Перевод

Возвращение

Anima Mundi: возвращение души в мир

Джеймс Хиллман

ANIMA MUNDI: ВОЗВРАЩЕНИЕ ДУШИ В МИР

«Maior antem animae pars extra corpus est» 

(Большая часть души находится вне тела)

Сендзивогиус

 

  1. Психическая реальность

         Чтобы в сегодняшнем мире иметь слушателей и говорить с ними, требуется, чтобы мы говорили с миром, поскольку мир пребывает в слушателях; он также слушает то, что мы говорим. Поэтому эти слова адресуются к миру, его проблемам, его душевному страданию. Поэтому я говорю, как психолог, сын души, говорящий с психэ.

         Выражение «сын души» употреблялось во времена Ренессанса и стало модным во Флоренции вслед за Марсилио Фичино, который был первым, кто поместил душу в центр своего видения, видения, которое ничего не исключает из мировых связей, поскольку психэ включает мир, - все вещи вручаются душе. Каждая отдельная вещь нашей сконструированной городской жизни имеет психологическое значение.

         Ренессанс психологии, который возвращает психическую реальность в мир, найдет свою отправную точку в психопатологии, в актуалиях страдания самой психэ, там, откуда глубинная психология всегда происходила, а не в какой-то психологической концепции относительно этой реальности. Различие между актуальной психической реальностью и психологическими концепциями видна наглядней всего в самой психологии, которая сегодня более истощена, чем пациенты, обращающиеся к ней. Глубинная психология ищет свой собственный Ренессанс. Она стала закрытой в себе, претенциозной, коммерческой, пропитанной mauvaise foi (недобросовестность, фр., прим. пер.) скрытой власти, не отражающей понимание души по Фичино, но хитро адаптированной к миру, который все больше игнорирует эту душу. При этом психология отражает мир, в котором она работает; это подразумевает возврат души в психологию, возрождение его глубины, призыв к возврату психической глубины в мир.

           Я нахожу, что сегодня пациенты более чувствительны, чем мир, в котором они живут. Вероятно, это происходит не вследствие того, что пациенты способны воспринимать и адаптироваться «реалистическим образом», скорее это связано с тем, что феноменальный мир не способен адаптироваться к чувствительности пациентов. Я удивлен жизнью и красотой пациентов по отношению к мертвому и уродливому миру, в котором они обитают. Обостренное сознание субъективной реальности, утончение души, имеющие место как результат столетней истории психоанализа, стало не соответствовать тормозящему состоянию внешней реальности, которая на протяжении тех же ста лет движется в направлении однородности и качественной деградации.

         Когда я говорю, что жалобы пациентов реальны, я подразумеваю реалистичное соответствие с внешним миром. Я подразумеваю, что искажения в коммуникации, чувство беспокойства и одиночества, отсутствие ощущения близости с непосредственным окружением, чувство ложных ценностей и внутренней бесполезности, непрерывно ощущаемое в мире нашего совместного обитания, являются настоящими реалистичными оценками, а не просто апперцепциями нашей внутренней субъективности. Моя практика говорит мне, что я более не могу четко разделять собственный невроз и невроз мира, собственную психопатологию и психопатологию мира. Более того, мой опыт говорит, что помещение невроза психопатологии исключительно в персональную реальность, является иллюзорным подавлением того, что на самом деле является реалистическим результатом опыта. Из этого следует, что мои теории неврозов и категории психопатологии должны быть радикально расширены, если они не учитывают позитивный аспект патологий, которые я должен лечить.

         До недавнего времени жалоба пациента оставалась внутри пациента. Психологическая проблема рассматривалась как внутренняя проблема субъекта, терапия состояла в перенастройке внутренней психодинамики. Комплексы, функции, структуры, воспоминания, эмоции, - внутренняя личность нуждается в перенастройке, освобождении, развитии. Затем, в последнее время в связи с групповой и семейной терапией жалоба пациента была локализована в социальных отношениях пациента. Психологическая проблема стала рассматриваться как меж-субъективная; терапия заключалась теперь в перестройке межличностной психодинамики внутри взаимоотношений между партнерами, среди членов семьи. В обоих методах внутренняя и межличностная психическая реальность была ограничена областью субъективного. В обоих методах мир оставался внешним, материальным и мертвым, просто фоном, в котором появлялась субъективность. Поэтому мир не являлся областью, на которой фокусировалась терапия. Терапевты, которые фокусировались на этом, находились на более низком, более поверхностном уровне: социальные работники, консультанты, советники. Глубинная работа проводилась внутри персональной субъективности.

         Конечно, социальная психиатрия, бихейвиористская, марксистская или другая, рассматривающая предмет шире, сильно подчеркивает внешнюю реальность и помещает происхождение психопатологии в объективные детерминанты. Согласно этой точке зрения, внешнее в основном определяет внутреннее. Это особенно характерно для американской мечты, мечты иммигрантов: изменяй мир, и ты изменишь субъект. Те не менее, общественные детерминанты остаются внешними условиями: экономическими, культурными или социальными, они не являются ни психическими, ни субъективными. Внешнее может вызывать страдание, но само оно не страдает. Поскольку социальная психиатрия связана с внешним миром, она также работает в рамках идей внешнего мира, пришедших к нам от Фомы Аквинского, Декарта, Локка и Канта.

           Именно это внешнее, не субъективное видение мира теперь нужно реформировать.

           Прежде, чем мы продолжим, мы должны вначале вернуться к идее реальности, на которой базируется глубинная психология. Психологические словари и школы всех ориентаций согласны в том, что реальность существует в двух видах. Во-первых, мир означает тотальность существующих материальных объектов или совокупность условий внешнего мира. Реальность при этом общественная, объективная, социальная и обычно физическая. Во-вторых, существует психическая реальность, не представленная в пространстве, область частного опыта, являющаяся внутренней, мечтательной, воображаемой. Имея дело с психической реальностью, отделенной от жесткой внешней реальности, психология разработала различные теории для соединения этих двух видов вместе, поскольку разделение создает проблемы. Это означает, что психическая реальность рассматривается не как общественная, объективная или физическая; при этом внешняя реальность, как совокупность существующих материальных объектов и условий, рассматривается как начисто лишенная души. Когда душа не присутствует в мире, мир существует без души.

          Поэтому, когда в жизни происходит какой-то сбой, глубинная психология все еще прибегает к внутри-субъективному или меж-субъективному подходу и соответствующей терапии. Общественный, объективный, физический мир вещей – строения и бюрократические формы, матрацы и дорожные знаки, молочные пакеты и автобусы – по определению исключаются из психологической этиологии и терапии. Вещи находятся вне души.

          Психотерапия функционировала успешно внутри своей области психической реальности, принимаемой как вид субъективного, но ревизия самой концепции субъективного проведена не была. И теперь ее успех ставится под сомнение, когда жалобы пациентов свидетельствуют о проблемах, которые более не просто субъективны в старом смысле. Поскольку несмотря на то, что психотерапия преуспела в развитии осознания человеческой субъективности, мир, в котором все субъективности пребывают, распался на части. Расстройство происходит на новом месте – Вьетнам и Уотергейт, серия скандалов о тайных правительственных сговорах, загрязнение и уличные преступления, утрата грамотности и рост потребления наркотиков, обман и показуха. Теперь мы сталкиваемся с патологией в психэ политиков и в медицине, в языке и планировании, в еде, которую мы едим. Болезнь теперь находится «снаружи».

         Современное использование слова «расстройство» («breakdown») показывает, что я имею в виду. Ядерные электростанции типа «Трехмильного острова» («Three Mile Island») и Чернобыля дают живые примеры возможного неизлечимого хронического расстройства. Система дорожного движения, школьная система, судебная система и система уголовного права, гигантские предприятия, муниципальные правления, финансы и банки, - все претерпевает кризис, страдает от расстройств и должно получить поддержку, чтобы противостоять угрозе обрушения. Термины «обрушение», «функциональное расстройство», «стагнация», «пониженная продуктивность», «депрессия» и «расстройство» представляют одинаковую ценность как для людей, так и для объективных общественных систем и вещей внутри систем. Расстройство распространяется до каждого компонента гражданской жизни, поскольку гражданская жизнь теперь является сконструированной жизнью: мы больше не живем в биологическом мире, где гниение, ферментация, метаморфизм, катаболизм эквивалентны дисфункции сконструированных вещей. Мой коллега и друг в Далласе Роберт Сарделло пишет: «В девятнадцатом веке пациент проходил анализ в терапевтической комнате, в двадцатом веке расстройство, мучающее пациента, - это сам мир … Новые симптомы – это фрагментация, специализация, квалификация, депрессия, инфляция, потеря энергии, жаргонизация и насилие. Наши здания анорексичны, наш бизнес параноидален, наша технология маниакальна».

         Там, где используется язык психопатологии (кризис, расстройство, коллапс) психэ говорит о себе самой в терминах патологии, относясь к себе как к субъекту pathos (страдание, греч., прим. пер.). Подобно тому, как расстройство проявляется во всех этих симптомах, перечисленных у Сарделло, оно также проявляется в психэ или психической реальности. Из-за этого расстройства мир вступает в новый период сознания, привлекая внимание к себе посредством своих симптомов, он осознает себя как психическую реальность. Мир теперь является субъектом огромного страдания, демонстрирующего острые неприятные симптомы, посредством которых он защищает себя от коллапса. Поэтому задача психотерапии и психотерапевтов – принять эстафету, инициированную вначале Фрейдом, - изучение культуры с точки зрения патологии. Как писал Фрейд в «Недовольстве культурой» Civilization and Its Discontent»): «… существует вопрос, мимо которого я не могу пройти. Если развитие цивилизации имеет такую … схожесть с развитием отдельной личности …, то может быть, не будет ошибкой в диагнозе допустить, что некоторые эпохи в цивилизациях – возможно, развитие всего человечества, - были невротическими? Аналитическое рассмотрение таких неврозов может привести к терапевтическим рекомендациям, которые могут представлять большой практический интерес».

        Давайте распространим идеи Фрейда о неврозе и его терапевтический анализ за пределы общества отдельных личностей к коммунальному окружению.

         Это рассмотрение, также как терапевтический эрос, который затягивает психотерапевта в мир как пациента, было с самого начала искажено сведением дисфункции в мире к субъективности отдельной личности. Глубинная психология утверждала, что архитектура, политика или медицина, не могут меняться до тех пор, пока архитекторы, политики и доктора не пройдут анализ. Глубинная психология настаивала на том, что патология внешнего мира является результатом патологии внутреннего мира. Мировые расстройства вызваны человеком и являются результатами и проекциями человеческой субъективности.

         Не является ли такой подход глубинной психологии отрицанием существования вещей как они есть только для подтверждения правильности такого подхода? Может ли психология не осознавать механизмы защиты собственного эго? Если глубинная психология ошибается на этот счет, то и другие ее механизмы защиты, ее идея проекции, также нуждаются в пересмотре. Не только моя патология проецируется на мир, - мир наполняет меня своим необлегченным страданием. После ста лет одиночества психоанализа я расширяю сознание тем, что я проецирую вовне, а не тем, что проецируется на меня бессознательным самого мира.

         Работа с пациентом в течение двух или пяти часов в неделю и распространение этой работы на терапию окружения, семьи и офисный коллектив не может предотвратить распространение эпидемии психической инфекции.

         Мы можем сделать предохранительную прививку душе индивида или изолировать ее от болезни души мира. Разрушающийся брачный союз может быть проанализирован до его внутренних и межличностных корней, однако до тех пор, пока мы дополнительно не рассматриваем материалы и дизайн комнат, в которых этот союз имеет место; язык, на котором происходит общение; одежды, в которых этот союз представлен; еду и деньги, которые потребляются; используемые лекарства и косметика, звуки, запахи и вкусы, которые ежедневно проникают в сердце этого союза, до тех пор, пока психология не допускает мир в сферу психической реальности. – не может произойти существенного улучшения. И фактически мы соучаствуем в разрушении этого союза, вводя в человеческие отношения и в субъективную сферу подавленные бессознательные проекции из мира вещей.

         Включение этих предметов в терапевтический сеанс может дать немедленный практический эффект.  Женатые партнеры более не фокусируются только на себе и своих отношениях. Вместе они переводят взор на неудобства, причиняемые им миром. Индивидуальный гнев друг на друга переходит в возмущение и даже сострадание, когда они пробуждаются от своего анестезированного сна субъективизма. Они выходят из пещеры с новым чувством возможности, дружбы, товарищества по оружию, выходят на туманный солнечный свет, который, как учил их психоанализ, был всего лишь местом теней, только сценой и структурой, фоном, на котором разыгрывалась их внутри- и меж-субъективная драма. Теперь они могут анализировать социальные силы, условия их окружения, влияние вещей на них с той же остротой, которую до этого они применяли на самих себя. Находившиеся в парной терапии, стали парой терапевтов, чей пациент – это их мир.

  1. Anima mundi

           Вместо привычного представления психической реальности, базирующейся на системе индивидуального опыта субъектов и мертвых общественных объектов, я хочу предложить подход, превалирующий во многих культурах, называемых западными антропологами культуры примитивными и анимистическими и вернувшийся к нам на короткий период во всем великолепии через Флоренцию и Марсилио Фичино. Я имею в виду мир души платонизма, который утверждает не более и не менее, что мир одушевлен.

         Давайте представим себе anima mundi не как божественную и удаленную эманацию духа, находящегося над миром и окружающую его, не как мир сил, архетипов и принципов, трансцендентных к вещам, и не как находящийся внутри материального мира и объединяющий его панпсихический жизненный принцип. Скорее, давайте представим anima mundi как особенную искру души, плодотворный образ, который проявляет себя через каждую вещь в ее видимой форме. В этом случае anima mundi означает одушевленные возможности, предоставляемые каждым событием, как оно есть, его чувственную презентацию как лицо, представляющее его внутренний образ, короче, его возможность к воображению, его присутствие как психической реальности. Одушевленными становятся не только животные и растения, как в случае романтического видения, но душа присуща каждой вещи – как природным вещам, данным Богом, так и сотворенным человеком вещам с улицы.

         Мир появляется в виде форм, цветов, атмосферы, текстуры, - как демонстрация самопредставляющихся форм. Все вещи демонстрируют лица; мир – это не только закодированная надпись, которая должна быть прочитана, чтобы понять ее значение, но также физиогномика, с которой надо встретиться. Как экспрессивные формы, вещи говорят, они демонстрируют форму, в которой пребывают. Они заявляют о себе, несут свидетельство своего присутствия: «Смотрите, мы здесь». Они рассматривают нас издалека также, как мы можем рассматривать их, изучают наши возможные действия, которые мы намереваемся предпринять, и как мы распоряжаемся ими. Это воображаемое требование внимания сигнализирует об одушевленности мира. Более того – наше воображающее сознание, непосредственный, как у ребенка, акт воображения мира оживляет мир и возвращает его к душе.

        В этом случае мы осознаем и то, что психология называла «проекцией», - это просто одушевление, как будто эта или та вещь спонтанно становится живой, привлекает наше внимание, притягивает нас к себе. Это внезапное преображение вещи, однако, не зависит от ее формальной эстетической пропорции, которая делает ее «красивой»; оно, скорее, зависит от движений anima mundi, одушевляющих ее образы и воздействующих на наше воображение. Душа вещи корреспондирует или соединяется с нашей. Это инсайт того, что психическая реальность проявляется в экспрессивной форме или физиогномическом качестве образов, позволяет психологии освободиться от ловушки «опыта». Фичино освобождает психологию от самоизоляции Августина, Декарта, Канта и их последователей, зачастую Фрейда и иногда Юнга. На протяжении столетий мы идентифицировали внутреннюю жизнь (interiority) с рефлексивным опытом. Очевидно, что вещи мертвы, - утверждала старая психология, - поскольку они не чувствуют (отсутствие чувств, памяти, намерений). Они могут быть одушевлены нашими проекциями, но представить их проекции на нас и другие их идеи и требования, рассматривать их как хранителей памяти или проявляющих свои чувства характеры, наделенные этими чувствами, - это магическое мышление. Поскольку вещи не чувствуют, они не обладают субъективностью, внутренней жизнью и глубиной. Глубинная психология могла относиться только к области внутриличностного и межличностного в поисках внутренней жизни души.

        Этот подход не только убивает вещи, рассматривая их как мертвые, он также помещает нас в маленькую тесную клетку эго. Когда психическая реальность уравнена с опытом, тогда это становится необходимым элементом для психологической логики. Мы должны изобретать внутреннего свидетеля, испытывающую личность в центре субъективности, иначе наше воображение не работает.

         Когда вещи вновь возвращаются к душе, их психическая реальность задается anima mundi, в этом случае их внутренняя жизнь и глубина – и глубинная психология также, - зависят не от их собственных ощущений или от их собственных мотиваций, но от самосвидетельства другого рода. Объект свидетельствует о себе в образе, который он предлагает, и его глубина зависит от сложности этого образа. Его намерение субстанционально, обусловлено его психической реальностью, оно заявлено, но не требует нашего свидетельства. Каждое отдельное событие, включая отдельного человека с нашими невидимыми мыслями, чувствами и намерениями, раскрывает душу в ее воображаемой демонстрации. Наша человеческая субъективность также проявляется в нашей демонстрации. Субъективность в этом случае свободна от буквализации рефлексивного опыта и его фиктивного субъекта – эго. Вместо этого каждый объект – субъект и его саморефлексия – это его самодемонстрация, его раскрытие. Фиксация на внутренней жизни, субъективность, психическая глубина – все это остается вовне, и психопатология также.

          В этом случае наименование бизнеса «параноидальным» подразумевает изучение способа, которым он проявляет себя в защитных жестах, в систематизации и тайных кодах, в иллюзорных отношениях между его продуктом и обсуждением этого продукта, в зачастую значительных искажениях таких слов, как хороший, честный, правдивый, здоровый и т.д. Наименование здания «кататоническим» или «анорексичным» подразумевает изучение способа, которым оно проявляет себя, свою бихейвиористскую демонстрацию в тощей, высокой, жесткой, костлявой , обезжиренной структуре; свой стеклянный фасад и десексуализированную холодность и подавленный взрывчатый гнев, свой пустой интерьер атриума, расчлененного вертикальными колоннами. Наименование потребления «маниакальным» относится к незамедлительности удовлетворения, быстрому избавлению, нетерпимости к прерыванию потребления (непрерывное потребление), к эйфории от покупки без наличной оплаты (кредитные карты) и к полету идей, обретших видимость и конкретность в журналах и телевизионной рекламе. Наименование сельского хозяйства «аддиктивным» подразумевает обсессию все большей производительности, необходимости использования все большего количества химических энергетиков (удобрений) и средств массового уничтожения (пестициды, гербициды) за счет других форм жизни и приводящих к истощению сельскохозяйственного земельного тела.

        Это новое чувство психической реальности требует новый вид чутья. Психоаналитическое чутье, которое ищет глубинные значения и скрытые связи, недостаточно; мы нуждаемся в чутье общего животного типа, в эстетическом отклике миру. Этот отклик мгновенно связывает индивидуальную душу с мировой душой; я одушевлен душой мира, как животное. Я вновь обращаюсь к космосу Платона, который всегда признает, что душа индивида никогда не может выйти за пределы души мира, поскольку они нераздельны, одна имплицитно подразумевает другую. Любое изменение в человеческой психэ резонирует с изменениями в психэ мира.

         До сих пор мы пытались в глубинной психологии вернуть душу мира посредством субъективистских интерпретаций. Застрявший автомобиль и блокированный проезд становятся моими энергетическими проблемами, огромная красная строительная площадка стала новой operatio (действие, лат., прим. пер.), имеющей место в моем адамовом теле, или открытостью к женскому. Мы смогли ввести в мир объектов субъективность только за счет принятия их в наш внутренний субъект, как если бы они выражали нашу жалобу. Но застрявшая машина в моей мечте или на моей дорожке – это также вещь, не способная выполнить свое назначение; она остается там, застрявшая, неработающая, требующая к себе внимание. Больная рана на красной земле, находящаяся в моей мечте или в моем окружении, это также участок насильственного переворота, взывающий к эстетическому в той же мере, как и к герменевтическому отклику. Интерпретация вещей мира в духе того, что они являются нашими мечтами, оставляет мир без его мечты, без его жалобы. Несмотря на то, что этот подход может быть шагом к признанию внутренней жизни вещей, он в конце концов закончится неудачей из-за идентификации внутренней жизни с уникальным человеческим субъективным опытом.

         Означает ли это, что теперь психотерапевты будут анализировать свои кушетки? Должны ли они теперь отчитывать в своих офисах вентиляторы за то, что эти включающиеся и выключающиеся прилежно дующие личности прерывают беседы с непозволительной частотой и пассивно-агрессивной холодной монотонностью? Должны ли мы теперь анализировать автомобиль, а шоферов помещать на дневную стоянку? Не совсем так. Но позвольте мне предположить, что теперь мы сможем действовать с расширенным видением психической реальности.

  1. Aisthesis*

         Мы можем откликаться сердцем, пробуждать заново сердце. В древнем мире органом восприятия было сердце. Сердце немедленно соединялось с вещами через чувства. Греческое слово aisthesis использовалось для описания восприятия или ощущения; коренное значение этого слова означало вдох или вбирание мира внутрь, изумление, «ах» («aha») и «ох» («uh»), произносимые от удивления, шока, восхищения, эстетический отклик на представленный образ (eidolon). В древнегреческой физиологии и библейской психологии сердце было органом ощущения; оно также было местом воображения. Здравый смысл (sensus communis) помещался в сердце и вокруг него, и его ролью было восприятие образов. Для Марсилио Фичино дух в сердце получал и передавал далее впечатление от чувств. Сердечная функция была эстетической.

       Ощущение мира и воображение мира неразделимы в эстетическом отклике сердца в отличие от наших поздних психологических систем, идущих от схоластиков, картезианцев и британских эмпириков. Их подход способствовал умерщвлению мировой души из-за разделения естественной активности сердца в области чувственных фактов, с одной стороны, и интуитивных фантазий с другой, оставляя нам образы без тела и тело без образов, -  нематериальное субъективное воображение, питающееся от обширного мира мертвых объективных фактов. Способ постижения сердцем – как чувственный, так и воображающий: чтобы глубоко чувствовать мы должны воображать, а, чтобы ясно воображать, мы должны чувствовать.

         Под «сердцем» я не подразумеваю сентиментальный субъективизм, который появился как романтическое следствие потери aisthesis. Я не говорю о телесных чувствах в упрощенной психологии – что бы я ни чувствовал, это истинно; глубоко внутри моего сердца я прав; то, что приходит из сердца,

хорошо само по себе. Давайте держаться определенности более знакомых качеств сердца: насосно-мышечная идея, августинианская исповедальная идея, идея религиозного обращения, идея любви по Валентину. Каждая идея имеет свою историю и свои причины. Давайте остановимся на эстетическом сердце нашей древней флорентийской традиции.

        Это то сердце, которое я пытаюсь пробудить в эстетическом отклике миру. Anima mundi не ощущается, если орган ее восприятия остается бессознательным, будучи понимаем только как физический насос или личностное вместилище чувств.

_____________

*чувственное восприятие (греч., прим. перев.)

 

 

 

 

        Пробуждение воображающего чувствующего сердца перемещает саму психологию от ментальной рефлексии к сердечному рефлексу. Психология может в этом случае снова стать флорентийской; перемещение на «юг», на котором я настаиваю последние двадцать лет, из клиник Цюриха и Вены, из белых лабораторий и черных лесов Германии, из позитивистских и эмпирических отделений Британии и Америки, не говоря уже о языковой гимнастике Франции, не может быть закончено также без перемещения основания души из мозга в сердце и перехода от метода когнитивного понимания к эстетической чувственности. С сердцем мы сразу перемещаемся в воображение. Когда мозг рассматривается, как вместилище сознания, мы ищем буквальные местоположения; в отличие от этого мы не можем подходить к сердцу с тем же психологическим формализмом. Перемещение к сердцу – это уже движение poesis (поэзия, др. греч.), метафорическое, психологическое.

         Другой орган и другой метод – это перемещение к другому алтарю, к Венере. Вдобавок к Сатурну, системам и родителям, вдобавок к развитию эго и героики Матери и Ребенка, или аполлоническому свечению и медицинскому разделению, вдобавок к Минерве и сероглазому практическому консультированию, дионисийскому участию в общественной душе или трансакциям и посреднической коммуникации Гермеса, - существует также Афродита, которая была названа Фичино в переводе Плотина мировой душой и которой Фичино вручает чувственный мир. Чтобы понять греческий подход к восприятию, психология уже должна, как Психея в истории Апулея, находиться в храме Афродиты и признать, что каждая вещь улыбается, обладает очарованием, вызывает aisthesis. «Вызывает» означает провоцирует kaleo: такое заключение сделал Фичино на основании главной характеристики Афродиты – kallos (красоты).

         Если бы мы смогли реорганизовать психологию в соответствии с ее западным источником во Флоренции, то такой подход мог бы снова открыть путь к метапсихологии, такой, как космология, поэтическое видение космоса, которое отвечает потребности души локализовать себя в общей схеме вещей. Это было невозможно до тех пор, пока психология имела свой дом на отчужденном «севере», где космология была абсорбирована онтологией и метафизикой, концептуальными системами без эстетических образов, без мифов и божественных ликов, без патологических образов, - отчуждение, которое деформировало лечение души в лечение отчужденности.

         Возвращение к нашему собственному сердцу, его влиянию на сознание, может стать критическим фактором в понимании современных сердечных и сердечно-сосудистых расстройств. Запутанные симптомы часто сопровождали новые эры психологического развития: истерия и Фрейд, шизофрения и Юнг… Если мы живем в мире, чья душа больна, тогда орган, который первым ежедневно встречается с этой больной душой непосредственно через aisthesis, будет страдать также, как и кровеносные каналы, которые переносят ощущения в сердце. Психотерапия нуждается  в подтверждении страданий сердца, его расстройства в мире вещей, которые уродливы, пусты, ошибочны, лишены придающего смысл космоса; это подтверждение, это «да» делает нас сердечными больными, поскольку мы больны вещами, психотерапия снимет неэстетический ступор с наших реакций, снимет подавление от уродливости самих вещей; в результате психотерапия сможет опять развиваться, как она всегда делала, в направлении, в котором симптомы ведут ее, теперь  - это в направлении восприятия одушевленного мира.

          Так называемый «убийца номер один» не может быть ограничен только сердечными болезнями и раком. Смерть скрывается в вещах: асбест и пищевые добавки, кислотный дождь и тампоны, инсектициды и фармацевтические препараты, машинные выбросы и подсластитель, телевизоры и ионы. Материальный мир более демонизирован, чем это было во время чумы. Мы читаем предупреждающие наклейки, чувствуем невидимые злые силы, спускающиеся по воздуху, фильтруем воду и переходим к растительному питанию. Материальный мир снова обитаем; подавленные составляющие возвращаются из материи, объявленной мертвой Фомой Аквинским и Декартом, в виде самой Смерти и благодаря этому воскресшему призраку в материи мы, наконец, опять осознаем anima mundi. Психология всегда развивает свое сознание за счет открытий в патологии, посредством Нижнего мира тревоги. Наши экологические страхи свидетельствуют о том, что там, где душа сейчас требует психологического внимания, находятся вещи.

         Вещи состоят из отравляющих и воспламеняющихся субстанций, штампуются посредством стандартных форм, вещи связаны изнутри, их производство дешево, быстро, с минимальной затратой, они нетронуты человеческими руками, они не могут справляться с трудными ситуациями или стариться. Их существование сокращается из-за стресса устаревания, когда одно поколение сменяет другое в течение нескольких месяцев. Проданные торговцами на невольничьих рядах рынка, конкурирующие между собой только ценой, а не гордостью или присущей им красотой, их страдания написаны на их лицах. Позы их странно-оформленных тел, напоминающие фигуры в Аду, свидетельствуют о том, что они прокляты материализмом, по чьему образу они были сотворены, с невозможностью epistrophe (повторение, греч., прим. перев.), нет возврата к Богам.

         Для того, чтобы вместе с сердцем двигаться в направлении мира, психотерапия должна измениться от понимания себя, как науки, к представлению себя в виде большей эстетической активности. Если подсознание может быть определено заново как нечувствительность, а бессознательное как нечувствительное, то практика психотерапии требует утончения восприятия. Обучение будет базироваться на воображающем, чувствующем сердце: вызывать его и воспитывать его. Психотерапия будет изучать в своих обучающих программах проявления anima mundi в языке, искусстве, ритуалах, пытаясь тренировать зрение, слух, обоняние и осязание для правильного чувствования, правильного развития, правильных рефлексивных действий, здорового созидания. Невидимая работа созидания души найдет свои аналогии во внешнем в виде хорошо сделанных вещей. Когнитивная задача изменится от понимания значения к чувствованию особенностей, оценке возможности понимания, заданной в качественных паттернах событий. Мы будем распознавать здоровье души по ее эстетическому отклику, в котором всегда присутствует суждение, а не выделяя суждения в моральные (хорошее и плохое), медицинские (больное и здоровое, прогресс или регресс) или логические (истинное и ложное) оценки. Гуманистическое образование по флорентийскому образцу становится вновь необходимым: дифференцированный язык, изящные искусства, ручная работа, биография, критика, история, культурная антропология, манеры и привычки, жизнь среди вещей мира. И наши вопросы будут скорее адресованы к тому, что вещи собой представляют, где и в какой форме они находятся, а не будут типа: почему, как и для чего.

         Я хочу подчеркнуть: под эстетическим откликом я не подразумеваю украшательство. Я не имею в виду выращивание деревьев и хождение по галереям. Я не имею в виду аристократические замашки, приятную фоновую музыку, подстриженные зеленые ограждения, - это прошедшее санитарную обработку и деодорированное использование слова «эстетический», которое лишило его зубов, языка и пальцев. Красота, уродство и искусство не являются ни полным содержанием, ни истинным базисом эстетики. В неоплатоническом понимании красота – это просто манифестация, демонстрация феномена, видимость anima mundi; если бы не было красоты, то Боги, добродетели и формы не смогли бы проявиться. Красота – это эпистемологическая необходимость; aisthesis – это то, как мы познаем мир. И Афродита – это соблазн, обнаженность вещей какими они себя демонстрируют чувственному воображению.

         Таким образом, то, что я действительно подразумеваю под эстетическим откликом, относится скорее к животному ощущению мира, чутью к пониманию вещей, их звуков, запахов, разговору с нашими реакциями сердца и разговору посредством их, ответу на взгляды и язык, тоны и жесты вещей, среди которых мы движемся.

         Веще-сознание может расширить понимание самосознания, освободив его от ограничений субъективизма. Аналитик, сидящий в кресле весь долгий день, больше знает о малейших признаках возбуждения его сексуальности, чем о значительном дискомфорте нахождения в этом же кресле, вызванном самим креслом: его неправильно сделанной спинкой, его аккумулирующей тепло тканью, его водонепроницаемой обивкой и формальдегидным клеем. Его животное чувство было натренировано, чтобы заметить только один набор проприоцепций, исключающий психическую реальность кресла. Кот это знает лучше.

                                                                       

         

  1. Некоторые позитивные эффекты

         Цивилизация эстетического отклика будет воздействовать на те области цивилизации, которые наиболее беспокоят нас сегодня и которые по большей части оставались проблематичными для психологического решения. Во-первых, эстетический отклик на детали радикально затормозит нас. Обращение внимания на каждое событие ограничит наш аппетит на события, и это значительное торможение потребления будет воздействовать на инфляцию, сверх-рост, маниакальные механизмы защиты и экспансионизм цивилизации. Возможно, события ускоряются в соответствии с тем, насколько они не были оценены; возможно, события разрастаются до размеров и интенсивности катаклизма в соответствии с тем, насколько они остались незамеченными. Возможно, если чувства станут утонченными, произойдет уменьшение гигантизма и титанизма, этих вечных мифических врагов культуры – гигантов и титанов.

         Внимание к качествам вещей воскрешает старую идею notitia (знание, лат., прим. перев.) как главную активность души. Notitia относится к способности формировать истинное знание о вещах на основании внимательного наблюдения. Это означает полную информированность, от которой зависит знание. В глубинной психологии notitia была ограничена нашим субъективным видением психической реальности, поэтому внимание главным образом уделялось субъективным состояниям. Это видно в нашем обычном языке описаний. Когда, например, меня спрашивают: «Какой была поездка на автобусе?» я отвечаю: «плохой, ужасной, унылой», но эти слова описывают меня, мои чувства, мой опыт, а не езду на автобусе, которая была ухабистой, переполненной, жаркой, раздражающей, вредной, с долгими ожиданиями. Даже если я внимательно наблюдал автобус и поездку, мой язык трансформирует это внимание в описание самого себя. «Я» проглотило автобус, и мое знание внешнего мира стало субъективным сообщением о моих чувствах.

         Эстетический отклик требует этих чувств, но он не может оставаться с ними, ему нужно вернуться назад, к образу. Возвращение к автобусной поездке обусловливает необходимость слов, описывающих ее качества.

          Со времени Просвещения наши прилагательные сдвинулись от квалификации мира к описанию себя, - очаровательный, интересный, скучный, волнующий, депрессивный; эти слова пренебрегают вещами, которые вызывают субъективные состояния, и даже состояния потеряли точность образа, метафоры и сравнения. Возвращение души в мир означает познавание вещей в этом дополнительной чувстве – notitia: интимное соединение, чувственное знание. Оценка anima mundi требует наречий и прилагательных, которые точно представляют конкретные события мира в конкретных образах, это похоже на то, как античные Боги были известны своими адвербиальными и прилагательными эпитетами: сероглазая Афина, краснолицый Марс, быстроногая девственница Артемида. Для того, чтобы понять ценность вещей и их характеристики требуется язык ценностей и характеристик, возврат вторичных характеристик вещам, - цвета, текстуры, вкуса.

          Эта «революция прилагательных» преодолеет канон правописания, аскетичного пуританства: «прямоту, простоту, обыденность, искренность» Странка (Strunk), Уайта (White) и Фоулера (Fowler) (в английском языке), этой современной форме протестантского иконоборчества, которая запрещает украшения посредством прилагательных и наречий в пользу голых существительных и глаголов, делающих четкие заявления в активном залоге, - грамматический мир героических субъектов, взаимодействующих с объектами без неопределенности, пассивности или рефлексии.

           Эти правила стиля, такие наивно прямолинейные и неметафизические, фактически портят мировую физиогномику характеров и удерживают наше сознание внутри мертвящего мировоззрения, в котором все качества в соответствие с генеральной линией западной философии относятся только к изменениям в субъекте. Нам только кажется, что мир обманывает наши чувства, такой прекрасный, разнообразный, неиспытанный; как писал Юм: «все чувственные качества объектов, такие как твердый, мягкий, горячий, холодный, белый черный и т.д., - являются просто вторичными и существуют не в самих объектах, а в ощущениях разума без какого-либо внешнего архетипа или модели, которую они представляют». И Кант продолжал: «Вкус вина не принадлежит … вину …, но относится к особому строению вкуса в субъекте, который пробует его. Цвета не являются свойствами тел …, но только модификациями чувствительности к свету».

         Улучшение качества жизни зависит от возвращения к языку, который учитывает свойства тел и качество жизни.

         Таким образом, наш путь назад к автобусу ведет к ренессансной настойчивости на риторике, включающей поэтические методы Имажизма, Конкретизма, Объективизма, Проективного Стихосложения, - модусы языка, которые не пребывают в «опыте» и которые вместо того, чтобы оживлять вещи, возвращают им их одушевленные лица.

        Во вторых, этот невыразимый религиозный трепет в психотерапии сменит свой фокус со спасения души в личности пациента на спасение души мира, важнее воскрешение мира, чем воскрешение человека, празднование творения, а не освобождение творческого начала в отдельной личности. Здесь я опять сошлюсь на Фичино, который пишет, что «акт творения превосходит акт вдохновения», поэтому задача «развития сознания» (поскольку освобождение души теперь маскируется в современной терапии) становится развитием сознания сотворенных вещей, терапией психической реальности сконструированного мира.

         Этот новый фокус будет воздействовать на экологическое движение и такие повседневные проблемы, как энергетическая политика, питание, больничное лечение и дизайн интерьеров. Более эти области не будут внешними, то есть только политической или профессиональной активностью, но станут фокусом психотерапии, поскольку мы не сможем более отделять развитие сознания пациента от самого творения, при этом вдохновение пациента будет определяться терапией творения. Эта важная роль терапии начинается с маленьких актов наблюдения.

         Третьим возможным эффектом будет возвращение ценности от субъекта к вещи, которая ранее была вытеснена ценой вещи. Наиболее универсальная из всех современных религий – экономика – вобрала, присвоила себе чувство ценности, удалив психическую реальность из кредита, обязательства, прибыли, инфляции и т.д. Мы покупаем, чтобы сэкономить, при этом экономия (saving)в результате сведена только к экономическому термину. Оценка, представляющая собой ключ к aistesis, в основном относится к цене вещи. Ценность сводится к цене, символическим цифрам психической важности: тройкам, семеркам, десяткам, дюжинам; при этом продажа происходит по сниженной цене типа девяносто пять, девяносто восемь или девяносто девять процентов от целого числа, наподобие отламывания кусочков от настоящей монеты.

         Если душевная ценность может быть найдена только в сейфе психотерапии, то ее цена будет возрастать, когда вещи, которыми мы пользуемся, - белье, автомобильные покрышки, салфетки, наволочки, - становятся более дешевыми. Признание факта, что душа находится в мире может пробудить нас от психотерапевтического транса, в котором мы платим сто долларов за час субъективизма и не более 19.95 долларов за пляжный стул, на чьих холодных металлических подлокотниках и пластиковых ножках действительно день за днем происходит рефлексия. Зачем становиться сознательными в анализе и оставаться нечувствительными к стулу? Была бы цена у стула выше, если бы он участвовал в созидании души; был бы при этом анализ таким ценным, таким дорогим?

         В-четвертых, мы могли бы избавиться от отчаянной потребности в интимности, тисков переноса, узкой персонализации любви, страха одиночества. Это могло бы состояться, поскольку, как считал Уильям Джеймс, интимность имеет место, когда мы живем в мире особенных, конкретных событий, заметных на основании, как он их называл, уникальности («eachness»). Каждая вещь несет «важность» в смысле Уайтхеда. Или в смысле Ортеги, когда только персонифицированные, индивидуальные вещи могут быть любимы. Эстетический отклик – это не неопределенный пантеизм, общее поклонение природе или даже городу. Скорее, это радостное познавание деталей, это интимность каждого с каждым, какую знают любовники. Здесь сама индивидуация движется от индивидуализированной самореализации к индивидуации материи.

          Мир без души не предлагает интимности. Вещи остаются вовне, на холоде, каждый объект по определению отвергается еще до того, как он произведен; безжизненный мусор и хлам, приобретающий свою ценность полностью в зависимости от моего потребительского желания иметь и обладать, полностью зависящий от того, что субъект вдохнет в жизнь своим персональным желанием. Когда особенности (particulars) не обладают уникальными качествами, тогда мое собственное качество, как особенное, зависит полностью и только от моей субъективности или от вашего желания относительно меня или боязни меня: я должен быть желаемым, привлекательным, сексуальным объектом или завоевать важное положение и власть. Поскольку без этих вложений в мою особенную личность, пришедших от вашей субъективности или моей собственной, я существую как мертвая вещь среди мертвых вещей, оставаясь навеки одиноким.

          Если особенности – образы, вещи или события дня, - позволяют приобрести значение, то нагрузка, лежавшая на субъекте с целью поддержки либидозного катексиса переходит в область «отношения» для того, чтобы не происходили обезличивание и дереализация. Для нас важно было поддерживать сияние мира. Надо отметить, что эти синдромы, обезличивание и дереализация, скрыты в теории бездушного внешнего мира. Конечно, я одинок, не связан и мое существование одноразовое. Конечно, терапия должна фокусироваться на отношениях больше, чем на содержаниях, субстанциональностях, значимых вещах, поскольку связь становится главное работой терапии, когда мир мертв: эго психологии неизбежно, поскольку пациент должен найти способы связать психэ мечты и чувство с мертвым миром с тем, чтобы реанимировать его. Какой стресс, какое усилие он предпринимает, чтобы жить на кладбище; какая ужасная необходимость в силе воли! Поэтому я начинаю молиться идеологиям и культам, которые несут груз этой субъективности. Конечно, я оказываюсь в отчаянной нарциссической потребности не потому, что я пренебрегал или еще пренебрегаю своей сокровенной субъективностью, но поскольку мир без души никогда не может предложить интимность, никогда не ответит на мой взгляд, не посмотрит на меня с призывом, с благодарностью, не облегчит сущностную изоляцию моей субъективности.

         Но в тот момент, когда каждая вещь, каждое событие снова представляет себя в психической реальности, которая не требует мании синхронистичности, религиозного фетишизма или какого-либо специального символического акта, тогда я окажусь в продолжительной интимной беседе с материей. Тогда грамматика ослабит свою хватку: субъект и объект, личностное и неличностное, я и ты, мужское и женское найдут новые способы интерпретации, глаголы множественного числа могут не соглашаться с существительными единственного числа, когда воображение в вещах заговорит на своем языке с сердцем. Тогда Эрос спустится с высоты универсального принципа, абстрактного желания к реальной эротике чувственных качеств вещей: материалов, форм, движений, ритмов.

          В-пятых, этот поворот к душе мира повлиял бы радикально на отчаяние нашей цивилизации. Технология перестала бы романтически контрастировать с природой: технология плохая, а природа хорошая, города плохие, а сельская местность хорошая, душа в деревьях, а не в пилах, которые их пилят. Вероятно, все вещи, созданные человеком или природные, представляя свои качества, несут в себе душу.

          Когда я ищу в истории модель для такой души, для произведенных вещей, я совершаю классический ренессансный поступок: возвращаюсь к древнему Египту. Там l`objet parlant (говорящий объект, фр., прим. перев.) был широко распространен. Каждая вещь говорила от имени Богов, которые присутствовали во всех предметах, начиная от косметической коробочки, стакана, кувшина, и кончая рекой или пустыней. Даже когда вещи создавались в бесчисленных количествах, тысячи отливок одной и той же матрицы, - каждая из них была говорящим объектом. Не цифровая идентичность гарантирует уникальность; скорее уникальность происходит от воображаемого потенциала Бога в вещи.

          Технология не обязательно враг сердца, технология не является изначально бессердечной. Мы менее подвержены опасности от брутальных последствий ядерной, генетической, компьютерной и химической технологии, чем от жесткой бесчувственной концепции этих технологических изобретений как бездушных механизмов. Поскольку они привычны в картезианско-христианской фантазии, они становятся объективными, брутальными и безмолвными. Технические изобретения стали огромными подавленными рабами, послушными механическим законам, которым не позволены расстройства, и в результате мы их боимся. Мы хотим получить от них максимально много за минимальную цену. Поскольку парадигма нашего образа мышления позволяет наделять душой только субъекты, технология не рассматривается как часть того, что Уайтхед называет «живой природой», областью говорящих объектов, обладающих лицами, - вместо этого она предстает пугающим монстром Франкенштейна. Технология становится психологичной, когда, как любой другой феномен, она происходит от души, в соответствии с теоретическими предположениями, которые ставят это на первое место. Восприятие было чудовищным. Но теперь дерзкий perky R2D2 (робот из фильма «Звездные войны», прим. перев.) заменил Бориса Карлоффа. Монстр отступает вместе с ньютоновской механистичностью. Технология может быть переосмыслена, каждая вещь представлена заново посредством anima mundi.

 

  1. Заключительные замечания

         Катастрофические фантазии преследуют нас, они возвещают о конце мира. Как и в случае суицидальных фантазий следует спросить их, какой именно мир приходит к концу. Ответ получить трудно, поскольку мы принимаем фантазии настолько буквально, что не можем предаваться им более, чем на мгновение. В работе «Анестезия» Роберт Дж. Лифтон называет это «психической немотой» («psychic numbing»). Мы опьянены не только алкогольной индустрией, наркодилерами, фармацевтическими фирмами и выписывающими рецепты врачами. Мы анестезированы также субъективизмом психотерапии, как если бы конец мира был только «внутренней проблемой».

          Сам буквализм катастрофических фантазий говорит о том, какой мир идет к концу. Они используют христианское апокалиптическое видение, и они воплощают слишком буквально доктрину мира, объявленного мертвым Западной традицией, мира, чья аутопсия была западной; северный разум господствовал здесь со времен Ньютона и Декарта. Способны ли мы сейчас видеть то, что Блейк всегда знал: апокалипсис, который убивает душу мира, настанет не в конце времен, он не грядущий. Он уже наступил, и Ньютон, Локк, Декарт и Кант – это его всадники. Однако фантазии о конце мира свидетельствуют о конце этого буквалистского мира. Как таковые, катастрофические фантазии также отражают иконоборческий процесс психэ, которая хотела бы сокрушить бездушный, механистический идол мира, которому мы поклоняемся с тех пор, когда Христос сказал, что его царство не от мира сего и оставил его для легионов цезаря; в результате эстетическое, воображающее, политеистическое одушевление материального мира было проклято, как демонизм и ересь, при этом психология допустила психэ только в саморефлексирующее исповедальное эго, способствуя его инфляции до размеров гигантского монстра.

         Это огромное бесчувственное сооружение – доктрина бездушного мира, - теперь унеслось вместе с кислотным дождем, загрязненное граффити, и в наших фантазиях уже взорвалось и превратилось в пыль. В то же время этот катаклизм, этот паталогический образ разрушенного мира вновь пробуждает нас признать в мире душу. Anima mundi пробуждает наши сердца к отклику: мы, наконец, in extremis (в последний момент, лат., прим. перев.) озабочены миром; любовь к нему пробуждается, материальные вещи снова любимы. Поэтому там, где патология, там и психэ, а там, где психэ, там и эрос. Вещи мира снова становятся ценными, желанными, даже вызывающими жалость в их тысячелетнем страдании от высокомерного и оскорбительного отношения со стороны Западного гуманизма к материальным вещам.

         Экологические движения, футуризм, феминизм, урбанизм, протесты и разоружение, личностная индивидуация не могут сами по себе спасти мир от катастрофы, изначально присутствующей в самой идее мира. Они требуют космологического видения, которое спасает феномен самого «мира», движения в душе, которое распространяется за пределы целесообразности к архетипическому источнику существующей опасности для мира: роковому преображению и подавлению anima mundi.

          Несмотря на свою подавленность, идея души мира проходит через всю западную мысль, не говоря уже об архаической, примитивной и ориентальной культурах, поэтому то, что меня просили прочитать вам, - это не что-то радикальное и новое. В различных вариациях эту идею можно найти у Платона, у стоиков, Плотина, еврейских и христианских мистиков; эта идея проявляет себя во всем великолепии в ренессансной психологии Марсилио Фичино, у Сведенборга; ее лелеют в мариологии (раздел богословия, касающийся Девы Марии, прим. перев.), в поклонении Софии, она проявляет себя как Шхина (присутствие Бога, иврит, прим. перев.). Мы находим представления о ней у немецких и британских романтиков и у американских трансцеденталистов; у философов различных видов панпсихизма от Лейбница через Пирса, Шиллера, Уайтхеда и Хартсхорна (Hartshorne). Мировая душа возвращается также в плюралистической позиции Уильяма Джеймса, через его интерес к Фехнеру и его отношению к «особенному, личностному, отдельному», к «уникальности» событий в отличие от абстрактных обобщений.

          Anima mundi вновь появляется в новом обличье как «коллективное» у Юнга, как физиогномический характер в гелштальт-психологии Коффка и Кёлера, в феноменологии Мерло-Понти, Ван ден Берга, в поэтике материи и пространства Башляра, даже у Ролана Барта и, конечно, снова и снова у великих поэтов, особенно этого столетия: у Йетса, Рильке и Уоллеса Стивенса. То, что я здесь изложил – это благородное наследие, и я цитирую эти имена не только для того, чтобы показать родословную идеи, но и затем, чтобы предложить идею, что сама anima mundi придает этим именам их благородство.

         Принимая во внимание все вышесказанное, психическая реальность мира вещей кажется в психотерапии странной идеей, поскольку anima mundi не появляется в той традиции, из которой, как считает психотерапия, она происходит: просвещение восемнадцатого века и наука девятнадцатого и их производные двоюродные братья – позитивизм, материализм, секуляризм, номинализм, редукционизм, персонализм, бихевиоризм.

          В результате, изменение нашего понимания психической реальности требует от каждого из нас изменения нашей принадлежности, традиции, которая продолжает питать нашу способность формировать теорию и нашу идею реальности. Я настаиваю на том, что традиция к которой мы должны обратиться перед лицом фантазий о катаклизме, находится не в Гималаях, не на горе Афон или на далеких планетах космического пространства, она не связана с нигилистическим террором, который затмевает катаклизм, - она пребывает в воображающем сердце ренессансного города, в его улицах, в его языке, его вещах, в городе сердца мира.

         Мы не будем способны двигаться в этом направлении до тех пор, пока мы не сделаем радикальные изменения в ориентации, в результате мы сможем оценить душу прежде, чем оценить разум, образ прежде, чем чувство, уникальное прежде, чем всеобщее, aesthesis и воображение прежде, чем logos, и постигать вещь до постижения ее значения, предпочитать наблюдение знанию, риторику истине, животное человеческому, аниму – эго, предпочитать вопросы «что» и «кто» вопросу «как». Нам нужно покончить с такими играми, как субъект – объект, левое – правое, внутреннее – внешнее, мужское – женское, имманентное – трансцендентное, разум – тело, - покончить полностью с игрой в противоположности. Великая идея, за которую мы сейчас держимся, как за нечто ценное, отпадет так, что эмоция, сдерживаемая этими лелеемыми реликтами, может разбить эти сосуды и вернуться назад в мир.

         Разбивание сосудов – это возвращение, разворот заново к миру, возвращение того, что мы забрали у него, сохраняя внутри себя самих его душу. Этим возвращением мы создаем новое отношение к миру, соответствующее его реакции на нас, отражающейся на его лице. Мы выражаем уважение к нему просто глядя на него (re-specting), приобретаем новый взгляд посредством зрения сердца.

         Это уважение требует перестройки нашего языка с тем, чтобы он опять заговорил о качествах, обозначая то, что присутствует, а не то, что мы чувствуем по отношению к этому присутствию, абстрагируясь от него самого. Язык с референтами, которые являются не просто объективными коррелятами наших эмоций или просто объективными описаниями. Вместо бессмысленности наши слова наполнятся конкретными образами, нашим разговором, разговором животных, отражением мира.

        Наконец, мы смогли бы сделать вывод, что вся интро-субъективная модель, с которой работает психотерапия, - психодинамика, психопатология, бессознательное, даже сама личность, - может быть также применена к миру и его вещам. Поскольку, если мир одушевлен, то язык психоанализа, разработанный для психэ, также подходит к миру и его объектам. Чтобы выполнить эту ревизию психической реальности нужно, чтобы мы позволили нашей современной устойчивой парадигме разрушиться, осуществив скорее катастрофу умственную, а не мировую, и позволив возникнуть ренессансу души, находящейся в мире, и благодаря этому осуществить из глубины разрушения мира и нашего распада ренессанс психологии.

Другие главы перевода

1
1. Возвращение

6 июля 2018 г.

архетипы и символы

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"