многие изначальные допущения и запутанные наслоения нужно будет отбросить; природа юнгианских исследований может быть даже фундаментально изменена. Тем не менее, вникая в глубины отношений Юнга с гностической традицией, мы будем раскапывать ключ, который откроет трансформирующие перспективы герменевтики Юнга креативного воображения и его видения приближающейся новой главы в человеческой истории. В книге «Поиск Истоков: К.Г.Юнг и традиция гностицизма» доктор Альфред Риби предлагает нам площадку для начала выполнения задачи задач.



[1] Letter of Nov 13, 1960, Eugene Rolfe, Encounter with Jung (Boston: Sigo Press, 1989), 158

[2] C.G.Jung, The Red Book:Liber Novus, ed. Sonu Shamdasani, tr. John Peck, Mark Kyburz, and Sonu Shamdasani (New York: W.W.Norton&Co, 2009).(Далее по тексту Liber Novus.)

[3] В своих ссылках на историческую традицию Юнг обычно использовал немецкий термин die Gnosis; этот термин может быть переведен как гнозис, так и гностицизм. Следуя общепринятому использованию в европейских языках, я предпочтительно буду использовать слово Gnosis, чтобы обозначать традицию. Под «классической гностической традицией» я буду иметь ввиду манифестации, возникшие в первые 3 века н.э. Специалисты, исследующие гностицизм, недавно задались вопросом происхождения термина Гностицизм, утверждая, что это слово не существовало в древние времена; это полемический термин, впервые придуманный в семнадцатом веке протестантской теологией; в последующие века это слово стало синонимом «ереси» - распространяющееся предубеждение, твердо отвергнутое современной наукой. Историки указывают на то, что многие гностики второго века просто считали себя христианами; других называли (и они называли себя так же) gnostikoi, «Гностиками». См, Karen L. King, What is Gnosticism? (Cambridge: Harvard University Press, 2003), 15ff; Michael Williams, Rethinking Gnosticism (Princeton: Princeton University Press, 1996), 51ff; и сбалансированный ответ на эту терминологическую полемику в Marvin W.Meyer & Willis Barnstonne, eds., The Gnostic Bible (Boston: Shambala, 2003), 8-16.

[4] C.G.Jung, Memories, Dreams, Reflections, ed. Aniela Jaffe (Rev. ed., Pantheon, 1993), 201.(Далее по тексту MDR.)

[5] Риби дает первый детальный обзор алхимических тетрадей Юнга, 138ff. В библиографии представлен каталог с описанием этих тетрадей. Несколько фотографий тетрадей появляются в: Sonu Shamdasani, C.G.Jung: A Biography in Books (New York: W.W. Norton, 2012), 172-88. (Далее по тексту Biography in Books.)

[6] В результате этого исследования, библиотека доктора Риби стала содержать обширную коллекцию факсмиле манускриптов и переводов гностических текстов Наг Хаммади; возможно, она содержит одну из наиболее крупных частных коллекций публикаций, связанных с Наг Хаммади.

[7] Stephan A. Hoeller, The Gnostic Jung and Seven Sermones to the Dead(Wheaton, IL: Quest, 1982); Stephan A. Hoeller, Jung and the Lost Gospels (Wheaton, IL: Quest, 1989); Stephan A. Hoeller, Gnosticism: New Light on the Ancient Tradition of Inner Knowing(Wheaton, IL: Quest, 2002).

[8] Marvin Meyer, ed., The Nag Hammadi Scriptures: The International Edition (HarperSanFrancisco, 2007).

[9] Marvin W. Meyer, The Gnostic Gospels of Jesus (San Francisco:HarperSanFrancisco, 2005), xxiv

[10] Я могу дать здесь только несколько коротких примеров. В его первом воспроизведенном семинаре в Ползете, Корнуэлл, в 1923 году, Юнг отметил: «С момента окончания мировой войны коллективное бессознательное было в такой степени констеллировано, в какой не было с начала нашей эры, когда мир был в состоянии, схожем с потоком. В это время возник гностицизм. Это пришло прямо из подсознания; и христинство было одним из результатов гностицизма. Психологическое состояние в этот период показывает удивительные параллели с нашим временем». Машинописные записи M.Esther Harding, «Cornwall Seminar given by Carl Gustav Jung, July 1923, Polzeat, Cornwall, England». Beinecke Library, Yale University. В семинаре 1928 года он делает комментарий: «В настоящее время мы обеспокоены тем, чтобы обрести понимание бессознательного, потому что мы не можем спокойно жить без сознания. Этим пониманием является Гнозис.» C.G. Jung, William McGuire, ed,. Dream Analysys: Notes of the Seminar Given in 1928-1930 (Princeton: Princeton University Press, 1984). В 1933 году Юнг рекомендует своей семинарской группе чтение классического сборника гностической литературы Дж.Р.С. Мида, Fragments of a Faith Forgotten — работу, которую Юнг впервые начал изучать около 1915 года. C.G. Jung, Visions: Notes of the Seminars Given in 1930-1934(Princeton, 1997), 237-8.

[11] Shamdasani, Biography in Books, 121

[12] Э.Г. «Питер» Бейнс хорошо знал о близости Юнга к гностикам. После подготовки Бейнсом английского перевода Seven Sermones to the Dead, Юнг дал ему картину, сделанную в художественном стиле, использованном в Красной Книге, названной «Septem Sermones ad Mortuos». Юнг также подарил Бейнсу кольцо с древним гностическим камнем, подобное тому, которое носил сам; Бейнс носил его до конца своей жизни. Diana Baynes Jansen, Jung's Apprentice: A Biography of Helton Godwin Baynes (Einsiedeln: Daimon Verlag, 2003). Изображение Бейнса 1943 года, одевающего кольцо, показано на обложке книги.

[13] Последние ученики, работавшие лично с Юнгом, пришли к нему в тот период, когда его лекции и публикации были посвящены алхимии, и это, без сомнения, взаимосвязанные восприятия фундамента его работы. Возможно, наиболее важной фигурой среди этого последнего поколения стала Мария-Луиза фон Франц, незаменимый сотрудник Юнга на всем протяжении его работ по исследованию алхимической литературы с конца 1930-тых и позднее. После смерти Юнга доктор фон Франц, как и следовало ожидать, стала образующей силой в увековечивании его работы; она оказывала сильное влияние на программу обучения Института К.Г.Юнга в Цюрихе вплоть до своей смерти в 1998 году. Ее эрудиция и близкая связь с работами Юнга по изучению алхимии также подчеркнули роль алхимии как исторической фокусной точки для комментирования юнгианства, по крайней мере в его классической формации. Доктор Риби дал комментарий мне, что несмотря на то, что фон Франц «разумеется, знала все, что сказал Юнг о гностицизме», она никогда сама независимо не изучала гностические тексты. (Личная беседа.)

[14] «Главное значение моей работы связано не с лечением неврозов, но в большей степени с подходом к нуминозному. Но дело в том, что подход к нуминозному является действительной терапией, и как только вы получите нуминозный опыт, вы освободитесь от проклятия патологии. Даже серьезная болезнь имеет нуминозное свойство». Aniela Jaffe, Was C.G. Jung a Mystic? And Other Essays. (Einsiedeln: Daimon Verlag, 1989), 16.

[15] Ferne Jensen, ed.; C.G. Jung, Emma Jung Toni Wolff: A Collection of Remembrances (The Analytical Psychology Club of San Francisco, 1982), 25.

[16] Martin Buber, Eclipse of God: Studies in the Relation Between Religion and Philosophy (Atlantic Highlands, NJ: Humanities Press International, reprint 1988)

[17] В этом ответе Буберу, Юнг отвергал эпитет «Гностик» как теологическую классификацию, отрицал какое-либо метафизическое или теологическое предположение о мотивации его эмпирической психологии и осуждал свое личное распространение Septem Sermones как «грех молодости». Конечно же, любой заметит, что Юнгу было 41 год в 1916, когда он напечатал Septem Sermones ad Mortuos и около 47 лет, когда он позволил Э.Г. «Питеру» Бейнсу перевести и напечатать Наставления на английском. В старости Юнг продолжил делиться копиями с подходящими людьми. Несмотря на неизвестность в предыдущие годы, Наставления сформировали суммарное раскрытие мифопоэтического опыта, записанного в Liber Novus. C.G. Jung, «Religion and psychology: A reply to Martin Buber»(1952), CW 18, 663-70. [Все цитаты из The Collected Works of C.G. Jung(CW) обозначены через том и номер страницы]

[18] Stephan A. Hoeller, The Gnostic Jung and the Seven Sermones to the Dead (Wheaton, IL: Quest, 1982).

[19] «Мы находимся в состоянии войны потому, что то, что понимаем как «священное» в нашей работе атаковано изнутри. В этом смысле, это что-то вроде «Святой Войны» … предмет текущей третьей волны сражения с юнгианским сообществом заключен в том, кто должен сказать «истинную» юнгианскую историю и какой клан входит в легитимную юнгианскую родословную». Barbara D. Stephens, «The Martin Buber-Carl Jung disputations: protecting the sacred in the battle for the boundaries of analytical psychology.» Journal of Analytical Psychology, 2001, 46, 457.

[20] «Response to Barbara Stephens.», Journal of Analytical Psychology, 2002, 47:481.

[21] C.G. Jung, Symbols of Transformation, CW 5, xxv. Введение к этому исправленному изданию опубликовано в 1956 году, подписано и датировано сентябрем 1950 года.

[22] Ibid.

[23] C.G. Jung, Psychological Types, CW 6, 169.

[24] MDR, 189.

[25] MDR, 192.

[26] 30 Jan 1948; Ann Conrad Lammers & Adrian Cunnigham, eds., The Jung-White Letters(New York: Routledge, 2007), 117.

[27] C.G. Jung, Collected Papers on Analytical Psychology (New York: Moffat Yard and Co., 1917), 443-4.

[28] Liber Novus, 222.

[29] Liber Novus, 230.

[30] MDR, 4.

[31] Liber Novus, 252.

[32] Liber Novus, 305 n229.

[33] Курт Плэчте — малоизвестный теолог и протестантский священник. Выжив четыре года в боях Первой Мировой войны в качестве солдата, он изучал философию с Эрнстом Кассирером в Гамбурге; его диссертация о Иоганне Готлибе Фихте была опубликована в 1922 году. Интерес его, похоже, был сфокусирован на взаимосвязи символа и религии; пересказанные порции комментариев Юнга к «символу как чувственно воспринимаемой экспрессии» в эссе о Фихте было опубликовано несколько лет спустя после этого письма. В связи с его критикой национал-социализма, он был арестован и лишен сана в 1936 году; он умер в 1964 году. Cristoph Asmuth, «Wie viele Welten braucht die Welt?: Good-man, Cassirer, Fichte.» Die Philosophie Fichtes im 19. und 20. Jahrhundert. (Amsterdam: Rodopi, 2010), 63-83.

[34] Gerhard Adler, sd., C.G. Jung: Letters (Princeton: Princeton University Press, 1975), vol.1, 61.

[35] Ibid.

[36] «Psychology and Literature», CW 15, 98.

[37] MDR, 200.

[38] Ibid.

[39] Ibid.

[40] Эти события коррелируют с другим свидетельством, представленным здесь. Shamdasani, Biography in Books, 122; даты военной службы и чтения гностиков см. в Liber Novus, 206; 337 n22.

[41] Liber Novus, vii.

[42] Эти основные записи включают в себя не только текст Liber Novus, но также дневники Черной Книги и множество других архивных документов, как указано и процитировано Сону Шамдасани в редакционном аппарате к опубликованному изданию Liber Novus.

[43] Резюме композиционной хронологии секций Liber Novus см. «Editorial Note» Сону Шамдасани, Liber Novus, 225ff.

[44] Barbara Hannah, Jung: His Life and Work (New York: G. Putnam's Sons, 1976), 114. Выделено в оригинале.

[45] В MDR Юнг отмечает, что он впервые прочитал доступные гностические тексты в 1911 во время работы над Wandlungen und Symbole der Libido, но тогда он не был способен увидеть особый смысл во всем этом. MDR. 163; см. также CW 5, xiii-xxiv.

[46] Liber Novus, 232. В своем журнале он написал: «Meine Seele, meine Seele, wo bist du?». Фотография этого журнала появилась в Shamdasani, Biography in Books, 65.

[47] Liber Novus, 207

[48] Латинское издание появилось в 1859 году, и это было издание, которое обычно цитировалось в течении последующих 50 лет: L.Duncker & F.G. Schneidewin, ed., Refutatio Omnium Haresium (Gottingen, 1859). Первое критическое издание на немецком: P. Wendland, Hippolytus Werke III. Refutatio omnium haeresium (Leipzig, 1916); Юнг приобрел это издание после 1916 года и цитировал его в своих последующих работах. Раннее английское издание появилось в Machamon, J.H., Salmond, S.D.F Transl. The Refutation of all Heresies by Hippolytus with Fragments from his Commentaries on Various Books of Scripture. (Edinburgh: T. & T. Clark, 1868); Юнг читал печатную версию 1911 года этой работы в 1939 году, как указано в записях в его алхимических тетрадях (см. Ribi's discussion, 138аа). Первое критическое английское издание: F. Legge, ed.; Philosophumena or the Refutation af all Heresies (London: Soc. For Promoting Christian Knowledge, 1921), и этот том, как правило, цитируется в английском издании Collected Works Юнга.

[49] Gerard Vallee: A study in anti-Gnostic polemics: Irenaeus, Hippolytus, and Epiphanius (Wilfrid Laurier Univ. Press, 1981), 41-2.

[50] Со временем Юнг прочитал Ипполита в первоначальных изданиях; однако, похоже, что его первая встреча с Ипполитом произошла из выдержек вторичной литературы, здесь процитированных. См. Supra, note 48.

[51] Wolfgang Schultz, Dokumente der Gnosis (Jena: E. Diederichs, 1910).

[52] G.R.S. Mead, Fragments of a Faith Forgotten (London: Theosophical Publishing Society, 1900, reprint 1906). Юнг владел изданием 1906 года.

[53] G.R.S. Mead, Simon Magus: An Essay on the Founder of Simonianism Based on the Ancient Sources With a Re-Evaluation of His Philosophy and Teachings (London: The Theosophical Society, 1892). Копия в библиотеке Юнга содержит библиотечную печать Лондонской теософской ложи Е.П.Б.(Елены Петровны Блаватской), к которой принадлежал Мид. Неизвестно, ни как именно Юнг получил книги из элитной библиотеки Английской теософской ложи, ни какова сумма платы за просроченный возврат книги могла накопиться к этому времени.

[54] Я выражаю свою благодарность Андреасу Юнгу за его радушие, помощь и часы нашего общения в период моего изучения библиотечной коллекции Юнга.

[55] Несколько примеров заметок на полях Юнга фотографически проиллюстрированы в Shamdasani, Biography in Books.

[56] Этот комментарий целиком основан на анекдотических сообщениях от людей, близко знакомых с библиотекой Юнга и которые просмотрели в ней большое количество книг. Никто из них, однако, не отметил отметки на полях этой конкретной книги. Личная беседа.

[57] Шульц цитирует издание Ипполита 1859 года, Refutatio Omnium Haeresium, ed. Duncker & Schneidewin (Gottingen 1859); это то же издание, что использовалось Дж.Р.С. Мидом. Девять из девятнадцати частей Dokumente der Gnosis принципиально базируются на текстах, предоставленных Ипполитом (главы о Иустине Философе, наасенах, ператах, сетитах, докетиках, Симоне Волхве, Василиде, школе Василида и Маркионе). Три принципиально основаны на материале, найденном у Иренея (об Офитах, Карпократианах и Валентинианах), две — на Деяниях Фомы, одна — на Деяниях Иоанна. Главы об Абраксасе и Митре базируются на работе А.Дитериха (Юнг уже изучал Дитериха до 1911 года, как процитировано в Wandlungen), глава о Пэмандре базируется на работе Р.Рейтзенштейна. Она глава посвящена еврейскому Мидрашу, цитированию Желинек. См. «Nachweis der Quellen», Dokumente der Gnosis, 231-41.

[58] Глава 1 Psychological Types (CW 6) особенно в долгу перед материалом, найденным у Шульца. Psychological Types была опубликована в 1921 году; в дату ее составаления Шамдасани отмечает: «Существует разрыв в Черной Книге между июлем 1919 года и февралем 1920 года, в течение этого времени Юнг, по-видимому, и пишет Psychological TypesLiber Novus, 305 n230.

[59] Фронтиспис книги Шульца основан на гравированном гностическом камне, воспроизведенным в: Charles King, The Gnostics and Their Remains (2nd edition, 1887), 41. У Юнга была эта книга в библиотеке. «Гностический камень» Юнга демонстрирует схожий мотив: змея, свернувшаяся в «форме цифры 8» с рельефной головой, окруженной восьмилучевой короной. Специфическая фигура, известная как Агатодемон, асоциировалась с Александрией; схожая фигура той, что была на кольце Юнга, была найдена на образцах чеканных монет, выпускавшихся в Александрии в середине второго века.

[60] Датированное изображение Издубара появляется на странице 36 Красной Книги.

[61] Первые ссылки Юнга на Мида были в Wandlungen und Symbole der Libido (1912), где он цитирует A Mithraic Ritual Мида(London: Theosophical Publishing Society, 1907) и его переводы Упанишад, G.R.S. Mead and J.C. Chattopadhyaya, The Upanishads (London: Theosophical Publishing Society, 1896).

[62] Долг Юнга перед Дж.Р.С. Мидом заслуживает и по-прежнему ждет соответствующей оценки. Труды Мида о Гнозисе, которые зачастую отражают проницательное психологическое понимание традиции, были уникальным образом полезны Юнгу. К 1911 году у Юнга уже были некоторые книги Мида, и его библиотека со временем стала содержать почти полную коллекцию публикаций Мида, включая несколько коротких книг, опубликованых в серии с аголовком Echos from the Gnosis (1906-8) и журнал Quest Мида, публиковавшийся с 1909 по 1930. Юнг цитировал многие из этих работ в тот или иной момент в своих публикациях и/или семинарах; к тому же, в разных местах своих сочинений он отражал проницательные комментарии, найденные в работах Мида, без цитирования оного. Неопубликованная перепиская между Мидом и Юнгом представлена в архиве Юнга, ETH. По всей видимости, вот свидетельство его уважения к Миду: около 1930 года Юнг нанес ему специальный визит в Лондон и лично поблагодарил его за труд; в это время Мид был беден и немощен. Мид умер в 1933 году. (Запись об этом визите была передана Юнгом Жилю Киспелю, который передал ее Стефану Хеллеру в 1977 году. Личная беседа со Стефаном Хеллером.)

[63] C.G. Jung, Visions: Notes of the Seminars Given in 1930-1934 (Princeton: Princeton Univ. Press, 1997), 237-8.

[64] MDR, 184.

[65] Irenaeus, Contra Haereses, I. xxiii, 1-4.

[66] В греческом языке слово эпинойа было женского пола и подразумевало одновременно «то, что думается» и «к чему это приведет»; таким образом, сам факт мышления являлся результатом постижения мышления.

[67] Irenaeus, Contra Haereses, I, xxiii, 2: «Он, выкупив в Тире, финикийском городе, некоторую женщину, по имени Елену, водил ее всюду с собою и выдавал за первую Мысль (Ennoia), мать всех вещей, чрез которую он в начале замыслил создать ангелов и архангелов. Ибо эта Мысль, выходя из него, и зная волю своего Отца, низошла в нижние области (пространства) и породила ангелов и власти, которыми, по его словам, и сотворен этот мир. После того как она их произвела, была она задержана ими из зависти, так как они не хотели считаться порождением какого-либо другого существа. Его самого они вовсе не знали; а его Мысль была удержана порожденными ею властями и ангелами и терпела от них всякое бесчестие, так что она не возвратилась к своему отцу и даже была заключена в человеческое тело, и по временам, как бы из сосуда в сосуд, переходит из одного женского тела в другое.»

[68] Mead, Fragments of a Faith Forgotten, 168. В этом моменте Mysterium Coniunctionis, где Юнг излагает текст, «описывающий a coniunctio Solis et Lunae.» CW 14, 136, он, по существу, ссылается на Мида (без цитирования).

[69] Liber Novus, 236.

[70] Liber Novus, 248.

[71] Liber Novus, 248, 251 n201, 254 n238. Гораздо позже он пояснил, что «под Эросом я имел ввиду помещение в отношение.» Mysterium Coniunctionis, CW 14, 179.

[72] Liber Novus, 368.

[73] Liber Novus, 233 n49.

[74] Aion, CW 9ii, 22. В 1930 году Юнг рассказывал, насколько значительны поэтические произведения, такие как Shepherd of Hermas, The Divine Comedy и Faust — все содержат, «предваряющий любовный эпизод, который достигает высшей степени в визионерском опыте. … Мы нашли, что явная личная любовная история не только связана с весомым визионерским опытом, но и подчинена ему.» («Psychology and Literature», CW 15, 94). В 1927 году он утверждает: «Христианские и буддийские монашеские идеалы борются с одной и той же проблемой, но всегда в жертву приносится плоть. Богини и полубогини заняли место личной женщины-человека, которая должна нести в себе проекцию анимы.» («Mind and Earth», CW 10, 40). Подобные ремарки могут бытьь ссылками на эмпирические обзоры Юнга своего личного опыта.

[75] Он продолжает: «В легенде о Симоне … могут быть найдены совершенно зрелые символы анимы» «Mind and Earth», CW 10, 40. В Mysterium Coniunctionis Юнг говорит о трудящихся алхимиках, «которые в символической сфере были Солнцем и Луной, в человеческой — адептом и его сестрой мистикой и в психологической сфере — мужским сознанием и женским подсознанием (анимой).» Он отмечает первый среди классических примеров этого «Simon Magus and Helen.» CW 14, 153 and n317.

[76] Комментарий Юнга на этот «замечательный» отрывок продолжается на следующих страницах. В этом комментарии Юнг повторяет без цитирования интерпретацию Мидом 1900 года Симона как «Солнце» и Елены как «Луны»; Юнг утверждает это в тексте «описывая a coninctio Solis et Lunae.» Mysterium Coniunctionis, CW 14, 136 (Греческие термины даны транслитом). Перевод и комментарии Мида, возможно, прочитанные Юнгом в 1915 году, см. в Fragments of a Faith Forgotten, 123.

[77] Hippolytus, Elenchos, Vi.12. Перевод Мида, Simon Magus.

[78] «Но если она остается только в потенциальности, и ее изображение не совершенно, тогда она исчезает и гибнет, сказал он... Ведь потенциальность, достигнув искусства, становится светом порожденных вещей, но если она не делает этого, происходит отсутствие искусства и тьма, так как будто ее никогда и не существовало; и со смертью человека она умирает с ним.» Hippolytus, Elenchos, VI. 9. Перевод Мида, Simon Magus.

[79] См. также расширенные ссылки на сочинения Симона в «Transformation Symbolism in the Mass», CW 11, 236f.

[80] Liber Novus, 264.

[81] Liber Novus, 359. В первой встрече Юнг назвал Филемона как «Маг.» Liber Novus, 312.

[82] В версии Наставлений, напечатанной в 1916 году, Юнг приписывает работу Василиду, Александрийскому гностическому учителю второго века.

[83] Liber Novus, 346ff.

[84] Liber Novus, 317 n282.

[85] Изображения Филемона и Sapientia (Софии) появляются на страницах 154,155 Красной Книги. Нарисованные в 1924 году, они являются тематическим выводом транскрипции Красной Книги; лишь приблизительно чуть более 15 страниц будет записано в фолиант в последующие шесть лет. На вершине рисунка Софии Юнг написал цитату из Первого послания Павла Коринфянам «премудрость Божию, тайную, сокровенную, которую предназначил Бог прежде веков к славе нашей … ибо Дух все проницает, и глубины Божии.» По обе стороны свода— надпись из Откровения Иоанна Богослова, 22:17: «И Дух и невеста говорят: прииди! И слышавший да скажет: прииди! Жаждущий пусть приходит, и желающий пусть берет воду жизни даром.». Выше — надпись «Ave Virgo Virginum» - «Хвала Деве Дев.» Liber Novus 317 n283.

[86] Юнг начал строительство Башни в 1923 году. Неизвестно, когда он нарисовал стенную роспись с изображением Филемона, но это произошло предположительно до 1930 года.

[87] См. «Гностическую эонологию» Симона Волхва, как показано в G.R.S. Mead, Simon Magus, 63.

[88] Наставления были, по-видимому, записаны в 5 и 6 журналы Черной Книги между примерно 30 января и 8 февраля 1916 года. Liber Novus 346 n77:354 n121.

[89] О центральности мифа о демиурге см. Karen L. King What is Gnosticism? (Cambridge: Harvard University Press, 2003); Michael Williams, Rethinking Gnosticism (Princeton: Princeton University Press, 1996).

[90] Эти аргументы суммированы в: Barry Jeromson, «Systema Munditotius and Seven Sermones»; Jung History 1:2 (Philemon Foundation, 2005/6), 6-10; «The sorces of Systems Munditotius: mandalas, myths and a misinterpretation»; Jung History 2:2 (Philemon Foundation, 2007), 20-22.

[91] Liber Novus, 370.

[92] Эти записи в Черной Книге 5 пришлись на 18 января, 2 дня спустя после комментария об Абраксасе 16 января 1916 года. Без пояснения об Абраксасе, чье имя ничего не значило для читателей, Юнг таким образом заменил его на образный термин «Управитель мира.» Liber Novus, 245 n75.

[93] «Дух этого времени хочет, чтобы вы поверили в то, что в глубинах нет мира и нет реальности.» Liber Novus, 242 n119.

[94] Shamdasani, Biography in Books, 207.

[95] MDR, 201.

[96] «Psychology and Religion», CW 11, 98.

[97] Он иногда вскользь упоминал об этом, в особенности в его первых записанных семинарах в Ползете, Корнуэлл, в 1923 году. См. Note 10, supra.

[98] MDR, 295ff. См. также рассказ Барбары Ханны: Barbara Hannah, Jung: His Life and Work (New York: G.Putnam's Sons, 1976), 277ff.

[99] MDR, 295-6.

[100] «Последний Квартет» состоит из: Psychology of the Transference; Aion; Answer to Job; Mysterium Coniunctionis. Aion (CW 9ii) был начат осенью 1947 года и является первой книгой, полностью написанной Юнгом после болезни; она была опубликована в 1951 году. «The Psychology of Transference», опубликованная в 1946 году (CW 16, 163-323), была по большей части завершена до видений, но опубликована во время раздумий о них. Первые части Mysterium Coniunctionis были написаны до 1945 года, финальные части и заключение явились позже; говоря о начале работы над книгой, Юнг сказал после видений: «Все, что я написал — правильно... Я просто осознал сейчас полную реальность этого» (Hannah, 279). Answer to Job была впервые опубликована в 1952 году(CW 11, 355-470).

[101] Margaret Ostrowski-Sachs, From conversations with C.G. Jung (Zurich: Juris Druck & Verlag, 1971), 68.

[102] Для более детального рассмотрения этого материала см. Lance S. Owens, «Jung and Aion: Time, Vision and Wayfaring Man»; Psychological Perspectives (Journal of the C.G. Jung Institute of Los Angeles, 2011) 54:253-89.

[103] Sonu Shamdasani, «Foreword to the 2010 Edition», Answer to Job (Princeton: Princeton University Press; Reprint edition, 2010). ix.

[104] William McGuire & R.F.C. Hull, eds., C.G. Jung Speaking: Interviews and Encounters (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1977), 225.

[105] «Все христианские добродетели нуждались в чем-то еще, это проблема не только морали: нам также нужна София, которую искал Иов. … Высший и «совершенный» человек произошел от «неизвестного» отца и рожден от Софии, и это он, кто … символизирует нашу тотальность, которая превосходит сознание.» C.G. Jung, Answer to Job (Princeton: Princeton University Press, 2nd Ediiton 1969), 95. (также CW 11, 357-470).

[106] Юнг отметил в этой прокламации: «Мария — невеста, единая с сыном в небесном свадебном чертоге, как и София с Божественностью. ... Это повторяет Ветхозаветный анамнезис Софии.» Answer to Job, 96-7.

[107] «Психологически значимо для наших дней, что в 1950 году небесная невеста была объединена с женихом. Для того, чтобы интерпретировать это событие, нужно рассмотреть прообразы в апокалиптической свадьбе Агнца и в ветхозаветном анамнезисе Софии. Брачное единение в thalamus (брачная комната) означает иерогамию и это еще один шаг вперед к воплощению, вперед к рождению спасителя, который, еще с античности, полагался как filius solis et lunae [дитя солнца и луны] и filius sapientiae [дитя мудрости] и эквивалент Христа. Он также уже рожден в плероме, его рождения во времени может быть завершено только когда это будет осознано, признано и объявлено человеком.» Answer to Job, 100.

[108] Aion, CW 9ii, 174.

[109] Liber Novus, 338.

[110] Ibid.

[111] Liber Novus, 311.

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
http://www.radarain.ru/triumfitaro
http://www.agoraconf.ru - Междисциплинарная конференция "Агора"
классические баннеры...
   счётчики