Перевод

Глава 4. О природе Гнозиса.

Поиск истоков: Карл Юнг и гностическая традиция

Альфред Риби

Поиск Истоков: К.Г.Юнг и гностическая традиция

Глава 4.

О природе Гнозиса.

Теперь мы подошли к крайне сложному вопросу о том, что такое Гнозис на самом деле, кроме того, чтобы быть интровертированным религиозным воззрением.

Чем был мотивирован Мартин Бубер и следующий за ним Морис Фридман [1], определяя Юнга как Гностика в позиции, принимаемой по направлению к злу. Очевидно, ни один из них не был осведомлен о двух статья – «Психологический взгляд на совесть» (1957) и «Добро и зло в аналитической психологии» (1958), где Юнг подробно изложил свои взгляды на вопрос. Бубер [4] обвиняет Юнга в «релятивизации зла» и «отрицании индивидуума как нравственного примера». По мнению Бубера рождение «пневматического человека» влечет за собой повышение суждения над противостоянием добра и зла; он думает, что «пневматическому человеку» не хватает момента силового подавления инстинкта, и это образует историческое наложение на духовность. Это развращает. «Человек, который живет со своими инстинктами», пишет Юнг [5], «также может отделиться от них, и так же естественно, как он жил с ними». Это явный Карпократианский мотив, как сам Юнг показывает в «Психологии и религии» [6]. Карпократ, легендарный гностический или неоплатонический философ второго столетия (и распущенный еретик по взгляду Бубера), утверждает, согласно описаниям Юнга:

Что добро и зло – это лишь человеческое мнение, и что душа, прежде отделения от своего тела, должна пройти через целый диапазон до конца, и если она не упадет обратно в телесную тюрьму. Это как если бы душа могла выкупить себя из заключения в соматическом мире демиурга через полное исполнение всех жизненных требований. Телесное существование, в котором мы обнаруживаем себя – это своего рода враждебный брат, чьи слова сначала должны быть известны. Именно в этом смысле Карпократианцы толковали Евангелие от Матфея (5:25), а также Евангелие от Луки (12:58)…Естественно, что более грубое умонастроение Отцов Церкви не могло оценить деликатность и достоинство этого тонкого и, в отличие от современной точки зрения, чрезвычайно практического аргумента. Это было опасно, и все еще наиболее насущная и до сих пор наиболее щекотливая этическая проблема цивилизации, которая забыла, почему жизнь человека должны быть жертвенной, т.е. предложенной более великой идее, чем он сам. Человек может жить самыми удивительными вещами, если они имеют для него смысл. Трудность заключается в том, чтобы создать этот смысл. Естественно, это должно быть убежденностью. Однако вы обнаруживаете, что наиболее убедительные вещи, которые человек может изобрести – дешевы и избиты, и никогда не в состоянии убедить человека против его страхов и желаний.

Мне кажется примечательным, что Бубер [7] должен быть особенно внимателен к Карпократианскому мотиву, и что он критикует Юнга за обожествление инстинктов, а не освящение их в вере. По мнению Фридмана [8], «Самый важный вопрос между Юнгом и Бубером состоит в том, что происходит при побуждении к злу, что Талмуд и Хасиды называют ‘дурным позывом’». Очевидно, что это неразрешенный вопрос, на который гностики также искали ответы.

Тем не менее, сокрытое в широком западном осуждении «мистического обожествления инстинктов» существует глубоко укоренившийся страх перед психическим слоем, не в последнюю очередь проявляющимся в золотом тельце (Моисей 2:32). Телец представляет архаичную стадию в еврейском образе Бога, к которому люди возвратились в отсутствии своего лидера Моисея, когда он был на священной горе. Люди, вероятно, переживали здесь особую трудность, потому что они слишком мало отдалили себя от своих инстинктов.

В своих «Автобиографических фрагментах» [9] Мартин Бубер описывает эпизод из своего детства: во время летних каникул в усадьбе бабушки и дедушки он имел привычку, столь часто, сколько мог, прокрадываться в конюшню к своей любимой лошади (пятнисто-серой) и расчесывать ее гриву.

Это был не случайный восторг, но великий… но также очень активно происходящий. То, что я переживал, касаясь животного, было Иным, необозримым непохожим Иным, которое, однако, не оставалось странным… Когда я гладил могучую… иногда удивительно дикую [гриву] и чувствовал жизнь под своей рукой, это было как будто бы составляющая самой жизненности граничила с моей кожей… Лошадь… очень нежно подняла свою массивную голову, затем тихонько фыркнула, как заговорщик, подающий сигнал, предназначенный для распознавания только соучастнику заговора; и я был одобрен. Но однажды… она ударила меня около поглаживания, это было забавно для меня, и вдруг я стал осознавать свою руку.

Внезапно он появляется из детского «мистического соучастия». Он не сделал из этого опыта вывод о том, что нуминозное также должно быть воспринято на новом уровне сознания (сознания, которое у него получилось спонтанно в архаичной форме). Символическое значение лошади, чью силу мы до сих пор используем для измерения мощности, более вероятно происходит из сходных переживаний сильного внутреннего сходства между лошадью и человеком, между конем и всадником. Юнг пишет: «По этой причине, в настоящем контексте, герой и его лошадь, кажется, символизируют идею человека и подчиненную сферу животного инстинкта» [10].

Легенды приписывают лошадям особенности, которые, говоря психологически, принадлежат бессознательному человека: есть ясновидящие и яснослышащие лошади; лошади, показывающие путь потерявшемуся страннику; лошади с мантической силой. В Иллиаде (xix) лошадь предсказывает зло. Они слышал слова, произносимые трупом на пути к могиле – слова, которые не может слышать ни один человек… Также лошади видят призраков. Все эти вещи – типичные проявление бессознательного.

Бубер мог бы узнать из этого образа коня и всадника, что индивид не просто предается первичному инстинкту, но приручает его и развивает с ним дружеские отношения. Близкое чувство родства с лошадью и её божественностью могло передать ему опыт иного: то, что и постороннее, и родственное.

В своих воспоминаниях [11] Юнг описывает «Мир Божий», космос его юности:

Я люблю всех теплокровных животных, чьи души подобны нашим, и с которыми, как я думал, у нас есть инстинктивное взаимопонимание. Мы переживаем радость и горе, любовь и ненависть, голод и жажду, страх и доверие сообща – все сущностные черты бытия, за исключением речи, обостренного сознания и науки.

Это показывает, какие естественные отношения у Юнга были с природой, которая представлялась ему как Бог-мир. Вот почему намного позже в жизни, после изучения природных философов, именуемых алхимиками, он приветствовал это знание с энтузиазмом. Очевидно, они разделяли сходный образ мира: Бог поместил свою тайну в творение, где её можно обнаружить посредством исследования природы. Весь макрокосм не только исследовался, но и искупался (эту задачу не смогло выполнить Христианство). В своем фокусировании на материале Бубер касается проблемы инстинктов, его случайно ударяет в центральной точке, в которой интровертированный религиозный подход движется впереди экстравертного. Речь идет не о «той или иной» гностической доктрине, а о факте того, что Гнозис обретается в поле зрения более обширного и полного космоса. «Териоморфные характеристики богов», пишет Юнг [12], «показывают, что боги распространяются не только в сверхчеловеческие области, но также в недочеловеческое царство. Животные – это их тени, сама природа как бы сопоставляется с божественным образом».

Бубер критиковал Юнга, поскольку «Он переступает через независимое право границ психологии в её наиважнейшей точке. Однако, он, по большей части, этого не замечает и еще меньше учитывает» [13]. Но Бубер не заметил то, где Юнг находит рациональное рассмотрение движения вопреки границы, он следует подсказкам, подаваемым из бессознательного, чтобы выработать концепцию непостижимого. «Моя гипотеза заключается в том, что мы можем делать так с помощью намеков, посылаемых нам из бессознательного – например, во снах», пишет он в своих воспоминаниях [14].

Обычно мы отвергаем эти намеки, поскольку убеждены, что вопрос не поддается для ответа. В ответ на этот понятный скептицизм я предлагаю следующие соображения. Если есть что-то, что мы не знаем, то мы должны отбросить это как интеллектуальную проблему. Например, я не знаю, по какой причине возникла вселенная и никогда не узнаю. Поэтому мне следует снять этот вопрос как научную или интеллектуальную проблему. Но если идея об этом предлагается мне (в сновидениях или мифических традициях) я должен обратить на это внимание. Мне даже следует выстроить концепцию на основе таких подсказок, даже если это навсегда останется гипотезой, которую, как мне известно, я не смогу доказать… Рассудок слишком узко устанавливает для нас границы, и мы принимаем лишь известное (и тоже с ограничениями) и живем в известных рамках, как если бы мы были уверены в том, как далеко в действительности распространяется жизнь.

По сути, день за днем мы живем далеко за границами нашего сознания; без нашего знания, жизнь бессознательного также происходит внутри нас. Доминирование слишком критического рассудка обедняет жизнь. Но чем больше бессознательного и мифологического мы способны сделать сознательным, тем больше жизни мы интегрируем. Переоцененный рассудок имеет общее с политическим абсолютизмом; индивид обнищал под своим доминированием.

Бессознательное помогает, общаясь с нами или создавая образные намеки. Существуют иные пути проинформировать нас о вещах, о которых мы, по всей логике, не можем знать. Рассмотрим феномен синхронистичности, предчувствия и сновидений, которые приходят подлинными… Когда у человека есть такой опыт, он приобретает определенное уважение к потенциальным возможностям и искусству бессознательного. Единственно, человеку следует оставаться критическим и осознавать, что такие сообщения также могут иметь субъективный смысл. Они могут согласовываться с реальность, а могут и нет. Я, однако, познал, что воззрения, сформированные мной на базе таких подсказок из бессознательного, бывают очень полезные. Естественно, я не собираюсь писать книгу об этих откровениях, но я признаю, что у меня есть «миф», который стимулирует меня глубже заглядывать во всю эту реальность. Мифы – это ранняя форма науки [15].

Миф и Гнозис

Гнозис – это не философия; он не исходит из желания рационально познать мир. Это гораздо ближе к мифу, формирующему бессознательные содержания. Юнг поясняет: «Миф – это естественная и необходимая промежуточная стадия между сознательным и бессознательным познанием» [16].

Правда, бессознательное знает больше, чем сознание. Но это знание особого рода, знание в вечности, обычно без ссылки на «здесь-и-сейчас», не сформулированное на языке интеллекта. Только когда мы позволяем утверждениям дополнять самих себя… это приходит в круг нашего понимания. Лишь в этом случае новый аспект будет ощутим для нас.

Миф – это не только предсознательная стадия сознательного содержания, он также оказывает терапевтическое воздействие. Именно в отношении неизвестного, неизмеримую ценность представляет разработка некоторой концепции этого. Ибо без такой идеи мы остаемся беспомощными пред лицом всевозможных ужасов и образ, исходящих из коллективного бессознательного. Любое современное сознание не в состоянии дать определение, оно должно стать ненормальным, предосудительным или патологическим. Архетипические содержания в сновидениях и фантазиях действительно могут принимать гротескную или страшную форму. И перед лицом глубоко пережитых кошмаров и навязчивых ужасных образов, рациональное сознание бессильно. Таким образом, важно предоставить контекст для образов фантазии, которые возникают таким путем и которые столь чужды (и действительно угрожающие) для сознания, чтобы сделать их более понятными.

Чтобы достичь этого понимания нам следует вернуться назад к непосредственным историческим предшественникам современного сознания. Современное сознание – это продукт двух компонентов: духа учрежденной на западе церкви, с одной стороны; и науки, с другой. Неистребимые следы классического духа и чувства природы нашли убежище в средневековой природной философии. Благодаря увеличению разграничения ритуалов и догмы в церкви, коллективное сознание все больше и больше выходило из контакта со своими естественными корнями в бессознательном. Алхимия и астрология сыграли компенсирующую роль, не позволяя разрушиться связям с природой. Они способствовали поиску посредством знания, а не принятия того, что может быть образовано через веру. При этом они возвратили первичный опыт, в котором зарождается каждая вера.

Догма – это не произвольное изобретение или уникальное чудо, как людям нравится её изображать и, таким образом, по благовидным причинам извлекать из естественного контекста. Центральные идеи Христианства коренятся в Гностической философии, которая, в терминах психологического разъяснения, обязательно развивалась в тот период, когда классические религии теряли свое истинное содержание. Всякий раз, когда всеохватывающие идеи, управляющие человеческой жизнью, подвергаются деградации, бессознательный процесс формирования символа, участвующий в индивидуации, начинается заново. В нашем современном мире также растет число людей, оказывающихся захваченными мощными нуминозными архетипами, прижатых к поверхности в процессе формирования новой доминанты. Феномен в каждом случае ясен в том, что, будучи движимы образами, люди идентифицируют себя с их содержаниями, не понимая того, что воспринятое содержание оказывает влияние на их жизни. Число новых пророков и реформаторов, наряду со связанным потоком эзотерической литературы, показывает, что они не признают роль оказанного на них давления в качестве воздействия содержания, которое уже понято. На протяжении всей западной истории всегда были люди, которые не были удовлетворены Христианской доминантой сознательной жизни. Тайно или косвенными средствами, будь то их благополучие или их риск, они стремились вернуть первоначальный опыт своих собственных корней и следовать за восхищением, представленным их озабоченным бессознательным.

Будучи столь же разнообразными, как и культурные предшественники, исторически кормящиеся в формировании какой-либо доминанты сознания, они, однако, основываются на архетипическом фундаменте, который везде остается тем же самым. Это объясняет доступность понимания, которая характеризует все исторические порождения разума. Современные люди переживают возникновение гностических (или алхимических) символов и мотивов из того же самого слоя коллективного бессознательного, без малейшего указания на то, что эти содержания были известны им в других отношения или каким-либо образом передавались.

Юнг утверждает:

Хотя бы в грубой форме, мы находим в гностицизме то, чего не доставало в последующие столетия: вера в действенность индивидуального откровения и индивидуального знания. Это убеждение укоренилось в гордом чувстве близости человека с богами, подлежащему не человеческому закону, и, таким образом, непреодолимом, которое могло даже богов подчинить абсолютной силе ГнозисаВ Гностицизме мы видим человеческую бессознательную психологию в полном расцвете, едва ли не порочном в своем изобилии; в нем содержится та самая вещь, которая наиболее сильно сопротивлялась regula fidei, этому Прометею и творческому духу, который поклоняется только индивидуальной душе и никакому коллективному постановлению. [17]

Это компенсирующий феномен для всех тех, кто не чувствует себя принятым и включенным в коллективную, экстравертную веру. Гностики различали людей по типу, включая пневматиков (духовный человек), психики (оживленный человек) и гилики (материальный человек), что в целом соответствует психологическим функциям мышления, чувства и ощущения. «Низший рейтинг психики», пишет Юнг [18]

был в согласии с духом Гностицизма, который, в отличие от Христианства, настаивал на ценности знания. Христианские принципы любви и веры держали знание на расстоянии. В Христианской сфере пневматики, соответственно, получали низкий рейтинг, поскольку они отличались только имением Гнозиса, т.е. знания… В силу преимущественно практического направления раннего Христианства интеллектуал вряд ли входил в свое владение, за исключением когда он следовал своим боевым инстинктам, предаваясь полемической апологетике. Правило веры было слишком строгим и не позволяло свободы движения. Кроме того, имела место убогость в положительном интеллектуальном содержании. Он хвастался несколькими идеями, и хотя они были огромной практической ценностью, они же были определенным препятствием для мысли. Интеллектуалу доставался более сильный удар от жертвенного интеллекта (sacrificium intellectus), чем чувствующему типу. Поэтому понятно, что значительно превосходящее интеллектуальное содержание Гнозиса, которое в свете нашего настоящего умственного развития не потерялось, но изрядно приобрело в ценности, должно было сделать максимально возможным обращение к интеллектуалу внутри Церкви. Ему в полной мере предлагается сущая правда всего искушения мира [например, Манихейство Августина].

Гнозис характеризуется гипостазированием психологических апперцепций, т.е. интеграцией архетипических содержаний за пределами раскрываемой «истины» Евангелий.

В другом месте Юнг отвечает берущему интервью [19]:

Ипполит все еще рассматривал классическую греческую философию вместе с гностическими философиями как вполне возможные воззрения. Просто для него Христианский Гнозис был лучшим и превосходящим всех.

Святой Павел должен был сделать скидку на то, что его культурные слушатели (среди них – эпикурейцы и стоики в Афинах) могли принять. На Ареопаге, старом местонахождении правительства и суда, он маневрировал, выйдя из опасной ситуации провозглашая «неизвестного Бога», которому они также, не зная об этом, будут поклоняться в своих храмах (Деяния 17:16-34). Это была не последняя уступка, сделанная для культуры, которая, несмотря на то, что не хотела принимать восточные откровения в качестве вопроса веры, породила удивительные достижения посредством функции мышления. Христианская теология, в конечном счете, была амальгамой откровения и философии, провоцируя конфликт между верой и знанием. Теология стремится использовать философию как путь «вливания» откровения в систему убеждений, которая могла бы служить фундаментом для построения церкви. Гностики (которые меньше использовали экклезиологию любого рода) открылись, и, в конечном счете, поддались опасности фрагментации на множество малых сект.

Таким образом, Христианское вероучение следовало переосмыслить для соответствия Эллинистическому миру, как это видно в деятельности самого выдающегося сторонника – Юстина Мученика [20]. Как молодой человек, он обучался во всех известных школах философии, из которых Платонизм был единственным предлагающим удовлетворение. Очевидно, он был интровертированным мыслительным типом. Однажды когда он прогуливался по пляжу, будучи погружен в философское размышление, к нему присоединился величественный пожилой человек. В процессе диалога старик быстро заставил его сделать вывод о том, что Платоническая философия была равным образом не способна удовлетворить ум и сердце человека. Если кто-то хочет достичь внутреннего покоя, объяснял старик, ему нужно отвернуться от философов и обратиться к пророкам [21]. Их святость (и чудеса и предсказания, за которые они ответственны) были органами святого духа и посредниками к истине. Из их трудов приходит знание о создателе вселенной, Боге-отце и посланном отцом Христе. Посредством молитвенной просьбы можно искать благодати для понимания их слов. Данная беседа пробудила любовь Юстина к пророках и Христу, как он рассказывает в первой главе «Разговора с Трифоном-иудеем». Он никогда не видел почтенного учителя снова. Юстин убедился в экстравертном чувстве, столь ярко выраженном в стойкости Христиан; это приводит к его собственному изменению. С этого момента (как мы знаем от Евсевия) Юстин блуждал по эллинистическому миру в пальто философа, проповедуя Христианство как единственную надежную и полезную философию.

«Миф остается мифом, даже если определенные люди считают, что это буквальные откровения вечной истины, но он становится умирающим, если живая истина, содержащаяся в нем, перестает быть объектом веры. Поэтому время от времени необходимо обновлять его жизнь посредством новой интерпретации» [22]. Миф должен быть переписан на новом духовном языке. Опыт показывает, что психологическое понимание способно непосредственно возродить существенные Христианские доктрины, заполняя их дыханием жизни. Эффект, если быть точным, заключается в том, что вероятно непреодолимая пропасть между знанием и верой оказывается спорной: с психологической проницательностью, научным знанием и понимание падает в соответствие с символическим выражением мифа.

В упомянутой выше сцене из Ареопага Павел рассказал о том, как Бог пропустил времена невежества (agnoia), но теперь провозглашал себя (Деяния 17:30). В первом послании Коринфянам он еще более ясен:

Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие?

Ибо когда мир [своею] мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих.

Ибо и Иудеи требуют чудес, и Еллины ищут мудрости;

а мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие,

для самих же призванных, Иудеев и Еллинов, Христа, Божию силу и Божию премудрость

(1 послание к Коринфянам, 1: 20-24)

Данное обращение Гностики понимали в том значении, что ни одна философия и ни одно пророчество в одиночестве не привели к истине и знанию, но скорее их специфическая психическая реакция на фигуру и послание Христа, когда оно сталкивалось с языческим миром. Юнг обозначил это «феноменом ассимиляции» [Rezeptionserscheinung] [23]. Для современного понимания может показаться, что гностические амплификации больше скрывают, нежели разъясняют послание. И все же узнаваемые от начала до конца даже в этом – это превращение чувственной экстраверсии в интровертированный символизм. Феномен ассимиляции представляет, прежде всего, реакцию бессознательного. Погружаясь в суматоху послания, бессознательное отвечает архетипическими образами, тем самым демонстрируя, как глубоко сообщение проникло в психику и как бессознательное интерпретирует появление Христа. На самом деле, фундаментальной проблемой Христианства была нравственная и духовная агнозия естественного человеческого существа.

Сегодня христианские народы сталкиваются с подобной проблемой: их Христианство погрузилось в сон. Юнг поясняет [24], что на протяжении веков они пренебрегали дальнейшим конструированием своего мифа.

Они не понимают, что миф мертв, если он больше не живет и не растет. Наш миф стал немым и не дает ответов. Неисправность заключается не в том, как он описан в Писании, но исключительно в нас, кто не развил его дальше, кто подавил любые такие попытки. Первоначальная версия мифа предлагает достаточно точек отправления и возможностей развития… Дальнейшее развитие мифа вполне может начаться с излияния Святого Духа на апостолов, посредством которых они были привлечены в сынов Божьих и не только они, но и все другие, кто посредством их и после их получил filiatio (сыновство Бога) и, таким образом, причастился убежденности в том, что они – это большее, чем коренные животные, возникшие из земли, что будучи дважды рожденными, они имеют корни в самой божественности. Их видимая, физическая жизнь была на этой земле; но невидимый внутренний человек пришел и будет возвращаться к исконному образу целостности, к вечному Отцу, как это излагается в Христианском мифе о спасении.

«Будто духовное приключение нашего времени», - как говорит Юнг в своей заключительной лекции о Психологии и Религии [25].

является обличением человеческого сознания для неопределенности и неопределимости, казалось бы, есть хорошие основания думать, что даже Безграничное пропитывает психические законы, которые не изобретены человеком, но из которых он имеет «Гнозис» в символизме Христианской догмы. Только необдуманные дураки захотят уничтожить это; любовник же души, никогда.

Эпоха, порожденная Христианством и Гнозисом была тем, в чем человек, мир и божество более не формировали безмятежное единство – греческая критика мира уже имела свой эффект. Сейчас поднимаются новые вопросы по поводу таких проблем, как происхождение зла, несовершенство творения, значение страдания и т.д. Параллельно с этим была необходимость в искуплении или в искупители. Тенденция экстравертного отношения состояла в том, чтобы ожидать спасения в виде искупителя, в то время как интровертное отношение искали его в знании, или, как бы мы сегодня сказали, в становлении сознательным. Такое отношение по-прежнему сопровождается освобождением. Оно рассматривается как само-искупление, хотя очевидно, что это путь, которому успешно следовали на Востоке в течение нескольких тысячелетий.

Гностический Христос

Особенно интересно заниматься вопросом гностического восприятия Христа, поскольку в этом два отношения объединяются. Для большинства гностиков Христос остается искупителем, он делает это в форме, основательно обработанной бессознательным. «Мир сына» [26] характеризуется началом независимого понимания; это преодоление экстравертной верности закону «мира отца» [27]. Юстин Мученик (который кратко обсуждался выше) писал в своей «Апологии», что мы остаемся «детьми необходимости и невежества, но можем стать детьми выбора и знания». В том же самом духе Клемент Александрийский заявляет: «насколько это необходимо для того, кто желает быть причастником сила Божьей, обращаться к интеллектуальным предметам, философствуя!» [28]. Далее он объясняет: «Знание, соответственно, характеризуется верой; и вера, при своего рода божественном обоюдном и взаимном соответствии, становится характеризуемой знанием» [29]. Он добавляет, что через Гнозис «вера усовершенствована, поскольку лишь благодаря этому верующий становится совершенным» [30]. И, в конце концов, «И Знание [Гнозис] – это сильная и уверенная демонстрация того, что принято по вере» [31]. В этих утверждениях становится ясно, как тесно переплетены и взаимно влиятельны теология, философия и Гнозис – несмотря на любую неприязнь в принципе, который, возможно, разделяет их. Юнг делает заявление [32]:

Как можно отчетливо увидеть на примере гностицизма и других духовных течений подобного рода, человек обладает априорной и наивной склонностью принимать все проявления бессознательного за чистую монету и верить, будто в них ему открывается сущность самой вселенной, т. е. последняя истина. Эта гипотеза, какой бы заносчивой она ни казалась на первый взгляд, Представляется мне все же не вполне лишенной оснований, потому что в спонтанных проявлениях бессознательного, в конечном счете, действительно открывается нечто очень важное, а именно психе, которая отнюдь не идентична сознанию, а напротив, при известных обстоятельствах значительно с ним расходится. Проявления бессознательного — это естественная психическая деятельность, ей нельзя обучиться, ее нельзя подчинить своей прихоти. Вот почему проявление бессознательного есть откровение непознаваемого в человеке… в этих архетипических формах выражается нечто такое, что по меньшей мере имеет отношение к таинственной сущности естественной психе, т. е. космического фактора первого порядка.

Характерная для Гностиков инфляция, которая ответственна за их иногда пафосный язык, происходит из самоидентификации просвещенного субъекта с его внутренним светом (Гнозисом) – у субъекта заблуждающееся эго по поводу себя и воображение себя поднявшимся над своей собственной тьмой (agnoia). Он забывает, что свет лишь создает смысл там, где тьма была освещена, и что его просвещение может быть полезным только в том случае, если оно помогает ему распознавать свою собственную тьму.

Признавая опасность гностического ирреализма, Церковь, более практичная в этих вопросах, обычно настаивала на конкретике исторических событий, несмотря на то, что текст исходного Нового Завета предсказывает конечное обожествление человека посредством сдержанного напоминания слов Змея в Саду Эдема: «Вы будете как боги» (Бытие 3:5). [33]

Если бы гностик не отождествлялся с Самостью таким образом, он был бы обязан признать пространство тьмы внутри себя. Современные люди гораздо легче обретают понимание нашей личной тьмы, и это является причиной многих связанных с этим жалоб. Однако, несмотря на все несчастные последствия инфляции гностиков, они добивались и религиозно-психологического и религиозного понимания, из которых мы еще можем чему-нибудь научиться. Они глубоко заглянуть на задний план обстоятельств Христианства, и, таким образом, также в его будущее развитие.

С одной стороны, Христианство компенсировало духовную дезориентацию Римского мира; но с другой стороны, оно должно было защищать себя от того, что Юнг называл «излишними претензиями некоторых своих сторонников, в том числе Гностиков».

Все больше и больше Христианство должно было рационализировать свои доктрины, чтобы задержать поток иррациональности. Это привело, на протяжении веков, к этому странному бракосочетанию первоначального иррационального Христианского послания с человеческим разумом, что столь характерно для западного умонастроения. Но в той степени, в которой разум постепенно обретает почерк, интеллект утверждал себя и требовал автономии [34]

«Этот гностический Христос, о котором мы слышим в Евангелии святого Иоанна, символизирует изначальное единство человека и превозносит его как спасительную цель своего развития» [35]. Эта интуиция возвысила и искупила индивида через его связь со своим центром, который одновременно представляет собой срединную точку вселенной. Интуиция предполагает крепкое эго-сознание, которое не поддается соблазну отождествиться с Самостью. Однако опасность этого заключается в том, что эго слишком часто идентифицируется с внутренним Христом, воодушевленным ложным пониманием imitatio Christi. Вот почему церковь не смогла осуществить большую часть изречения «Христос в вас» (Римлянам 8:10). Юнг продолжает:

Ибо чем менее внимательно [сознательно] бессознательное, тем более опасна его идентификация с последним, и, следовательно, более высокая опасность инфляции, цену которой мы познали на опыте, может захватить целые народы, подобно психической эпидемии [36]

Из различных намеков, оставленных Ипполитом, вне сомнения ясно, что многие гностики были ни кем иными, как психологами. Таким образом, он сообщает нам, что «душу очень трудно найти и постигнуть» (Elenchos, V, 7, 8), и что знание всего человека так же сложно [37].

Большинство гностиков могут говорить подобно богословам (например, Валентин или Василид), но в значительной степени (в отличие от ортодоксальным богословов) они открылись для влияния естественного внутреннего опыта [38]. Это основание психологической точки зрения.

Различение Света и Тьмы

Гностицизм не может избежать критики за свою одностороннюю духовность. С перспективы современной глубинной психологии нам, однако, нам не требуется принимать «пессимистичное бегство из мира» буквально. Мы можем рассматривать это как развитие из состояния бессознательности, характеризующегося как зло, к просветлению или знанию (Гнозису), связанными со светом. Несмотря на это, гностики граничат с дуализмом; в Манихействе это принимает наиболее радикальную форму.

В неозаглавленном тексте «Кодекса Брюса» Господь Славы разделяет материю на две страны, одну справа, другую слева. Справа – земля жизни и света, а слева – земля смерти и тьмы. Проповедник распространил завесу на освещенную область, «чтобы отделить то, что есть, от того, чего нет. То, что не является злом, которое появилось в материи» [39]. Сегодня мы обозначаем «то, чего нет» как бессознательное, концепцию именно как «негативного», как у гностиков - с сознанием мы не можем определить бессознательное более точно. Наметилась тенденция понимания «негативности» бессознательного как хаоса и воплощения зла – как сделал Фрейд со своей концепцией «id». Это неверно, поскольку инстинкты (или врожденное поведение) [40] также присутствуют и людях, и в животных, и они живут внутри этой недифференцированной бессознательной реальности как поддерживающие жизнь структуры. Гностики, как правило, игнорируют эти более хтонические части психики в пользу интеллекта. Эта односторонность древнего гностицизма, вероятно, должна быть понята в терминологии духовной ситуации того времени, когда либидинальные части психики играли преобладающую роль в жизни людей. Их односторонность в разделении мира на добро и зло проистекает из того факта, что они должны были компенсировать одностороннее умонастроение своей эпохи.

Мария-Луиза фон Франц в своем эссе «Юнгианское исследование Самости» рассматривала так называемое нарушение границ Юнгианской психологией – упрек «психологизма» в его отношении к религии. Как она поясняет [41]:

Время от времени метафизические концепции и утверждения богословов всех культурно более развитых религий, кажется, потеряли связь со своей эмпирической основой, и к тому же они более не могут вызывать первичный опыт, который столь заряжен смыслом. Слова больше не имеют какого-либо живого содержания; они вырождаются в стерильные идеи. Это как люди, цепляющиеся за вещи, которые когда-то обозначали богатство; чем более неэффективным, непонятными и безжизненными они становятся, тем более они овладевают людьми. Посредством внутреннего психологического опыта, с другой стороны, слова снова могут быть связаны с пониманием эго и снова могут стать подлинными в смысле живости.

Гнозис – это бессознательная реакция на коллапс старой религиозной системы, какой было Христианство. В поздней Римской империи, Гнозис был философией, которая возникла, чтобы сместить римскую религию, которая была в состоянии упадка. С одной стороны, это волшебная мысль; с другой стороны, это содержало иррациональный элемент. Гнозис и Христианство объединили эти два аспекта в новую, жизненную форму.

Сходные спонтанные компенсаторные реакции также наблюдаемы в современных людях, сталкивающихся с коллапсом «старой системы». Люди, входящие в анализ, внезапно видят «большие», т.е. религиозные сновидения. «Так что если это случай нарушения границы», продолжает фон Франц,

тогда это совершено бессознательным пациента, а не аналитиком. Но аналитик обычно не может отправить пациента к теологу, потому что пациенты, как правило, сопротивляются этому. Они хотят понять свои сновидения в рамках внутреннего опыта, который у них имелся до этого момента. Если есть священник или служитель с достаточным пониманием, и если пациент желает искать его, тогда, конечно, можно направить пациента к нему. И Юнг действительно делал это, особенно с католическими пациентами. Однако по большей части богословы сегодня все еще слишком неопытны, чтобы иметь возможность помочь в какой-либо форме. Например, однажды ко мне приехала сельская женщина, у которой с самого раннего детства были яркие видения, прежде всего видения света. Она была совершенно нормальной. «Я ходила с этим к служителю», рассказывала она мне, «но, вы знаете, они не понимают ничего об этом. Служитель даже бросил на меня испуганный взгляд, как будто бы я была сумасшедшей». И наоборот, также нередко случалось, что священники и служители очень впечатлялись религиозными видениями людей, которые у них консультировались, не понимая, что они имеют дело со случаем шизофрении.

Поскольку бессознательное пациентов спонтанно производит религиозные символы, и так как именно в них лежит потенциал, приносящий излечение, терапевт не может оставлять их в стороне. В результате он часто волей-неволей внезапно глубоко вовлеченными в обсуждение конечных религиозных вопросов, которые прежде были областью священников и служителей.

 

  class="castalia castalia-beige"