Перевод

Глава 2. Мартин Бубер против Карла Густава Юнга

Поиск истоков: Карл Юнг и гностическая традиция

Альфред Риби

Поиск истоков: Карл Юнг и гностическая традиция

Глава 2

Мартин Бубер против Карла Густава Юнга

В какую бы эпоху ни появлялись разногласия между двумя мыслителями, которые оба обладают огромным влиянием, с психологической точки зрения будет оправданным предположить, что различия между ними не являются лишь личными, но принципиальными. Таким образом, диспут между Бубером и Юнгом приобретает собирательный вид, достойный обстоятельного исследования.

Основной факт, о котором я, как юнгианский аналитик, подробно свидетельствую – моя неспособность обрисовать этот конфликт с точки зрения беспристрастного наблюдателя. Мое образование предполагает, что понимание точки зрения Бубера может быть только психологическим. Более того, Бубер, прибегнув к софизму, по существу оградил свою систему от критики любого, кто с ней не согласен. Согласно его терминологии, его критики устанавливают с оцениваемым материалом связь “Я-Оно”: они понимают его только как объект и отстраненно. Поэтому, согласно Буберу, каждый, кто стремиться получить адекватное понимание его мыслей, должен принять применительно к ним связь “Я-Оно” – то есть, каждый должен горячо перенять всем своим существом любые рассматриваемые и критикуемые взгляды.

Я с трудом могу представить, что мои идеи повлияют на приверженцев системы Бубера. И это также не входит в мои намерения. Тем не менее, беспристрастные читатели могут, возможно, открыть для себя в этой дискуссии некоторые идеи в психологическом смысле. Разумеется, Бубер заранее исключил возможность быть понятым таким образом; он отверг подобные подходы как “психологизирование”.

Под психологизацией – обвинением, которым Бубер упрекал Юнга – Бубер понимал тенденцию разделять выраженную реальность на две части: С одной стороны – внешний мир, к которому мы приспосабливаемся, а с другой стороны - внутренняя реальность, в которой мы заставляем мир соответствовать ей. Его доктрина отношения Я-Ты не допускает психологии в нашем понимании этого термина, в крайнем случае позволяется генерировать только знания нижележащей Я-Оно формы. Психология, ввиду того, что она делает душу объектом знания, по мнению Бубера, неспособна ни к пониманию души, ни к постижению ее истинного смысла.[i]

Мартин Бубер

Мордехай Мартин Бубер родился в Вене в 1878 году. В возрасте трех лет с ним случилась ужасная вещь: его мать внезапно бесследно исчезла. Мальчик был отправлен жить с родителями отца в Лемберг(Львов), столицу Галиции. Ребенок надеялся вскоре встретиться с матерью, но никто не объяснил ему, что же с ней произошло. Только когда ему исполнилось четыре года, девочка старше его на несколько лет, которая присматривала за ним, наконец-то сказала: “Нет, она [его мать] никогда больше не вернется”. Этот жесткий факт еще больше укреплялся в его сердце от года к году до тех пор, пока он не придумал термин “невстреча” (Vergegnung), чтобы выразить невозможность подлинной встречи между людьми. Когда он двадцать лет спустя снова увидел мать, которая переехала в Россию и вышла замуж в очередной раз, он “не мог смотреть в ее удивительно красивые глаза без того, чтобы не слышать откуда-то обращенное к нему слово “Vergegnung”. “Я подозреваю”, пишет Бубер в своих Автобиографических Фрагментах, “все, что я узнал о подлинной встрече в ходе событий моей жизни брало свое начало в тот час на балконе” дома его бабушки и дедушки.[ii]

Вся последующая жизнь Бубера была омрачена его трагическим опытом, пережитым в детстве, но при этом до конца им не осознанном. Уже мальчиком он понял, что об этом не стоит говорить. Ни его отец, ни бабушка и дедушка не давали ему информацию, в которой он нуждался. Он провел всю жизнь в поиске “матери”. Это становится очевидным из описания встречи с будущей женой Паулой Винклер, с которой он познакомился в Цюрихе в 1899 году.[iii] По-видимому, она была очень сильной личностью, обладала замечательными интеллектуальными способностями и была, без сомнения, более зрелой и сильной, чем он сам. В 1902 году в документе, названном “Для тебя” (и описанном Гретой Шедер как “чудовищный”[iv]), Бубер пишет: “До тебя я был сном и големом. Но найдя тебя, я нашел свою душу. Ты пришла и дала мне душу. Моя душа тем самым не твой ли ребенок? Поэтому ты должна любить ее.” Бубер приобрел смелость и уверенность от своей жены, Паулы Винклер; он стал сильнее и более определенным. Эти отношения имели решающее значение в его жизни.

Мать обеспечивает не только физическую, но также психологическую основу ребенка. Физически за юным Бубером присматривала бабушка Адель, которая оставила в нем устойчивый интеллектуальный отпечаток. Бубер пишет в своих Автобиографических фрагментах, “Любовь моей бабушки, по правде говоря, повлияла на меня даже сильнее, чем [моего дедушки] … потому что эта любовь была настолько непосредственной и преданной.”[v] В Пауле Винклер, сильной личности, он нашел до некоторой степени замену своей утраченной матери. Разумеется, ни одна другая женщина не может в действительности заменить мать и помочь ему преодолеть шок от внезапной потери. Он спроецировал свою душу, основу бессознательного, на Паулу Винклер, что объясняет, почему он не мог принять психологию. Он не хотел, чтобы ему напоминали о “больном месте” его души и поэтому устранил все следы “психологических размышлений” из своей жизни.

В то же время он сублимировал поиск матери в форме своей Я-Ты философии, составленной во второй половине жизни (1923 год). Под влиянием чтения Mutterrecht Иоганна Якоба Бахофена, Бубер пишет:

Каждый ребенок, как и все живое, приходящее в бытие, покоится в чреве великой матери, неразделенном изначальном мире, который предшествует форме. Мы также отделены и от нее и входим в личную жизнь, ускользая только в темные часы, чтобы стать к ней ближе; каждую ночь это происходит с любым здоровым человеком. Но это отделение не происходит внезапно и катастрофично, как отделение от физической матери; время – дар ребенку для обмена духовной связи, то есть, отношения, на естественную связь с миром, который он постепенно теряет. Он вышел из пылающей тьмы хаоса к прохладному свету творения.[vi]

Здесь снова становится ясным, насколько внезапным и катастрофичным для юного Бубера стало разделение с матерью. Он чувствует, что великая мать, а именно, бессознательное, занимает ее место. И он должен отделить себя и от нее тоже, как от “пылающей тьмы хаоса” - “матери-дракона”, как Юнг описал это в Символах Трансформации.[vii] Для освобождения себя от нее, сознание создает мир и входит в него, в терминологии Бубера, в “прохладный свет творения”, в котором его сопротивление своему рождению в этом мире добра и зла приходит к чистому выражению. Тем не менее, он, как и у Сартра, просто брошен в мир; ему дано время сконструировать интеллектуальную или психологическую связь с ним, вместо естественной, зависимой(подчиненной) связи.

Пылающая тьма Хаоса

В моей книге Антропос[viii] я предлагаю детализированное мифологическое описание творения мира через жертву космического гиганта в контексте великой матери. Отношение – пуповина, соединяющая появляющееся сознание, с пылающей материнской почвой, из которой оно произрастает и в которую оно погружается снова каждую ночь для того, чтобы быть возрожденным. Бубер странным образом не способен преодолеть потерю личной матери и найти вместо нее связь с великой матерью, то есть, с бессознательным. Согласно моему анализу, вместо того чтобы предпринять необходимые психологические усилия для решения проблемы, Бубер направляет их в свою специфичную философскую форму, что очевидно из повторяющегося сна, о котором он упоминает.

Сон повторяется, когда сознание не способно понять нечто и преобразовать это нечто в действие. Сон не представляет нечто уже известное сознанию – или делает это только в том случае, когда сознание чувствует себя находящимся в опасности. Бубер концептуализирует этот сон некорректно, как подтверждение своей теории, поэтому мы и имеем его в опубликованной форме. Его собственная версия представлена настолько туманно и многословно, что я приведу ее здесь, сократив по необходимости:

Я обнаружил себя в огромной пещере… или в грязном здании… или на опушке гигантского леса, такого, что я не мог вспомнить, где бы я его видел. Сон начинался разнообразными образами, но всегда нечто необычное случалось со мной, например, небольшое животное, похожее на львенка, (имя которого я помнил во сне, но не смог вспомнить проснувшись) рвущее плоть с моей руки и делающее это только чтобы вырваться… Я стою в этом месте и начинаю кричать… Каждый раз этот крик один и тот же, нечленораздельный, но со строгим ритмом, повышающийся и понижающийся, нарастающий до полноты настолько, что моя гортань не выдержала бы, если бы я не спал, длинный и медленный, тихий, очень медленный и очень длинный, крик, который является песней. Когда он заканчивается, мое сердце перестает биться. Но затем откуда-то издалека меня достигает другой крик, другой, но тот же самый, тот же, но сказанный или пропетый другим голосом. Конечно, это не тот же самый крик, безусловно не эхо моего крика, но скорее это подлинный ответ на него… Каждый раз голос новый. Но когда этот ответ заканчивается, в первое мгновение, когда он затих, уверенность, подлинная сновидческая уверенность приходит ко мне, что это сейчас произошло… Ничего более. Только это, и таким образом – сейчас это произошло… В подобной манере сон повторялся каждый раз – до последнего раза два года назад [1930 год]. Поначалу все было как обычно (сон с животным), мой крик утих, мое сердце снова замерло. Но затем настала тишина. Ответного крика не последовало… Словно до сих пор я мог установить связь с миром только через уши, а теперь оказался существом, наделенным только осязанием… И затем, не с расстояния, но из воздуха вокруг меня, бесшумно, пришел ответ… Если бы меня спросили как я его услышал, я бы ответил “каждой порой своего тела”. … Когда я осознал конец полученного ответа, то ясно почувствовал снова, отчетливее чем когда бы то ни было, что сейчас это произошло.[ix]

Мартин Бубер понял свой сон как подтверждение концепции Я-Ты диалога. Тем не менее, если интерпретировать этот сон более объективно, станет очевидным, что это была попытка передачи совершенно иного послания – нового послания, не имеющего ничего общего с его бессмысленной настойчивостью в своей теории. Уже в своем “толковании” сна[x] он ушел прочь от искусственности своей теории к великой пещере как материнской среде (которая может быть связана с рождением или безопасностью) или к просто грязному зданию вроде тех, в которых живут феллахи. Его влекло к естественной среде, к простой жизни на краю безграничного пространства жизни леса, символизирующего неотформатированное физическое бессознательное.[xi] В этой начальной точке сновидящий уже перемещен в землю матери, в которой он в действительности укоренился. В последующем развитии сна случалось нечто неожиданное: он был едва способен защищать себя даже против молодого животного вроде льва, что угрожал сорвать плоть с его руки.

Согласно моему опыту, неприятные детеныши животных подобного рода указывают на комплексы, которые выбивают сновидящего из колеи с целью быть отмеченными и сознательно оцененными. Лев здесь относительно безобидный детеныш, но в качестве взрослой особи, когда неразрешенный комплекс достигает полноты силы, он становится хищником, чем-то прожорливым и управляющим жизнью сновидящего. В кульминации сна, “перипетии”, он начинает кричать. Мы не знаем к кому обращен этот крик – тем не менее, перед лицом всех опасностей жизни имя “матери” возникает в уме в первую очередь. Как “повелительница животных” именно она должна освободить его от этого агрессивного зверя. Это кажется для него самым простым решением. Но Самость предлагает ему менее детское решение или “лизис”. Неизвестный отвечает ему, “истинный мать-отец” всех людей, а именно, Бог – или в более нейтральных терминах – Самость. Бубер неспособен понять этот ответ[xii], вместо этого он помещает себя, свое эго на место Самости и пытается играть роль Мудрого Старца. Последний повтор сна говорит ему довольно ясно: Он должен слушать; он должен превратить себя самого в очень чувствительный воспринимающий орган. В этом случае ответ проникнет беззвучно в него. Этого Бубер не смог понять в течении всей своей жизни. Его лев, его жадность к признанию и силе, всегда брал верх, потому что ему никогда не удавалось достигнуть этой пассивности (смирения), способности со вниманием ждать до тех пор, пока ответ не придет свыше.

Бубер характеризовал себя как “религиозного мыслителя”.[xiii] Это поднимает фундаментальный вопрос мотивации нашего рассмотрения антагонизма “Бубер против Юнга”: что это значит - иметь религиозное мироощущение? Сон Бубера, как голос Самости, попытался выразить ему, чем же должна быть религиозная ориентация. Богу принадлежит слово и человеку, включая “мыслителя”, выделена вторичная роль. Человек должен в первую очередь стать восприимчивым, должен стать органом перцепции; только после этого он сможет понять и стать способным к осознанию послания в своей жизни.

Бубер не смог этого сделать. Он был закрыт для откровения, для Бога, говорившего однажды, “теперь отвечать не буду” (Иов 39:35). Юнг понимал, что религиозное мироощущение влечет за собой “осторожный и скрупулезный осмотр … нуминозного, то есть, динамический фактор или эффект, не вызванный произвольным актом или волей”.[xiv] Религия означает не просто специализацию веры, которую мы назвали бы конфессией. Конфессии относятся к формам, которые принял первичный религиозный опыт, кодифицированный и представленный догматически, в то время как сам первичный опыт связан с трансформирующей силой нуминозного, которое способно захватить личность и трансформировать ее. Превращение Савла в Павла по дороге в Дамаск является примером опыта подобного рода. Религиозное мироощущение – это ориентация сознания быть открытым подобному опыту.

Я вполне могу представить, что Мартин Бубер или его последователи могут скорректировать мои утверждения; это особенно очевидно, когда я читаю ответы Бубера своим критикам, представленные в конце его книги Философия Мартина Бубера.[xv] В ней он отклоняет любые интерпретации своей доктрины как непригодные. Но основным фактором для меня является не то, что Бубер пытается заслужить доверие публики такой многоречивостью и красотой слов, но сущностное ядро. Никто из нас не является героем, каким хотел бы казаться миру. Мы все имеем слабости и проблемы, которые хотели бы скрыть от мира под тысячей красивых слов. Если я и позволяю себе раскрыть истинного Мартина Бубера, ядро, стоящее за потоком слов, то не потому что хочу умалить или минимизировать его величие, но чтобы проверить, соответствуют ли его утверждения его же собственной реальности. Бубер заверяет читателя:

Однако в связи с тем, что я не получил сообщения, которое должно было быть передано таким образом, но получил только опыт и достиг озарений, мое повествование должно быть философичным. Необходимо связать уникальное и частное с общим, с тем, что наиболее познаваемо каждым человеком на собственном опыте. Я должен выразить то, что по своей природе непостижимо [см. Пылающая тьма хаоса] в концептах, которые могли бы быть использованы и переданы [а именно, прохладный свет творения].[xvi]

Под увеличительным стеклом

В то время, когда я начинал мое изучение Мартина Бубера, я увидел следующий сон:

Я наблюдаю хирурга, выполняющего операцию на “опухоли мозга”. Он отрезает кусочки мозга разных размеров. Я кладу их в консервирующую жидкость для экспертизы ткани при помощи микроскопа (гистология). Я поражен, насколько хорошо хирург способен своей твердой рукой выделять здоровые и больные ткани мозга, хотя со стороны между ними нет видимой разницы.

Поначалу я понял этот сон как послание мне от Самости: то есть, для меня, как мыслящего человека, существует опасность размышлять слишком много. В строго медицинских терминах не существует такого заболевания как рак тканей мозга, факт о котором мое бессознательное, очевидно, осведомлено. Тем не менее, оно использует этот образ как попытку представить патологический рост мыслительной функции. Хирург – функция внутри меня, наделенная удивительной способностью понять разницу между здоровым и необходимым размышлением и мышлением, являющимся патологичным и чрезмерным. В будущем необходимо пересмотреть дело более точно, поместив его “под увеличительное стекло” (гистология). Хирург является также еще одной функцией (нож!), а именно, чувством, которое оценивает, что нечто является стоящим. Чистая мысль, высшая функция, должна быть ограничена от низшей.[xvii] Это также относится не только к субъективному,[xviii] но и объективному уровню[xix] интерпретации сна.

Я отметил в работах Бубера, насколько сильно в определенных пассажах он охвачен чувством. В этом случае он сдвигается в более возвышенный язык. Поэт вытесняет философа и концепты становятся витиеватыми и неопределенными. Если бы он был способен осознать, на какой путь его толкает нуминозное, не было бы никаких причин для возражения ему. Однако он упорно старается сохранять рационально-философскую линию аргументации и делает теорию оторванной от своего эмоционального облачения. Это приводит в свою очередь к различным патологическим или невротическим искажениям.

Центральная проблема лежит в концептуализации отношения Я-Ты Бубера, которое, как мы видим, берет свои корни в материнском комплексе. Поэтому значение отношения для Бубера не то же самое, что для среднестатистического человека, а скорее акт “воображения реальности”, то есть, взаимное “присоединение” [Umfassung].[xx] Для Бубера “присоединение” - технический термин, названный так для привлечения внимания. Он растет из раннего отношения мать-ребенок, в котором психически ребенок еще не полностью рожден, оставаясь частью материнской психики. Согласно Буберу, “присоединением” является “довольно конкретное воображение через наиболее интенсивное действие одного существа и отчетливый поворот к другому, о котором эта персона чувствует, думает или тоскует”.[xxi] В другом пассаже “присоединение” представлено в оппозиции к эмпатии и идентификации как…

отчетливый поворот воображения “при наиболее интенсивном возбуждении одного человека”, обращенный к жизни другого, таким образом, что он может до определенной степени конкретно представить, о чем тот думает, что чувствует, к чему стремится и добавляющий нечто от своего стремления к тому, что пытается постигнуть.[xxii]

То, что было выражено в этом отрывке в запутанных предложениях, я бы определил как симбиоз или, что более точно, мистическое соучастие Леви-Брюля. Оно характеризуется инфантильным ментальным состоянием, которое в нормальном состоянии существует между матерью и ребенком и указывает, ввиду того, что это бессознательное, на непреодолимую взаимную зависимость. Это точная противоположность свободного отношения. Бубер, прорабатывая свою раннюю детскую травму, в каждой подобной встрече ищет утешения таким образом, чтобы не разочароваться снова. Как мы уже выяснили из его повторяющегося сна, это патологическое желание присвоения, тесного удержания и прилипание к тому, чему он не способен доверять. Ввиду того, что Бубер не способен признать свою детскую травму, от которой он с тех пор страдает и этим страданием залечивает рану, он все больше и больше теряет себя в размышлении. Чем больше он дистанцирует себя от своего основного опыта, тем больше он подавляет ее и тем более угрожающими становятся формы, которое она принимает.

Вот реальная причина, по которой Бубер должен отрицать психологию как таковую и держаться от нее подальше. Для Бубера суть отношений лежит не в двух психических системах (как это для Юнга), но в области “между” двумя партнерами, которую он определяет как “диалогичную”. Психологическое, которое происходит в душе каждого индивидуума – лишь только секретное дополнение диалогического. Он претендует на то, чтобы разграничение ““диалогического” и “психологического” стало радикальной атакой на психологизм нашего века”.[xxiii] Для того, кто потерял свою душу, не может быть психологии, но только воздушное пространство посредничества. С душой, полностью спроецированной в мир, он лишен сокровенности. Поэтому Бубер и пишет в “Событиях и Встречах”:[xxiv]

Но я чрезвычайно обеспокоен только этим миром, этой болезненной и драгоценной наполненностью всего, что я вижу, слышу, вкушаю. Я не могу желать устранить какую-либо часть этой реальности. Я могу только желать, чтобы я усилил эту реальность… И реальность ощущаемого мира настолько более мощна, насколько сильнее я ее ощущаю и осознаю. Реальность - не фиксированное качество, но количество, которое можно повысить. Его величина функционально зависит от интенсивности его ощущения. Это обычная реальность, подобная общему знаменателю, которой достаточно для сравнения и упорядочивания вещей. Но великая реальность - другая. И как еще я могу дать эту реальность миру, кроме как смотря увиденное со всей силой своей жизни, слушая услышанное всей силой своей жизни, вкушая со всей силой своей жизни? Кроме как склонившись над своим опытом со всем жаром и силой… до тех пор, пока не появится протестующая, формирующая и дарующая часть вещей, чтобы встретить и охватить меня, так чтобы я узнал в ней, каков же мир? Окружающий мир является манифестацией, познанным миром. И мир не может быть познан кроме как через ответ от вещей, полученный посредством активного духовного чувства любящего человека.

Незалеченная рана Бубера, которую он несет в себе, заставляет его принять радикальное экстравертированное мироощущение, ориентированное исключительно внешними реалиями органов чувств. Это открывает пропасть, разделяющую его с психологическим мироощущением, которое утверждает внутреннюю реальность как первичную и как основной путь получения информации о внешнем мире. Бубер траснформировал это разногласие в фундаментальный философский вопрос – которым оно ни в коем случае не является.

Невстречи

Под вопросом стоит не то, прав ли Юнг или Бубер; с психологической перспективы легко увидеть, как Бубер в конечном счете пришел к пониманию, которое стало типичным для него. Человек чаще всего говорит о том, что является для него проблематичным; или если говорить научно, комплекс вынуждает индивидуума постоянно уделять ему внимание. По вине его “невстречи” в раннем детстве, встречи с другими людьми ставят перед Бубером в подлинном смысле пожизненную проблему, и он должен говорить об этом. И ввиду того, что в наше время многие люди страдают от нарциссического беспокойства, он находит широкий резонанс. Это придает силу универсальности в его учении.

Страх Бубера перед внутренним миром явно проявляется в выдержках из его работы Я-Ты, где он выражает свою позицию на психоз: “Если человек не представляет априорность связи в своей жизни с миром, если он не работает и не сознает врожденное Ты, то когда он сталкивается с ним, то получает удар изнутри”. В результате конфронтация с другой персоной происходит уже в самой личности, что влечет за собой внутреннее противоречие – ужас внутреннего раздвоения. “Это край жизни, полет неосуществленной жизни к бесчувственной видимости осуществления и она бредет ощупью в лабиринте и теряет себя все больше”.[xxv]

Это не первый случай, когда шизофрения характеризуется психозом интроверсии, однако нет необходимости предполагать, как может показаться из цитаты выше, что любая интроверсия непременно в каком-то смысле патологична. Учитывая, что личное отношение характеризуется уклоном в сторону ненадежности матери, которая просто бросила трехлетнего ребенка, внутренний мир кажется ему лабиринтом, в котором он может только заблудиться. Именно поэтому повторяющийся сон был попыткой оказать помощь в форме доверительно-вдохновляющего ответа из глубины. “Но бессознательного также боятся те, чье сознательное мироощущение находится в разногласии с их истинной природой”, Юнг пишет:[xxvi]

Естественно, их сны затем принимают неприятную и угрожающую форму, так как если над природой произведено насилие, она берет свой реванш. Как таковое бессознательное нейтрально, и его нормальной функцией является компенсирование сознательной позиции. В нем противоположности спят бок о бок; они разделяются друг от друга только активностью сознательного ума, и чем более односторонней и ограниченной является сознательная точка зрения, тем более болезненна или опасна будет реакция бессознательного. Из этой сферы не идет никакой опасности, если сознательная жизнь имеет твердый фундамент. Однако, если сознание ограниченно и упорно односторонне, а также присутствует слабость суждений, тогда подступ или вторжение бессознательного может вызвать замешательство, панику или опасную инфляцию, но наиболее очевидной опасностью является отождествление с фигурами бессознательного. Любого человека с нестабильными склонностями это может привести к психозу.

По причине этого негативного опыта с матерью, Бубер боится бессознательного и все больше и больше приходит к оппозиции ему. Он может говорить о бессознательном, но делает это довольно специфичным образом. На семинаре, посвященном бессознательному и сновидениям в Вашингтонской Школе Психиатрии в 1957 году, он сказал:

Бессознательное должно, может и, разумеется, будет иметь больше влияния среди людей, чем сознание. При рукопожатии, к примеру, если существует действительное желание образовать связь, контакт осуществляется не телесно или физически, но как единство одного и другого человека. Это прямой контакт между личностями в их целостности, стражем которого и является бессознательное.[xxvii]

Бубер использует концепцию бессознательного в двух различных значениях: как нечто, указывающее на цельность персоны, предшествующее физической и психической форме; а иногда в более фрейдистском ключе как сферу непознанного, которая может быть доступна через эффекты, которые она оказывает на сознательную жизнь. Первое соответствует пренатальной бессознательной целостности индивидуума, его Самости, которая играет такую важную роль в дзен-буддизме. Таким образом, Бубер способен поддержать мысль, что бессознательное - наше мирское бытие (Dasein) как таковое в его целостности. Это именно то, что гностики обозначили термином плерома, то есть, полнота всех возможностей. Далее он признает, что бессознательное не является феноменальным. Это именно то, что принято современной психологией – динамика, которая дает себя прочувствовать посредством оказываемых ею эффектов. В этом смысле мы не можем ничего сказать о бессознательном как таковом, так как оно никогда не дается нам в опыте.[xxviii]

Юнг в различных местах своей работы многозначительно утверждает, что бессознательное является гипотезой, потому что, как следует из названия, оно недоступно наблюдению. Оно может быть лишь обнаружено через свои эффекты. И тем не менее, в той мере, в какой оно имеет реальные эффекты, оно реально. Для Бубера типично, что в те моменты, когда он действительно распознает энергетические аспекты бессознательного, он делает это только в терминах внешних проявлений, но не внутренних, которые состоят из понятий, идей, образов, эмоций, мотиваций, беспорядок которых и является предметом разговора. Природа бессознательного не может быть точно определена вовсе, потому что оно известно сознанию только через свои явные воздействия. Наша психическая система является инструментом, благодаря которому эти воздействия принимаются и трансформируются в содержимое, доступное сознанию.

Интуиция – функция сознания, которая постигается через бессознательное. Люди с хорошей интуицией, особенно если они также интроверты, имеют легкий доступ к бессознательному и поэтому понимают психологию Юнга довольно естественно. Для Бубера, который неспособен понять интуицию в ее интровертной форме, ее роль вместо этого сводится к тому, чтобы:

…связывать нас, как личностей с миром, который противопоставлен нам, связывать нас с ним без возможности стать частью него через видение, которое не может быть абсолютным. Это видение ограниченно, как и все наше восприятие, и универсально-человеческое, и личное. Она также дает нам некий проблеск в невыразимой близости скрытым глубинам.[xxix]

Он отождествляет интуицию, определенную таким образом, чтобы не вызывать возражений с юнгианской точки зрения, с «воображением реального» и «приобщением», что вызывает определенные подозрения в связи с приведенной выше дискуссией. Нельзя сказать, что наше недоверие уменьшилось, когда Бубер уверил нас в своем глубоком недоверии к интуиции, как вере в возможность всмотреться в сердце другого человека и сказать: “Вот причины твоего поступка”. Интуиция в данном случае, с точки зрения Бубера, не подразумевает рассмотрение отношений глазами другого человека и поэтому неспособна понять его реальность. Такую форму интуиции он рассматривает как опасную и деструктивную для человеческих отношений и, по его мнению, слишком часто используемую терапевтами, гуру, учителями, священниками и друзьями.[xxx] Как и любая другая функция сознания, интуиция может быть дифференцированной или недифференцированной и может использоваться корректно или некорректно, но это ничего не говорит о ценности функции как таковой. Интуиция почти незаменима при понимании продуктов бессознательного. Гностики широко использовали ее в интровертированном ключе.

В семинарах Вашингтонской Школы Психиатрии Бубер признал, что значение снов может быть интерпретировано согласно доктрине некоторых специфических школ. Его личным предпочтением, тем не менее, было принять более мелодичное, свободно-текущее отношение к снам, в котором каждый человек рассматривался бы как поэма и должен быть понят согласно его личным убеждениям.[xxxi] Во второй части этой книги, Zeitenwende,[xxxii] я продемонстрирую, что продукты бессознательного не могут быть интерпретированы изнутри бессознательного как такового, но необходима объективная точка зрения извне бессознательного. Эта объективная точка зрения – знание души. При отсутствии подобного знания любые интерпретации – предмет случайной интуиции. Объективность интерпретации происходит из ряда характеристик, среди ним амплификации,[xxxiii] которые являются обогащением идеи другими сравнимыми идеями и понимание символа[xxxiv] как, говоря интуитивно, лучшей формы, доступной для данного образца содержимого бессознательного. До тех пор, пока нам известно только сознательное значение образа, мы никогда не сможем понять его смысл. Как отмечено в цитатах выше, Бубер настолько отчаянно цепляется к внешнему миру, что это дает ощущение невозможности для него символической интерпретации. Таким образом, он может лишь неправильно понимать подлинный интерес Юнгианской психологии, отвергая ее как современный психологизм. Он утверждает:

Новизна современного Психологического Человека состоит в том, что душа превращена в более безличный “ум”, определяющими факторами которого являются пребывание в безличном и в значительной степени подавленном “бессознательном” уме, и что индивидуумы, таким образом соответственно обезличены и рассматриваются как существующие, в реальном значении этого термина, не согласно их отношению к среде или другим людям или миру, но согласно их уму.[xxxv]

Любой, кто сталкивался с эффектом “искупления” (в буквальном смысле), который может иметь на сновидящего правильно понятый архетипический сон, никогда не сделает подобного утверждения. Не имея подобного опыта, который по общему признанию более похож на специальную область анализа, Бубер трансформирует внутренний психический опыт в психологизм, который влечет за собой неподобающее использование психологии, обычно спровоцированное действием мощного комплекса. Он продолжает:

Если психологизм определяется как тенденция превращать события, случившиеся между человеком и другими людьми, в психологические происшествия или категории, то следует сказать, что вся современная психология, психотерапия и психоанализ вносят риск попадания именно туда. Сама попытка посмотреть на личность абстрактно от ее отношений к окружающим как к более или менее изолированной психике означает именно это.[xxxvi]

Таким образом, Бубер произносит свое пророчество, отказывая какой бы то ни было форме объективной встречи с душой в праве на существование. При таком подходе единственное возможное понимание Гнозиса может быть негативным и должно быть отвергнуто. Это возвращает нас к основным и фундаментальным аспектам конфликта между Бубером и Юнгом.

Возможно, люди, знающие Мартина Бубера, не узнают его в моем описании. Причина этому в том, что я попытался представить его изнутри и не как выдающегося, искушенного, мощного, красноречивого человека, подобного пророку, которого знает и ценит мир. Мое описание может сделать некоторые из его естественных противоречий непонятными, например, что он сам изначально обладал чем-то гностическим в своей ориентации, до тех пока позднее не упрекнул Юнга в том же. Широко распространенное признание, которого достиг Бубер, показывает, что мир не подозревал об этом аспекте его личности. Индивидуум состоит из противоречивых аспектов характера, которые, если они не интегрированы сознательно, сделают свое появление в виде проекций как характеристики окружающей среды.

Резюмируя, давайте пересмотрим еще раз личные обстоятельства, ответственные за доведение Бубера до его очень одностороннего понимания. Ключевым опытом, трагедией, полностью затемнившей его жизнь, было внезапное исчезновение матери, когда Буберу было три года. Если бы она умерла, это по-прежнему было бы большим потрясением, но в этом случае человек мог бы получить облегчение через процесс траура. Получилось же, что маленький мальчик провел год, надеясь, что она вернется и возьмет его в свои объятия. Затем наступил момент уверенности, переданный словами более старшей девочкой: она никогда не вернется. Усугубило удар то, что его ближайшие родственники были неспособны проявить сочувствие к нему и дать сведения о том, что случилось. Исчезновение оставалось тьмой, невыразимым секретом.

В дальнейшем, душа стала таким секретом: она может быть превращена в объект научного любопытства только в случае риска потери ученым своего пути в лабиринте. И с этой точки зрения, появляется опасность потери мира. Именно поэтому Бубер связал себя исключительно с видимой реальностью и, как рациональный естествоиспытатель, он, возможно, мог бы прекратить фиксироваться на грубом материализме. Он, вероятно, был избавлен от этой участи благодаря одухотворенности иудейского наследия, даже несмотря на его выраженную рациональность, которая обеспечила его адекватной защитой против “пылающей тьмы хаоса”. Односторонность его миропонимания, вызванная неблагоприятными жизненными обстоятельствами, имела трагический аспект: она препятствовала развитию скрытых возможностей.

Это, по моему мнению, и стало мотивацией Бубера к разъяренным атакам на К.Г. Юнга. Люди испытывают гнев только по отношению к вещам, которые что-то значат для них, вещам, с которыми у них есть бессознательная связь. Интерес Бубера к психологическому, который делает повторное постыдное появление в его работе, мог открыть путь к лечению, если бы он бы он обладал смирением для внимания сигналам с иной стороны. Ибо божественное часто скрывается в невротических симптомах, хотя чаще, конечно, в нераспознаваемой или нераспознанной форме. Вместо обращения своего внимания к этому неведомому богу (“agnostos theos”, Деяния 17:23), он предпочел иметь дело с более конкретным JHWH (Яхве) архаичного писания. В то же время, он отгоняет от себя как психологизм любые другие столкновения с неизвестным богом или Гнозисом. Поэтому, его миропонимание неизбежно остается односторонним, а его жизнь – фрагментарной.



[i] E. L. Fackenheim, “Martin Buber's Concept of Revelation”, in Paul Arthur Schilpp and Maurice Friedman, eds., The Philosophy of Martin Buber (London: Cambridge University Press, 1967), p. 281.

[ii] Martin Buber, Autobiographical Fragments, in Schilpp and Friedmann, p. 4.

[iii] Maurice Friedman, Martin Buber's Life and Work. The Early Years 1878-1923 (New York: E. P. Dutton, 1981), pp. 46f.

[iv] Martin Buber, "Ein autobiographischer Abriss," in Briefwechsel aus sieben Jahrzehnten, vol. 1 (Giitersloh: Giitersloher Verlagshaus, 1972 ), pp. 34-37.

[v] Buber, Autobiographical Fragments, p. 5.

[vi] Friedman, Buber's Life and Work. The Early Years, p. 330.

[vii] CW 5.

[viii] Anthropos: Der ewige Mensch. D er ewige, gottliche und kosmische Mensch in Geschichte, Politik und Tiefenpsychologie (Bern and New York: P. Lang, 2002).

[ix] Martin Buber, Between Man and Man, chapter one.

[x] Здесь я заимствую терминологию Юнга для драматической структуры сна; в GW 8, §§ 561f. (Для читателей, не так хорошо знакомых с юнгианской психологией в сносках я отмечаю места из Собрания Сочинений, где они могут найти краткое обсуждение основных концепций)

[xi] Jung, Symbols of Transformation, CW 5, § 420.

[xii] См. значение зова в манихействе и среди мандеев.

[xiii] Schilpp and Friedman, The Philosophy of Martin Buber, p. 637.

[xiv] Jung, “Psychology and Religion,” CW 11, § 6.

[xv] Buber, “Replies to My Critics,” in Schilpp and Friedman, The Philosophy of Martin Buber, pp. 589ff.

[xvi] Ibid.

[xvii] CW 6, § 763.

[xviii] CW 6, § 812.

[xix] CW 6, § 779.

[xx] Friedman, The Healing Dialogue, p. 3.

[xxi] Ibid., p. 179.

[xxii] Ibid., p. 198.

[xxiii] Ibid., p. 4.

[xxiv] Bergman, “Martin Buber and Mysticism ,” in Schilpp and Friedman, p. 297. Original: Leipzig, Insel, 1917 , pp. 30-32.

[xxv] Buber, I and Thou, цитата из Friedman, Healing Dialogue, p. 3.

[xxvi] Jung, Mysterium Coniunctionis, CW 14, § 184.

[xxvii] Личные записи семинара Мориса Фридмана, in Friedman, The Healing Dialogue, p. 147.

[xxviii] Ibid., p. 145.

[xxix] Martin Buber, “Zu Bergsons Begriff der Intuition,” in Werke I; цитата из Friedman, The Healing Dialogue, p. 202.

[xxx] Ibid., p. 203.

[xxxi] Ibid..

[xxxii] Alfred Ribi, Zeitenwende: Die geistigen Wurzeln unserer Zeit in Hellenismus, Hermetik, Gnosis und Alchemie; P. Lang, Bern and New York, 2001.

[xxxiii] The Tavistock Lectures, Lecture III, “On the Theory and Practice of Analytic Psychology,” CW 18, § 173.

[xxxiv] CW 6, § 814.

[xxxv] M. Friedman, Contemporary Psychology: Revealing and Obscuring the Human (Pittsburgh: Duquesne University Press, 1987), p. 39.

[xxxvi] Ibid.

  class="castalia castalia-beige"