Вторник, 08 января 2019 13:46

Майкл Митчелл Скрытые сходства: Фаустианские темы: от гностических истоков до постколониальной культуры Глава 5 Рациональность и романтизм: Ньютон и Блейк

Майкл Митчелл 

Скрытые сходства:   Фаустианские  темы: от гностических истоков до постколониальной культуры

Глава 5

 Рациональность и романтизм Ньютон и Блейк

Шизофрения века, с ее рациональной эмпирической поверхностью и оккультными подземными течениями, проявилась в личности Ньютона. Так называемый «официальный» Ньютон, чьи исследования законов причинности, казалось, приближали конец «эры физики», подсказал знаменитый иронический текст эпитафии Попа.

Nature and Nature’s Laws lay hid in Night:

God said, Let Newton be! and all was Light.

Закон Природы скрыт был тьмой мильоны долгих лет.
Да будет Ньютон! – Бог сказал. И озарил нас Свет.[1]

Опубликованные работы Ньютона по оптике, движению, гравитации, по дифференциальному и интегральному исчислению стали памятником усердно культивируемой репутации адепта эмпирической науки, коренящейся в механицизме, ставшей после триумфа Декарта единственно приемлемой схемой причинности. Ньютон, конечно же, спорил с Декартом и его идея силы, действующей на расстоянии, выходит далеко за рамки механицизма. Но его «Начала / Principia», с их тщательными расчетами и безошибочными рассуждениями, когда их наконец-то опубликовали, стали непреложной основой его славы.

Эта слава стремительно росла. Наблюдая за похоронами Ньютона в Вестминстерском аббатстве в 1727 году, Вольтер отметил: «он был погребен подобно королю, который делал добро своим подданным» (1). К 1837 году репутация Ньютона скорее укреплялась, чем ухудшалась. Уильям Уэвелл отмечал, что рядом с Ньютоном не может быть «ни соперника, ни соседа», его работа о силе тяжести – «неоспоримо и несравнимо величайшее научное исследование когда-либо сделанное» (2). Стивен Хокинг и Вернер Израиль по-прежнему считают, что «теория Ньютона никогда не устареет. Предназначенная для предсказания движения небесных тел, она с невероятной точностью выполняет свою работу» (3). Хотя Хокинга трудно отнести к поклонникам Ньютона как личности (он писал: «Исаак Ньютон не был приятным человеком») ему принадлежит определение «Начал» как «несомненно, самой влиятельной книги по физике из всех, когда-либо написанных» (4). Хокинг признает, что, интегрируя движение в схему Вселенной, Ньютон привносит важность времени в, казалось бы, статический паттерн, и закладывает основы относительности.

Ньютона сделали знаменитым не только его открытия, но сами принципы науки как таковой: рамка «закона» позволяла привнести порядок в материальный мир и освободить его от помех психики. Ричард Окли писал, что, когда появился Ньютон, «то на востоке он зажег пылающий рассвет, из тьмы законы естества он вытащил на свет // in orient beauty bright, / He rose, and brought the world’s dark laws to light» (5). Радуга подсказывает другому поэту, Джеймсу Томпсону, следующую строку: «Как прост и как прекрасен рефракции закон».

Знание этих законов, конечно, не сделало радугу еще прекраснее, но оно помогло достичь других важных целей. Во-первых, эти законы утвердили европейскую концепцию иерархии как статус-кво, поскольку выполнили роль тонко завуалированной программы для многих ньютонианцев: «Задачей священнослужителей, подобных Бентли, стала попытка найти объяснения порядку, иерархии, владычеству человека, доказать, что закономерность лежит в самой природе Вселенной» (6). Во-вторых, законы дали людям возможность доминировать в материальном мире и манипулировать им, как и предсказывал Бэкон. Именно такая комбинация рационального восприятия мира с его эксплуатацией заставила Блейка написать:

For Bacon and Newton, sheath’d in dismal steel, their terrors hang

Like iron scourges over Albion: Reasonings like vast Serpents

Infold around my limbs, bruising my minute articulations.

I turn my eyes to the Schools and Universities of Europe

And there behold the Loom of Locke, whose Woof rages dire,

Wash’d by the Water-wheels of Newton: black the cloth

In heavy wreaths folds over every Nation: cruel Worlds

Of many Wheels I view, wheel without wheel, with cogs tyrannic в

Moving by compulsion each other, not as those in Eden, which,

Wheel within Wheel, in freedom revolve in harmony and peace. (7)[2]

Ибо Бэкон и Ньютон, ножны мрачной стали, их ужасы висят

Железными бичами над Альбионом: рассужденья, как огромные змеи,

Члены мои оплели, суставы мои избили.

Я перевожу взгляд на школы и университеты Европы

И вижу Ткацкий Стан Локка, чьей Ткани ужасна ярость,

Омытая водяными колесами Ньютона: черна эта ткань,

Тяжелыми складками нависает над каждым народом: жестокие Миры

Множества Колес вижу я, колесо без колеса, с зубьями шестерней тирании,

Что движутся, принуждая друг друга, в отличие от тех, что в Раю, где

Колесо в Колесе, свободно вращаются в гармонии и мире.

Блейк нападает на ньютонианство, а не на самого Ньютона, на редукционистский менталитет и ограничение форм восприятия, которые, по иронии судьбы, не были свойственны самому Ньютону как мыслителю. Но в то время Блейк не мог знать, как далеко распространяется круг интересов Ньютона.

Биография Ньютона представляет нам портрет глубокого невротика, чье стремление к идеалу превращало даже самую легкую критику в сокрушительную атаку. Реакция на оговорки к некоторым аспектам его работы по оптике заложила основы ситуации, вследствие которой его «Начала» едва успели дойти до публикации при жизни автора. Приходилось его обхаживать, преследовать, уговаривать – все, чтобы заставить расстаться с рукописями, которые он перерабатывал и пересматривал до тех пор, пока не отметал первоначальные решения и не начинал все с начала. В свою очередь, такой подход вел к ожесточенным спорам, например, с Лейбницем, о том, кто первым изобрел дифференциальное исчисление, – спор возник просто потому, что Ньютон не опубликовал свою работу по «дифференциалам». Проекты, которые могли быть в большей степени подвержены общей критике, по причине противоречия общепринятым тенденциям мышления, или для которых невозможно было бы предоставить доказательства «quod erat demonstrandum» (лат: что и требовалось доказать, – завершение доказательства теоремы – пер.), оставались полностью скрытыми, – такая судьба постигла, в частности, его алхимические исследования. Бетти Джо Титер Доббс утверждает, что в химии Ньютон вышел за рамки интересов своих современников Бойла и Хартлиба, «чтобы исследовать всю обширную литературу о древней алхимии, которая ни до, ни после него не изучалась» (8). В сфере интересов Ньютона оказались книги и рукописи из самых различных источников и периодов, вплоть до авторов-«розенкрейцеров» (9). В свете широты его спектра чтения, Доббс критикует Йейтс за предположение о влиянии розенкрейцеров на Ньютона, но предыдущие главы должны были прояснить, что действительно существует связь в контексте гностических / герметических идей, что позволило Ньютону легче относиться к этой схеме, учитывая его неортодоксальную религиозную позицию (10).

Хотя алхимия Ньютона, по всей видимости, возникла из желания найти основополагающий объединяющий принцип Вселенной, и, возможно, как предполагали Доббс, Уэстфолл и другие, она подсказала идею существования немеханических сил, действующих на расстоянии (11), факты кропотливой работы Ньютона в кембриджской лаборатории свидетельствуют, что он пытался воспроизвести большинство алхимических опытов, о которых читал. Доббс описывает некоторые эксперименты Ньютона, обнаруженные в рукописях (12), начиная с попытки добыть Меркурий из металлов. В этих статьях проявляется тенденция, прослеживаемая в данной главе, – попытка переосмыслить принципы, которые с их странной аллюзивной номенклатурой (зеленый лев, летящий на своем орле Юпитер) ранее оставались неоднозначно подвешенными между материальным и духовным, автор пытается описать их в материальных химических терминах.

Когда в XIX веке биографы Ньютона обнаружили его алхимические бумаги, они пришли в ужас. Сэр Дэвид Брюстер, хотя и слишком честный, чтобы притвориться, что этих документов не существует, признался, что не понимает, как Ньютон мог связаться с «презренной алхимической поэзией» (13). В более поздней биографии Луи Тренчард Мор попытался свести их до интеллектуальной релаксации Ньютона. Джон Мейнард Кейнс первым описал роль Ньютона как «мага», пытающегося разгадать загадку «своего рода философского поиска сокровищ в эзотерическом братстве» (14). Несмотря на неопровержимые доказательства того, что алхимия была для Ньютона важна (15), сохраняются попытки предположить, что алхимия была для него всего лишь неудачным заблуждением. «Таймс» в обзоре биографии от Майкла Уайта – «Последний колдун» (16) – упоминает о «зловещих экспериментах Ньютона с оккультизмом» и о «менее уважаемой личной жизни», в которой Ньютон «увлекался книгами о магии, тайно завезенными с континента». Очевидно, что значительная часть научного сообщества и широкой общественности испытывают трудности, пытаясь достичь соглашения с этой стороной исследований Ньютона. Например, иногда высказывается предположение, что алхимия была ранним интересом, на смену которому пришла серьезная научная работа (17), или что алхимия связана с периодом нервного срыва, пережитого Ньютоном в 1693 году. Фактически, ни одна из этих теорий не оправдывает себя, так как, по словам Доббса и Уэстфолла, алхимические работы охватывают период с 1660-х по 1690-е годы, как раз время разработки оптики и «Начал». Что интересно, алхимия играет незначительную роль в жизни Ньютона именно после срыва 1693 года, симптомы которого проявляются в двух путанных и отчаянных письмах, написанных в сентябре Пепису и Локку (18).

Уэстфолл, как тщательный и добросовестный биограф, хранит молчание по поводу того, что находится за горизонтом известного, но описывает расцветающие в этот период отношения Ньютона с молодым швейцарским математиком Никола Фатио де Дюилье (с которым тот, вероятно, встретился в 1689 году). Можно сделать четкий вывод, что усиливающаяся эйфория в заметках Ньютона по поводу его алхимических экспериментов, завершающаяся (неопубликованным) эссе «Praxis», в котором используется алхимическая символика, снабженная комментариями в прозаических химических терминах, демонстрируя, как можно сделать философский камень и использовать ртуть при проектировании и умножении золота, совпало с кризисом в отношениях с Фатио, отмеченных всеми признаками глубокой эротической привязанности, и с последующим за тем разрывом (19). Это интересное совпадение усугубляется тем фактом, что после 1693 года Ньютон не только отказался от своей алхимической работы, но и переехал из Кембриджа в Лондон, где взял на себя ответственность за Монетный двор, заменив «настоящее» золото философским разнообразием, и утвердив свою репутацию ярого преследователя фальшивомонетчиков (некоторые даже были повешены по его инициативе) и внушающего страх эгоистичного защитника своего научного статуса. В обязанности Ньютона на монетном дворе входил, в частности, анализ золота научными методами, а не лидийским камнем, одобренным алхимиками. Надежная золотая валюта, защищенная от «стрижки» (обрезания краев) четко выраженной границей с надписью «decus et tutamen / слава и защита – лат», была важной основой для финансирования растущей Империи и основой работорговли.

Брюстер в своих «Воспоминаниях о Ньютоне» (20) высказывает навязчивое замечание, представляющее Ньютона в Оксфордском словаре цитат: «Я не знаю, каким я могу показаться миру, но для себя я, кажется, был всего лишь мальчиком, играющим и развлекающимся на берегу моря, я находил то более гладкую гальку, то более красивую раковину, чем обычные; при этом великий океан истины лежал передо мной неизведанным». Этот берег – уже знакомая нам территория. Мы обсуждали его в предыдущих главах как сеньория Фауста, границы бессознательного. Так что, неудивительно, что для Блейка он фигурирует как точка преткновения в его возражениях против ньютоновского рационализма.

В двух письмах Томасу Баттсу 2 октября и 22 ноября 1802 года Блейк в стихотворной форме объясняет, что лежит в основе его явно своеобразного «видения». Первый из них описывает «Видение света» на пляже около Фелфама.

Под ярким солнцем свет словно отражается каждой песчинкой:

In particles bright

The jewels of Light

Distinct shone and clear (21)

Меж ручьёв тех лучистых,
Как жемчужины, чистых,
Я увидел частицы,
Что кружились, как птицы;[3]

Эти «мельчайшие частицы», составляющие материальный мир, индивидуальны и драгоценны, и каждая соответствует отдельному человеку:

For each was a Man

Human-form’d.

They convey a message:

Saying: Each grain of Sand

Every Stone on the Land,

Each rock & each hill,

Each fountain and rill,

Each herb and each tree,

Mountain, hill, earth & sea,

Cloud, Meteor & Star

Are Men Seen Afar.

В них людей разглядел,
И решив: будет худо
Мне от этого люда,
Полетел наугад,
Но в вдогонку отряд
Мне кричал: «Все песчинки,
Все деревья, травинки,
Все овраги и кручи,
Облака или тучи,
Звёзды или планеты,
Метеоры, кометы,
Океаны и реки –
Это всё человеки!» [4]

Блейк одновременно расширяет свое видение на Вселенную и согласует его с каждой отдельной частицей, превращающейся в живой образ человека-наблюдателя, но и кроме него, Блейк раскрывает тайну гностического / герметического соответствия макрокосма и микромира. Продолжая расширение, все эти материальные частицы, которые рассматриваются как индивидуумы, сливаются в единое тело воображения:

My eyes more and more

Like a sea without shore

Continue expanding,

The Heavens commanding,

Till the Jewels of Light,

Heavenly Men beaming bright,

Appear’d as one Man

Но духовный мой взор,
Как безбрежный простор,
Разрастался, вбирая
Все окрестности рая,
И небесный народ –
Весь их огненный род –
Стал одним Человеком;[5]

Как заявлял, вторя «Corpus Hermeticum», Пико делла Мирандола, сила воображения способна творить и, тем самым, повелевая небу, достигать идентичности с Богом. Возникающий Единый Человек – составная часть каждого отдельного воображения и мира, являющегося средой восприятия, – это Адам Кадмон из Каббалы, Антропос гностического мифа, несущий божественный образ в несовершенном творении. Путь к этому видению описывается в алхимических терминах:

Like dross purg’d away

All my mire and my clay.

Soft consum’d in delight

In his bosom Sun bright

I remain’d.

Лучезарной волной
Смыл Он прах мой земной,
И, сияя от счастья,
Стал я маленькой частью
У Него на груди.[6]

Нортроп Фрай осознает значение этого явления, когда пишет: «Эго играет с тенями, как люди в пещере Платона; воспринимать частное и воображать реальное означает воспринимать и представлять как часть Божественного Тела» (22). К этой идее он добавляет два следствия: первое – это то, что мы воспринимаем, как Бога. «Никто ни разу не видел Бога», потому что истинное восприятие – это творение, а Бог не может быть создан ... Во-вторых, поскольку мы не можем воспринимать ничего более высокого, чем человек, ничто более высокое, чем человек, не может существовать (23).

Блейк утверждает божественность человечества через его творческое воображение, что делает его прямым наследником гностической / герметической традиции. Работает ли восприятие так же, как пещера Платона – это другой вопрос. Блейк поднимает образ пещеры в «Бракосочетании Рая и Ада», где «пропасть» пяти чувств позволяет выходить из пещеры в окружающий мир: Вам не изведать радость птиц, несущихся в полете, / Ведь вы в тюрьме своих пяти убогих чувств живете (24)[7]. Видение, а затем одновременно с чувствами и внутренним восприятием воображения открывает тайну Вселенной от самого скромного объекта (и, как мы помним, такой процесс полностью совместим с приведенным выше на стр. 32 определением алхимической работы Мориеном:

To see a World in a Grain of Sand

And a Heaven in a Wild Flower,

Hold Infinity in the palm of your hand

And Eternity in an hour (25).

 В одном мгновенье видеть вечность,
 Огромный мир - в зерне песка,
 В единой горсти - бесконечность
 И небо – в чашечке цветка.[8]

Как будто осознавая, что нужно еще что-то сказать о способе достижения такого взгляда, Блейк пишет второе письмо, в котором уточняется, что он подразумевает под «двойным видением» в отличие от «единого видения», которое он вменяет Ньютону. И снова Блейк начинает с восприятия природы: осенняя смесь косых лучей Солнца в голубом небе, иногда затененного облаками. Не происходит мимического воссоздания внешней реальности, привилегии материального мира. Это ясно видно из слов Блейка в «Вечносущем Евангелии»:

This life’s dim Windows of the Soul

Distorts the Heavens from Pole to Pole

And leads you to Believe a Lie

When you see with, not thro’, the Eye (26)[9]

Тусклые окна души в этой жизни

Искажают Небеса от Полюса до Полюса

И ведут тебя к Вере в Ложь

Когда ты смотришь посредством Глаза, а не сквозь него.

Восприятие материального мира вместо этого одухотворяется и оживляется здесь «Дивными эльфами» и «маленькими дьяволами» (27), которые растут до тех пор, пока сам пейзаж не станет частью космического конфликта в уме поэта. Чтобы проиллюстрировать его значение, Блейк показывает, как белобородый чертополох становится аллегорическим стариком:

For double the vision my Eyes do see,

And a double vision is always with me.

With my inward Eye ’tis an old Man grey;

With my outward, a Thistle across my way.(28)

Поскольку мне зренье двойное дано,

И везде и повсюду со мною оно.

Видит внутренний глаз мой – седым стариком

То, что внешний считает простым сорняком.[10]

Вспыхивающее Солнце – Лос в космологии Блейка: «’Twas outward a sun: inward Los in his might / Это Он внешнему глазу – Солнцем утренним / казался, но Лоса увидел я внутренним» (29)[11], и весь природный мир в образной психике поэта становится метонимическим выражением, примером так называемой «жалкой ошибки», которую можно рассматривать как интерпретацию романтизмом центральных алхимических принципов, изложенных в Tabula Smaragdina: выше то же самое, что и ниже, – в поэтическом и образном процессе можно объединить макрокосм и микрокосм посредством изображения, переопределяющего различия в законном материальном мире (on kai me on), доступном для человеческого манипулирования («в твоей ладони») и выходящим за пределы времени. Таким образом, солнце Лоса, алхимическое «Sol», отличается от материального солнца:

Thou measurest not the time to me,

Nor yet the Space that I do see;

 

<…>

 

Now I a fourfold vision see,

And a fourfold vision is given to me;

’Tis fourfold in my supreme delight

And threefold in soft Beulah’s night

And twofold Always. May God us keep

From Single vision and Newton’s sleep!

Ни времени мне, ни пространства отмерить

Не можешь – спешу тебя в этом заверить.

 

[В конце стихотворения Блейк продолжает эту мысль]

 

Теперь мне четырехкратное зренье

Доступно в моем наивысшем паренье,

Тройное – Беулы сладостной ночью,

Двойное (я в том убедился воочью) –

Всегда! От единого зренья нас, Боже,

Спаси, и от сна Ньютонова тоже![12]

Эти линии объединяют две взаимодополняющие схемы: в одном «Едином видении» – традиционное восприятие в материальном мире, которое Блейк прослеживает до Бэкона и его требования однозначного языка (30), философии Локка и космологии Ньютона (31). Двойное видение – это только что описанное метонимическое измерение. Видение троекратного под влиянием Беула, – имя, данное Блейком для женского состояния эмоционального или нуминозного заряда, эротического погружения; в то время как стадия четырехкратности – это полное гностическое видение вне времени и пространства, где достигается идентичность с Божественностью. Четырехкратное видение также означает совокупность, состоящую из четырех состояний: Ульро, физический мир, подчиняющийся законам причинности и понятный посредством логических рассуждений; Порождение, растительный мир рождения, совокупления и смерти; Беула, царство эмоций и любви; и Эдем, в котором четыре «Зоа», живые существа, приводящие в движение колесницу Бога, объединяются, чтобы сформировать мандалу четырехстороннего Святого Града. Здесь можно провести поразительные аналогии с четверичным восприятием Юнга (ощущением, суждением, логикой и интуицией) или его религиозной четверичностью Отца, Сына, Духа и Дьявола. Юнг также должен был утверждать, что целью индивидуации (алхимического процесса) была интеграция личности в четырехчастную Самость.

«Единичное видение», ассоциируемое с Ньютоном, – это видение Ульро, точно измеримой, но бесплодной сатанинской пустоши, создания Уризена в материальном мире времени и пространства в «Мирской Оболочке». Во «Вратах Рая», истории об Искушении Блейка, ясно прослеживается проявление принципа Мефистофеля через четыре элемента:

Serpent Reasonings us entice

Of Good and Evil, Virtue and Vice.

Doubt Self Jealous, Wat’ry folly,

Struggling thro’ Earth’s Melancholy.

Naked in Air, in Shame and Fear,

Blind in Fire with shield and spear,

Two Horn’d Reasoning, Cloven Fiction,

In Doubt, which is Self contradiction,

A dark Hermaphrodite I stood,

Rational Truth, Root of Evil and Good.

Round me flew the Flaming Sword;

Round her snowy Whirlwinds roar’d,

Freezing her Veil, the Mundane Shell.(32)

Змей, умствуя, будил в нас тягу

К Добру и Злу, к Порокам, к Благу.

О, зависть к самому себе,

Дурь волн – с хандрой Земли в борьбе!

Гол на ветру и слеп – в огне.

Страх, стыд! Копье и щит при мне…

Две умствующих половины, –

Стою, разъятый, двуединый,

Как сумрачный гермафродит.

Добра и зла здесь корень скрыт.

Над нами круговертью грозной –

Меч огненный и вихрь морозный.

Я рву завесу мертвецов,

Ломаю ледяной покров,

Мирскую скорлупу, обитель,

Где возлежит в гробу Спаситель. [13]

 

УИЛЬЯМ БЛЕЙК, «НЬЮТОН» (ПЕЧАТЬ, ЧЕРНИЛА И АКВАРЕЛЬ, 1795)

публикуется с разрешения ГАЛЕРЕИ ТЕЙТ, ЛОНДОН

Поскольку рассуждение является «разъятым, двуединым» и требует, чтобы «противоположности», которые, по мнению Блейка, были свойственны всему, разрешились в ту или другую сторону, противоположности становятся противоречиями, «замораживающими» мир. Единичное видение таким образом преподносит отчеканенную монету как философское золото: «Когда солнце встает, разве не видишь ты пламенеющий круглый диск, подобный гинее?» О нет, нет, я вижу бесчисленное множество небесных воинств, кричащих «Свят, Свят, Свят, Господь Бог Всемогущий». Я не подвергаю сомнению свой Телесный или Вегетативный Глаз, так же как я не подвергаю сомнению Окно в том, что касается Зрения. Я смотрю сквозь него, а не им» (33). Комментаторы, которые пытались вписать в общепринятую христианскую концепцию образ божественности, возникающий из видения Блейка, не смогли понять противоречия между человеческим воображением, создающим мир как Божественное Тело Антропоса / Христа и создателем Мира, представленном в Ветхом Завете «Отцом, не породившем сына» (Old Nobodaddy)[14], то есть Уризеном, описанном в «Видении Страшного Суда» как «очень жестокое существо» (34). Блейк изображает такую фигуру в «Ветхий днями» (иллюстрация), где создатель мира склоняется, почти падает, чтобы «установить компас в глубину» (35) – левой (зловещей) рукой. Однако различие между божественной сущностью и Демиургом, создающим мир, знакомо нам по гностической традиции, поэтому интересна точка зрения Генри Крабба Робинсона: «Услышав от него заявление о том, что Библия была делом Божьим, я упомянул начало Бытия: «В начале Бог сотворил небо и землю». Но мне это ничего не дало, потому он торжествующе ответил, что этот Бог – не Иегова, а Элохим, и учение гностиков повторяется с последовательностью, достаточной, чтобы заставить замолчать человека столь неученого, как я» (36). Таким образом, подтверждается очевидное знакомство Блейка с гностической / герметической традицией (37) Фигура «Ветхого днями», видимая со стороны, очень похожа на фигуру Ньютона на одной из самых знаменитых гравюр Блейка, датируемой 1795 годом:

  1. Уильям Блейк "Ветхий днями"

РЕЛЬЕФНАЯ ПЕЧАСТЬ, АКВАРЕЛЬ, 1794) публикуется с разрешения БИБЛИОТЕКИ КОНГРЕССА

Дональд Олт дает подробный комментарий к этой картине, подчеркивая контрасты между неопределенным, подводным, качеством фона и резкими очертаниями фигуры Ньютона и создаваемого им рисунка. Фигура расположена в загадочном море времени и пространства, но является его частью, кристаллизуясь в трехмерность, как будто вырастая из скалы, которая частично скрывает его левую ногу, в то время как скала, на которой он сидит, кажется, сама приобретает форму рта некой странной рыбы – мускулистым изгибом спины и ягодиц или складчатой ямкой между бедром и икрой. Как указывает Олт, ««Ньютон» Блейка – это не просто человеческая фигура, а вся композиция» (39). Это подчеркивается композиционным эхом между фигурой и фоном, продолженным в двумерности конструкции, которой она отображается на бумаге. Сложная игра треугольников и дуг, образованных его пальцами, циркулем и линиями, еще более загадочна из-за пародийной имитации левой руки и вытянутого пальца – падающая без какого-либо очевидного источника спектральная завеса становится частью самого свитка, который, в свою очередь, превращается в камень в форме грубой трехмерной ископаемой спирали, отвлекающей взгляд зрителя на разрастающиеся слева полипы. Олт отмечает, что эффект картины «демонстрирует, в какой степени мощное образное тело фигуры было превращено в математическую пародию на самое себя» (40).

Ньютон не демонизирован. Действительно, Олт утверждает, что его лицо «мало чем отличается от собственного лица Блейка», что приводит к изображению угрожающего соблазна ньютоновской космологии в ее убедительной правдоподобности как еще более опасной (41). Поза, сгибающая его мощное тело в упорной концентрации в непосредственной близости от его собственных ног, близка к падению, и, на самом деле, падение изображено на гравюре того же года – «Навуходоносор». Мы можем наблюдать то же переплетение дуг и треугольников, подтверждающее родство картин, но потрясенный, исполненный ужаса, животный образ фигуры контрастирует с блестящим интеллектом Ньютона – завеса мутировала в странно растрепанную бороду, а свиток – в когтистую руку. Щупальца спутанных волос, покрывающие тело, кажется, превращаются в каменный панцирь, а фон, который в «Ньютоне» сиял таинственной аурой, теперь окружает ползучую форму в мрачной двумерной пещере, состоящей из элементов линий и дуг на рисунке, изображающем Ньютона.

УИЛЬЯМ БЛЕЙК, «НАВУХОДОНОСОР» (ПЕЧАТЬ,ЧЕРНИЛА АКВАРЕЛЬ, 1795)

публикуется с разрешения ГАЛЕРЕИ ТЕЙТ, ЛОНДОН

Интерпретация Блейком падения гностического искателя проливает свет на загадочное предложение, процитированное ранее из книги Агриппы «De Occulta Philosophia» (42), и напоминает, что было сказано о Фаусте. Сначала давайте более внимательно проследим за аргументом Олта о «соблазне» ньютоновской системы. Поэтика Блейка проистекает из художественной предпосылки, что художественное воображение не является имитацией или отражением внешней природы, как многие считали в XVIII веке; скорее внешняя природа, во всей своей сложности, является искаженной имитацией или узурпацией и демонической заменой художественного воображения (43).

Воображение не отвергает телесный мир, оно не является в этом смысле дуалистическим, но представляет материальный момент в свете вечности, который, как указывает Фрай, не то же самое, что бесконечное продление времени, но «Вечное сейчас» личного опыта. Таким образом, согласно Фраю, каждый акт воображения, каждый такой союз существования и восприятия представляет собой пространственно-временной комплекс, не «время + пространство», а, так сказать, «время х пространство», в котором время и пространство, какими мы их знаем, исчезают, как водород и кислород исчезают, когда они становятся водой (44). Но «вечность», пишет Блейк в «Притчах ада», «влюблена в произведения времени» (45), напоминая гностический / герметический миф об Антропосе (Альбион Блейка), влюбляется в свое отражение в природе (Вала) и получает ответ на свою любовь – создание материального (46). В этом смысле физический мир – это соблазн, отображение, иллюзия, и его понимание разумом предлагает очевидное владение телом материала и последующие манипуляции им – это соблазн, исходящий из истинного дома воображения, вне измерений времени и пространства. Как говорит Олт, Сатана обладает способностью создавать чрезвычайно убедительный космос, который имеет достаточно близкое сходство с истинной структурой человеческого воображения, чтобы побудить падшего человека поверить в такие вещи, как внешний мир, который действует внешними силами в соответствии с универсальным законом (47).

Это точное представление о том, как мы наблюдали, как Мефистофель заманивает Фауста манипулированием временем и пространством вместо того, чтобы освободиться от них. Возражения Блейка в отношении Ньютона делятся на три основные категории. Во-первых, совершенство ньютоновской космологии, сама ее правильность и объяснительная сила дают эффект мерцания. Олт вслед за Томасом Куном (48) в повторении замечаний, сделанных в другом месте (49), говорит, что убедительная система изменяет способ восприятия реальности и ограничивает задаваемые вопросы явлениями, которые кажутся совместимыми с системой и связанными с ней решениями. Это будет подтверждено историей происхождения «хаотической» науки и поздней оценкой проблем турбулентности по сравнению с достижениями в физике линейных сил и частиц. Во-вторых, Блейк видит в возвышении рациональной функции сознательного разума пропорциональное обнищание человеческого духа, раздавленного его собственной железной необходимостью, так что единственные доступные ему искупления – это его собственные материальные и манипулятивные термины: мефистофельские игрушки Фауста. Блейк подробно пишет об этом в контексте мира Уризен (50), от имени которого, можно сказать, «ваш разум» иронически превращается в акустическое ощущение «моросящей мочи».

Отсюда вытекает третье возражение Блейка: социальные и экономические последствия, «сатанинские мельницы», питаемые ньютоновской наукой; их строительство во время промышленной революции, хотя и обещало облегчить бремя труда, на самом деле более тесно связывало местную рабочую силу с финансовым и промышленным процессом, который также питал и поощрял колониальное рабство. Образы рабства и пыток ширятся в творчестве Блейка. Хотя возмущение, побудившее его присоединиться к мятежникам в 1780 году, могло быть превращено в интеллектуальный пыл, гравюры 1792 года, посвященные ужасным пыткам рабов в Гвиане, и сведениям из первых рук, на которых они основывались капитаном Стедманом, наемником, который, после того, как участвовал в подавлении восстания, превратился в страстного аболициониста, произвели глубокое впечатление на Блейка и утвердили его в пророческом приговоре империи, выраженном в заключении «Бракосочетания Рая и Ада» написанного в тот же период.

Если поддавшийся соблазну материального мира, описанного в ньютоновской космологии, представляет собой Падение, из этого следует, что такое Падение происходит, как мифическое событие, в Вечности, то есть: в любой момент вне времени. Следствием этого является то, что падением является каждый тот момент, когда потенциальные возможности, присущие каждому «противоположному», вынуждаются к существованию для того, чтобы на самом деле происходить, и, таким образом, исключать свою другую сторону в форме противоречия (51). Фрай подтверждает: «Выводом Блейка и ключом к большей части его символики становится падение человека и создание физического мира как одно и то же событие» (52). В этом смысле гностическое падение, или падение Агриппы, тесно связано с языковыми корнями глаголов, означающих «случиться» (латинское cadere, Fall на немецком, «case» или «befall» на английском). Фауст Гете программно переходит от das Wort (слово) к die Tat (дело).

Следовательно, возможность искупления также присуща каждому моменту и, по иронии, достижима благодаря интенсивному эротическому опыту созданного мира. Посредством поэзии, позволяющей противоположностям сосуществовать благодаря метонимии и неоднозначности (53), не являясь обманчивой неопределенностью, но соединяясь объединяющим символом, возникает возможность использовать эротические отношения с физическим миром, чтобы иронично раскрыть его нереальность и раскрыть его истинное значение. Кажущиеся незначительными «мелкие подробности», «песчинка в Ламбете», могут стать философским камнем для осуществления алхимического преобразования опыта, придавая ему новое значение и нуминозную ценность в вечности за пределами различия между существованием и небытием. В этот момент «Мирская Оболочка» мира Уризена рассеивается в простом дыму, и призрачный апокалипсис Просперо становится моментом экстатической трансцендентности.

Однако, как и в случае с Фаустом или в первоначальном гностическом мифе, отношения с Женским началом – это основная проблема, которую Блейк, похоже, не решил. Искупление приходит не снаружи, а через материальный мир, в котором творческое воображение Голгонузы раскрывается в Беуле, эротических и трансцендентных отношения с материалом, в противоположность вдохновению традиционных муз, дочерей памяти, из которых эротические и четырехкратные характеристики опыта удалены абстрагированием (54). Но женские фигуры, предназначенные осуществить это, Энитармон или Уотун, странным образом либо связаны, либо беспомощны, либо властны, как будто Блейк сам попал под тревожное очарование, вызываемое его иллюстрации к рассказам Стедмана (55). В «Ментальном путешественнике» Блейк рассматривает эту тему чередующегося рабства и доминирования полов с помощью образа замкнутого круга. Точно так же, раскрывая способность системы Ньютона порабощать воображение, он отвечает созданием собственной системы. Как говорит Лос в «Иерусалиме», «я должен создать систему или быть порабощенным другим человеком» (56). Но результат, для читателей, не знакомых с «четырехкратной» реальностью, стоящей за ней, может свестись к пустой аллегории.

Теперь нам нужно рассмотреть природу воображения в том виде, как ее видит Блейк, и посмотреть дальше, как оно представлялось другим в период Романтизма. Фрай пишет: «Но горы в мире опыта совершенно неподвижны; какая вера может удалить их? Пейзажист может легко устранить гору со своей картины, если та нарушает его творческий баланс. И такое видение, созерцающее с совершенной точностью то, что хочет видеть, пронзает врата неба в мире, избежавшем падения» (57).

Здесь, как мне кажется, кроется центральное ядро романтического кризиса. Если воображение остается лишь художественной прихотью гения, божественность становится неотъемлемой частью эго, а воображение – произвольным проводником высшего солипсизма. Человек создает свою собственную Вселенную. Конечно, Блейк не имеет этого в виду, иначе откуда такой акцент на мистическом, составном «Едином человеке» Альбиона, в котором отдельные частицы света становятся святыми?

Till the Jewels of Light,

Heavenly Men beaming bright,

Appear’d as One Man (58).

И небесный народ –
Весь их огненный род –
Стал одним Человеком

Ключевая фигура этого периода, сыгравшая роль в формировании концепции воображения, конечно же, – Кант. Первое издание «Критики чистого разума» (1781), в котором высказывалось предположение, что воображение как общий «неизвестный корень» понимания и ощущения заменяет собой трансцендентный источник истины, примат on kai me on, и человеческое воображение как производителя истины. По словам Кирни: «Таким образом, воображение перестает быть копией или копией с копии и берет на себя роль конечного источника» (59). В известной формулировке М. Г. Абрамса воображение воспринимается не как зеркало, а как лампа. Хотя Кант, как известно, отошел от последствий своего продложения, – он позже попытался ограничить воображение превосходством эстетики – философы, такие как Фихте и Шеллинг, пошли дальше, превратив воображение в солнце, а не в простую лампу, вместе с тем, отдавая свой долг Парацельсу и гностической / герметической традиции. Утверждение в трансцендентальном идеализме такого примата воображения «позволило восстановить забытые и маргинализированные тенденции западного мышления и реабилитировать их в русле новой «научной философии» » (60).

Эта реабилитация уже проходила. Под влиянием Канта, Фихте и Шеллинга Новалис разрабатывал философию, которую он назвал магическим идеализмом. В «Цветочной пыльце», собрании «Фрагментов», опубликованной в новом журнале Шлегеля «Атенеум» в 1798 году, Новалис формирует такие идеи: Wir suchen überall das Unbedingte, und finden immer nur Dinge (61) (Мы ищем всюду Безусловное, а находим всегда только вещи)[15] Wir träumen von Reisen durch das Weltall: ist denn das Weltall nicht in uns? Die Tiefen unseres Geistes kennen wir nicht. – Nach Innen geht der geheimnisvolle Weg. In uns oder nirgends ist die Ewigkeit mit ihren Welten, die Vergangenheit und die Zukunft (62). (Мы грезим о странствиях по Вселенной; разве же не в нас Вселенная? Глубин своего духа мы не ведаем. Внутрь идет таинственный путь. В нас или нигде - вечность с ее мирами, Прошедшее и Грядущее[16]) Der Sitz der Seele ist da, wo sich Innenwelt und Außenwelt berühren (63). (Местонахождение души – это то, где соприкасаются внутренний и внешний миры).

Его концепция, по-видимому, безжизненного материального мира, который может быть пробужден художественным восприятием (64), получила дальнейшее развитие в «Учениках Саиса», книге, значительно укорененной в египетской колыбели гностического синтеза. Его незаконченный роман «Генрих фон Офтердинген» начинается с известного сна: главному герою открывается голубой цветок, в котором он видит лицо любимой девушки. Эта девушка – фигура Анимы, Ариэль, она становится недоступной, как Беатриче Данте или Софи фон Кюн Новалиса, а цветок и девушка представляют силу поэтической алхимии и символизируют романтический квест. Позже в романе, в сказке мага Клингсора, история о неправильном направлении Эроса в задаче искупления, передающей силу вместо рационального «писца», может благополучно закончиться только благодаря вмешательству «Фабеля» (дитя «Синн» как сознание с «Фантазией», воображение). Новалис видел магию (как в сказке) в основе романтизма.

Тема поднята Е.Т.А. Гофманом в повести «Золотой горшок»: студент Ансельм работает над расшифровкой старинных рукописей для архивариуса Линдхорста и раскрывает алхимические тайны мира духов, уже знакомые ему по чарам зеленой змеи Серпентины (снова фигура Меркурия / Анимы) и ее двух сестер, высмеивая буржуазный мир вокруг него. Понимая ошибочно природу разных миров, он усугубляет кризис, из-за которого оказывается запертым в стеклянной бутылке (как Меркурий в сказке Гримма). В запоминающемся образе с двойной иронией передается неспособность носителя «единого видения» понять, что подразумевается под такими процессами. Она высмеивается во время разговора Ансельмуса с другими, запертыми в стеклянных бутылках рядом с ним. «>Aber meine besten, wertesten Herren!< sagte der Student Anselmus, >spüren Sie es denn nicht, daß Sie alle samt und sonders in gläsernen Flaschen sitzen und sich nicht regen und bewegen, viel weniger umherspazieren können?< – Da schlugen die Kreuzschüler und die Praktikanten eine helle Lache auf und schrieen: >Der Studiosus ist toll, er bildet sich ein, in einer gläsernen Flasche zu sitzen, und steht auf der Elbbrücke und sieht gerade hinein ins Wasser. Gehen wir nur weiter.<» (65) ( — Но, любезнейшие господа, — сказал студент Ансельм, — разве вы не замечаете, что вы все вместе и каждый в частности сидите в стеклянных банках и не можете шевелиться и двигаться, а тем менее гулять? Тут ученики и писцы подняли громкий хохот и закричали: «Студент-то с ума сошел: воображает, что сидит в стеклянной банке, а стоит на Эльбском мосту и смотрит в воду. Пойдемте-ка дальше!»)[17]

Ансельм получает свободу, когда маг Линдхорст побеждает свою соперницу – ведьму, и живет долго и счастливо с Серпентиной в Атлантиде, которую автор может посетить благодаря творческому воображению. Линдхорст, саламандр, по иронии судьбы обращается к Габалису и Сведенборгу, чтобы подчеркнуть ошибочность их обобщения идей духа в материальном мире (66). Вероятно, именно ему, а не Блейку, английские писатели обязаны контекстом своих дискуссий о примате воображения. У Шелли миф о Прометее приобретает особое значение – фигура, отнимающая у Бога творческую силу, чтобы передать ее людям. Прометей становится представителем воображения в борьбе против жестокого и материалистического Демиурга и, следовательно, нового Гностического Фауста, но темная сторона творчества, проецируемая в материальный мир, также приобретает форму монстра Франкенштейна Мэри Шелли.

Романтизм тесно связан с революционными движениями и антиимперским пылом, но в ужасе отшатывается от сил, вышедших благодаря ему на волю. Ироническим результатом оказывается очевидное бесконечное и необратимое господство Европы (и европейского романа) в течение всего XIX и XX века. Тем не менее, идеи, которые мы здесь рассматривали, оставались только спящими, а не мертвыми, и такие комментаторы, как Майкл Пауэн, показали, как гностическое / герметическое влияние на Шопенгауэра во время романтического взрыва положило начало генеалогии, которая через Ницше привела к Хайдеггеру и Адорно (67).

Как и следовало ожидать, этот высший расцвет гностической / герметической традиции также непосредственно оживил миф Фауста, в форме шедевра Гете. Обсуждение Фауста Гете выходит за рамки данного исследования, но, безусловно, интересно отметить раннее знакомство Гете с гностической / герметической традицией (как упоминалось в «Поэзии и правде / Dichtung und Wahrheit») через его контакты с Катариной фон Клеттенберг в 1768 году и доказательства этого проявляются в таких работах, как «Секреты / Die Geheimnisse» или в алхимической основе второй части Фауста с его апофеозом в искупительной силе четырёхкратной Женственности («Вечная женственность, тянет нас к ней.») (68). Воображение было уже разоружено и ограничено незначительной ролью в эстетике, замененной победным миметическим реализмом.

 

(1) Let Newton Be!, 1.

(2) Let Newton Be!, 26.

(3) Let Newton Be!, 27.

(4) Stephen W. Hawking, A Brief History of Time (Toronto: Bantam, 1988): 199.

(5) Let Newton Be!, 28.

(6) Dobbs & Jacob, Newton and the Culture of Newtonianism, 69.

(7) “Jerusalem” 15, 11–20, in William Blake, Complete Writings, ed. Geoffrey Keynes (Oxford: Oxford UP, 1969): 635–36.

(8) Betty Jo Teeter Dobbs, The Foundations of Newton’s Alchemy, or “The Hunting of the Greene Lyon” (Cambridge: Cambridge UP, 1975): 38.

(9) Dobbs, The Foundations of Newton’s Alchemy, 21–23.

(10) Всем было известно, что Ньютон так и не смог принять ортодоксальную англиканскую доктрину, в частности, по причине идеи Троицы. Хотя мы не усматриваем в этом проявления специфической гностической / герменевтической ереси, между этими позициями наблюдается важная связь. Бетти Доббс отмечает, что в Кембридже Ньютон изучал математику у Исаака Барроу, который высоко ценил герменевтическую традицию. Dobbs, The Foundations of Newton’s Alchemy, 95–97.

(11) Richard S. Westfall, “Newton and Alchemy,” in Occult and Scientific Mentalities in the Renaissance, 33. См. также Dobbs, The Foundations of Newton’s Alchemy, 149–50, о «звезде антиномии».

(12) Dobbs, The Foundations of Newton’s Alchemy, 134–86.

(13) The Foundations of Newton’s Alchemy, 11.

(14) The Foundations of Newton’s Alchemy, 14.

(15) Уестфолл насчитал около 1,200,000 слов, написанным Ньютоном об алхимии.

(16) The Times, 4 December 1995.

(17) На пример, в статье Питера Ричардса, редактора журнала выпускников Кембриджа «Cam», Michaelmas 1995, читаем: “For a decade thereeafter he faltered, sidetracked by alchemy and theological disputation, his room littered with halffinished work. Only with the visit to Cambridge in 1684 of the astronomer Edmund Halley did the log jam shift.... It was the spur Newton needed. Alchemy forgotten, between 1684 and 1686 he worked again at white heat, this time on his greatest achievement, the Principia mathematica...” (14).

(18) Richard S. Westfall, Never at Rest: The Life of Isaac Newton (Cambridge: Cambridge UP, 1984): 534.

(19) Westfall, Never at Rest, 529–40.

(20) Sir David Brewster, Memoirs of the Life, Writings, and Discoveries of Sir Isaac Newton (Edinburgh: Constable, 1855), vol. ii: ch. 27.

(21) Blake, Complete Writings, 804.

(22) Northrop Frye, Fearful Symmetry: A Study of William Blake (1947; Princeton NJ: Princeton UP, 1969): 32 (выделено автором).

(23) Frye, Fearful Symmetry, 32.

(24) Blake, Complete Writings, 150.

(25) Complete Writings, 431.

(26) Complete Writings, 753.

(27) Они напоминают духов, к помощи которых взывает Просперо в своем заключительном колдовстве.

(28) Blake, Complete Writings, 817.

(29) Complete Writings, 818.

(30) Фрай в связи с этим отмечает то, как поэт выступал против мимесиса Бэкона: «Для поэта мир представляется центром бури значений, звуков и ассоциаций, бесконечно расходящимся, подобно кругам по воде. Именно благодаря такой бесконечности он пишет свои стихи. Стихотворение представляет собой единство слов, в котором расходящиеся лучи стали связями образного единства» (Frye, Fearful Symmetry, 114). Напомним читателю сказанное нами ранее о «Буре»

(31) Росзак пишет: «Будучи храбрым союзником Тома Пейна и революционных сил своего времени, Блейк направил свою враждебность на аристократические привилегии и капиталистическое угнетение. Но кого он выделил в качестве главных антагонистов поэтического гения и божественного видения? Не очевидных злодеев и безбожных негодяев – Блейк не тратит времени на легкие цели. Объектами его критики становятся Бэкон, Ньютон, Локк, Вольтер, Руссо, Гиббон ... – благородные духи Просвещения и естественной религии. Блейк впутывается в противостояние с такими гигантами. Зачем? Потому что именно с них начинается изменение естественных свойств визионерского воображения. Их труды инициируют процесс отчуждения как возведения его в высшую добродетель. Во имя Разума, Прогресса, Человечества идет процесс полной секуляризации ума и энергии (Where the Wasteland Ends, 413–14). Росзак прослеживает то, как это «единичное зрение» приводит к «бомбе в физике и узникам Бухенвальда в роли подопытных морских свинок, как все это возникает из мировоззрения Ньютона и Пастера, как поведенческий редукционизм Уотсона и Скиннера порождается гуманными стремлениями Бэкона и Локка, подобно тому, как кошмары Фракенштейна в современной науке и технике возникают из славной мечты Прометея» (Roszak, Where the Wasteland Ends, 414). Причина, лишенная смысла, ведет к безысходности – доказывает автор. «Единичное зрение – это отчаяние: отчаяние мудрого разума» (278). В этой Пустоте лишь произвольным симулякрам на краткий период дана сила отвлекать. Воображение в Диснейленде.

(32) Blake, Complete Writings, 770.

(33) Blake, “A Vision of the Last Judgement,” Complete Writings, 617.

(34) Blake, Complete Writings, 617.

(35) Притчи 9:27. Следует отметить, что в этом тексте Мудрость говорит о своем присутствии до сотворения мира Создателем.

(36) Цитата по Milton Klonsky, William Blake: The Seer and his Visions (London: Orbis, 1977): 29. Блейк даже создал серию обманчиво игривых акварелей в 1798 году, иллюстрирующую «Оду смерти любимого кота» Грея как аллегорию Гностического Падения, как будет описано ниже на с. 146 (в кн.: William Blake: The Seer and his Visions, 88–93).

(37) Другие ссылки на Парацельса и Гермеса Трисмегиста совершенно ясно дают понять, что Блейк, хотя его взгляды могли возникнуть самопроизвольно, осознавал наличие традиции, близкой его идеям, которые он признавал как предшествующие идеям Сведенборга и Беме – его первых контактов с традицией оккультизма. Нет необходимости постулировать здесь неоплатоническое влияние, как это было сделано Кэтлин Рейн вслед за Джорджем Миллсом Харпером в Kathleen Raine, Blake and Antiquity (London: Routledge, 1979). Хотя Рейн убедительно доказывает, что Блейк, возможно, использовал элементы неоплатонизма, который в конечном итоге тесно связан с гностической / герметической линией, секуляризм неоплатонической мысли противоречит глубоко религиозному восприятию Блейка. Иллюстрации к «Четырем Зоа» и «Иерусалиму» также демонстрируют знание алхимической иконографии и заинтересованность в ней. Шучард также собирает значительные косвенные доказательства того, что Блейк благодаря знакомым среди масонов имел доступ к значительной части гностической / герметической традиции.

(38) Donald D. Ault, Visionary Physics: Blake’s Response to Newton (Chicago: U of Chicago P, 1974): 2–4.

(39) Ault, Visionary Physics, 4 (выделено автором).

(40) Ault, Visionary Physics, 3.

(41) Прослеживаются интересные параллели между этой точкой зрения и описанием Мильтоном и его теневого «Я» в кн. Milton (Blake, Complete Writings, 496).

(42) См. выше сс. 57–58.

(43) Ault, Visionary Physics, 29.

(44) Frye, Fearful Symmetry, 46.

(45) Blake, Complete Writings, 151.

(46) Рейн связывает это с «Зеркалом Энитармона» или «растительным зеркалом природы»; From Blake to “A Vision” (Dublin: Dolmen, 1979): 16–17. Фрай, наоборот, несколько пренебрежительно отзывается о «невыносимо тупых и запутанных» гностических системах (Frye, Fearful Symmetry, 111), но эта реакция может быть вызвана его отвращением к любой форме «мистицизма».

(47) Ault, Visionary Physics, 164.

(48) Visionary Physics, 46

(49) См., например, обсуждение отношений между наукой и культурой в Joachim Metzner, “Die Bedeutung physikalischer Sätze für die Literatur,” Deutsche Vierteljahrschrift für Literaturwissenschaft und Geistesgeschichte 53 (1979) 1–24, Luce Iragaray, “Is the Subject of Science Sexed?” Cultural Critique 1 (1985): 73–88, and N. Katherine Hayles, “Turbulence in Literature and Science: Questions of Influence,” American Literature and Science, ed. Robert J. Scholnick (Lexington: UP of Kentucky, 1992): 229–50.

(50) Создатель «обширного мира твердых препятствий» для «отражения огромных волн» в «Первой книге Уризена» Blake, Complete Writings, 224.

(51) Поразительная аналогия с квантовой физикой, остановимся на этом позже.

(52) Frye, Fearful Symmetry, 41.

(53) Например, единство плодовитого и пожирающего, обсуждаемого в «Бракосочетании Рая и Ада», центральное понятие в работе Уилсона Харриса.

(54) Любой, кому трудно проследить за этим рассуждением, может сравнить момент жизни стихотворения с записью в дневнике.

(55) См. Klonsky, William Blake: The Seer and his Visions, 46–47, а также 49, фронтиспис к Visions of the Daughters of Albion.

(56) Blake, Complete Writings, 629.

(57) Frye, Fearful Symmetry 81.

(58) Blake, Complete Writings, 805.

(59) Kearney, The Wake of Imagination, 158.

(60) The Wake of Imagination, 179.

(61) In Athenaeum I, ed. August Wilhelm & Friedrich Schlegel (Reinbek: Rowohlt, 1969): 51 (выделено автором; перевод на английский автора книги)

(62) Athenaeum I, 53.

(63) Athenaeum I, 54.

(64) Эйхендорф должен был следовать этой идее магического Праязыка, который можно проследить через Беме до Рейхлина и Каббалы.

(65) E.T.A. Hoffmann, Werke I (Frankfurt am Main: Insel, 1967): 189–90 (перевод на английский автора книги).

(66) Hoffmann, Werke I, 200.

(67) Michael Pauen, Dithyrambiker des Untergangs: Gnostizismus in Ästhetik und Philosophie der Moderne (Berlin: Akademie, 1994).

(68) Более подробно об этом рассказывает Жиль Киспель, который также сообщает о том, как Гете узнал о гностицизме в кн. Gottfried Arnold’s Impartial History of the Church and Heresy (1700), работа, которая подчеркнула положительные аспекты гностической мысли; Quispel, «Фауст: символ западного человека» Eranos 35 (1966): 260–65. Удивительное совпадение: Гете, как и Блейк, втянулся в спор о ньютоновской физике. Только в ХХ веке идеи Гете о цвете и оптике, оставленные без внимания антропософскими кругами, стали играть важную роль в развитии науки «хаоса». James Gleick, Chaos: Making a New Science (1988; London: Abacus, 1993): 163–65. Для базового изучения Гете и алхимии, см. R.D.Gray, Goethe the Alchemist: A Study of Alchemical Symbolism in Goethe's Literary and Scientific Works (Cambridge: Cambridge UP, 1952).

 

 

[1] Русский читатель хорошо знает перевод эпиграммы Попа, сделанный С. Я. Маршаком: «Был этот мир глубокой тьмой окутан. / Да будет свет! И вот явился Ньютон». – Здесь приведен мой перевод – Е.К.

[2] Уильям Блейк, Иерусалим. Эманация Гиганта Альбиона, лист 15. Подстрочный перевод мой – Е.К.

[3] «Из письма Томасу Баттсу», русский перевод: Перевод © Д. Смирнова-Садовского, 19 февраля 1984, Руза (ред. 2 сентября 2014, Сент-Олбанс)

[4] Там же.

[5] Там же.

[6] Там же.

[7] «Бракосочетание Рая и Ада» пер. А. Сергеев, В. Топоров.

[8] «Из песен невинности», перевод С. Я. Маршака. Есть еще варианты перевода, например: «Изречения невинности», перевод В. Л. Топорова «Небо синее – в цветке, / В горстке праха – бесконечность; / Целый мир держать в руке, / В каждом миге видеть вечность».

[9] «Вечносущее Евангелие», VII. На русский переводилось: Блейк Уильям. Стихотворения. Поэмы. Пророчества / в пер. ... Валерий Чухно. - М.: ЭКСМО-пресс, 2002. Подстрочный перевод мой – Е.К.

[10] Из письма Томасу Баттсу, Грозный Лос. Перевод В. Потаповой.

[11] Там же

[12] Там же.

[13] «Ключи от Рая, Ключи от Ворот». Перевод В. Потаповой

[14] Отсылка к одноименному стихотворению Блейка, пер. В. Топорова.

[15] Новалис, «Фрагменты», Перевод Григория Петникова

[16] Там же.

[17] Э.Т.А. Гофман, «Золотой горшок», вигилия десятая. Пер. В. Соловьева.

Наши партнеры Баннеры


Рекомендуем:
http://maap.ru/ – МААП – Московская Ассоциация Аналитической Психологии
http://www.olgakondratova.ru/ – Ольга Владимировна Кондратова – Юнгианский аналитик
http://thelema.ru/ – Учебный Колледж Телема-93
http://thelema.su/ – Телема в Калининграде
http://oto.ru/ – ОТО Ложа Убежище Пана
http://invertedtree.ucoz.ru/ – Inverted Tree – Эзотерическое сообщество
http://samopoznanie.ru/ – Самопознание.ру – Путеводитель по тренингам
http://magic-kniga.ru/ – Magic-Kniga – гипермаркет эзотерики
http://katab.asia/ – Katab.asia – Эзотерритория психоккультуры – интернет издание
https://www.mfmt.ru/ – Международный фестиваль мастеров Таро
http://www.radarain.ru/triumfitaro
http://www.agoraconf.ru - Междисциплинарная конференция "Агора"
классические баннеры...
   счётчики