Перевод

Глава 2. Лунное Дитя

Странный Ангел Джек Парсонс

Джордж Пендл

Странный Ангел Джек Парсонс

Глава 2

Лунное Дитя

Человечество не останется привязанным к Земле навсегда. –

с обелиска Русского первооткрывателя космоса

Константина Циолковского

Как мальчик, Парсонс страдал от двух влияющих факторов существования единственным ребенком: он был избалованным, и он был одиноким. У него было мало друзей, факт, который он увидит позже как великое благо в развитии того, что он называл «необходимой осной для литературы и образованности». Без телевидения и с Пасаденским бойкотом кинозалам, которые наводняли Лос Анджелес, Парсонс предавался чтению с одержимостью. Его вкус склонялся в направлении классических рассказов романтики и фантазии, и он поглощал Артурианские легенды, Арабские Ночи, Легенды Греческой и Северной Мифологии, и истории античных сражений. «Когда он был юношей, он читал о Короле Артуре,» - рассказывал друг из более поздних времен его жизни. - «Это была его мечта, как ребенка, принадлежать к группе людей, кто совершал что-то благородное и чудесное. И также он хотел полететь на Луну.»

На эту мечту он был вдохновлен классической фантастикой Жюля Верна 1865 года, «С Земли на Луну». Верн рассказывает историю группы демобилизованных Американских солдат, членов старой артиллерийской компании, известной как «Ружейный Клуб», кто, в поиске выхода для своей фрустрированной агрессии и некоего применения своих огнестрельных талантов, создают план буквально запустить себя в открытый космос. Путем изобретения новой взрывной смеси и конструирования 90-футовой пушки, они выстреливают себя, высвобождаясь из земной атмосферы, и входят на орбиту Луны. Что наиболее поразительно в этой книге, так это ее научный реализм. Ни один ученый той эры не сказал бы, что космический полет возможен, но Верн описал его с величайшей детализацией, используя только технические знания, доступные в то время. Его разговор о скоростях и материалах, нюансы технического метода, придавали фантазии тот самый чарующий ингредиент – правдоподобность. Юный Парсонс, должно быть, представлял себе космическое путешествие всего лишь в нескольких шагах от него.

История Верна отсылала Парсонса к страницам макулатурных журналов дешевых сенсаций, в поисках других рассказов, описывающих космические путешествия или научные темы. «Макулатурные» - они так назывались из-за недорогой бумаги, на которой они были напечатаны, и они были частью революции издания журналов в 1880-х. Журналы в те времена издавались небольшими тиражами, и были предназначены для классов выше среднего, но общий подъем литературной активности создал массовое сумасшествие по поводу приятных и доступных видов чтения. С яркими обложками и сенсационными историями, «макулатурники» были телевидением тех дней. «Караван торговых судов», 192 – страничный еженедельник, который представлял приключенческую фантастику таких писателей как Эдгар Райз Берроуз, создатель Тарзана, на границе веков имел читательскую аудиторию в районе 700000 человек. Наряду со своими многочисленными конкурентами, «Караван» еженедельно выпускал еженедельный рацион отбросов, монстров, убийств, и в то время как большинство историй могли не отличаться технической компетентностью, энтузиазм фанатов к ним был несомненным.

К тому времени, когда Парсонс мог читать, макулатурники разнообразились в сотни специфических жанров. Черная Маска, основанная литературным энциклопедистом Х.Л. Менкеном, специализировалась на криминальных историях, и в дальнейшем будет представлять произведения крутых писателей мрачного жанра – Рэймонда Чандлера и Дэшиэля Хэммета. Западные Истории Высших Козырей были посвящены ковбойским рассказам и огнестрельным дракам, и Таинственные Истории, которые включали мрачную фантастику Х.П. Лавкрафта, крутящиеся мечи, колдовство и рассказы ужасов. Пока еще не было публикаций, посвященных таким историям, как фантастические романы Верна, поэтому Парсонс вынужден был довольствоваться редкими рассказами о будущем и новыми технологиями, которые появятся в других макулатурниках.

Однако, когда Парсонсу было 20 лет, новый журнал для мальчиков поступил на рынок. В кричащей желтой обложке, изображающей бело-красную планету и то, что представлялось чудовищами, катающимися на льду, Удивительные Истории стали первым журналом, посвященным исключительно фантастике космической эры. Его издателем был Хьюго Гернбэк, писатель и изобретатель, кто давал приют в своих мыслях глубоким утопическим пристрастиям к своим либеральным изданиям; девизом журнала было «Экстравагантная Фантастика Сегодня… Холодный Факт Завтра.» Удивительные Истории должен был издавать рассказы о том, что Гернбэк называл «научнофантастикой». «Под “научнофантастикой”, - писал он в своем предисловии редактора, - «Я подразумеваю, что тип историй Жюля Верна, Герберта Уэллса и Эдгара Алана По – это очаровательная романтика, соединенная с научными фактами и пророческим видением». Самым главным элементом историй был не сюжет или характеры, но ландшафт, на котором происходила история, техническое снаряжение. «Не только это делает удивительные рассказы чрезвычайно интересным чтением – они всегда поучительны.» - писал Гернбэк. «Они снабжают знанием, которое мы не получили бы иным путем – и они снабжают им в очень осязаемой форме. Поскольку лучшие из этих современных писателей научнофантастики владеют искусством качественно преподносить знания, и даже вдохновение, при этом не ставя нас в известность, что мы находимся в процессе обучения.»

Что более правдоподобно (или смешно), Гернбэк проводил опрос среди своих читателей на тему истории Филиппа Фрэнсиса Нолана «Армагеддон 2419 наших дней», в котором Энтони «Бак» Роджерс был представлен в 25-м веке, или на тему истории У. Александера «Новые желудки для старых», который предлагал идею о том, что однажды трансплантация органов может стать повсеместной хирургической процедурой. Гернбэк в восторге указывал на то, что Двадцать Тысяч Лиг Под Водой Жюля Верна предсказали субмарину «вплоть до последнего болта», и что Герберт Уэллс предвидел развитие воздушной войны в его истории 1908 года, «Война в воздухе». «Новые изобретения, показанные нам сегодня в научной фантастике, совсем не являются невозможными в том, чтобы стать реальностью завтра,» - даже такие ужасающие, как апокалиптические урановые бомбы в рассказе Уэллса 1914 года «Освобожденный Мир».

К 1928 Удивительные Истории имели в своих запасах ежемесячный тираж существенно более чем 100000, и огромные количества конкурентов внезапно появились на поверхности: Таинственные Истории, Чудесные Научные и Фантастические Истории, и Ошеломляющие Истории Сверх-Науки. По началу, ветвь фэнтази и приключенческих историй, научнофантастика теперь стала определенным литературным жанром, пусть даже и одним из тех, которые составляют только малый процент макулатурного рынка, и которые никем особенно серьезно не воспринимаются, за пределами своего избранного круга лиц тинэйджеров-обожателей и горстки взрослых энтузиастов.

В большинстве своем макулатурники научнофантастики стоили ничтожно мало. Между половиной цента и одним центом за слово – была типичная ставка даже для известных авторов, таких как Эдгар Райз Берроуз и Х.П. Лавкрафт. История из 6000 слов могла принести прибыли всего лишь 30 долларов. Таким образом, количество стремилось превзойти качество. Писатели приходили из разнообразных социальных сфер. Джек Уильямсон, который опубликовал свой первый рассказ в Удивительных Историях в 1928 в возрасте 20 лет, вырос на одной ферме в Нью-Мехико, живя в крытом вагончике, который привез его туда вместе с его семьей, в то время как Роджер Шерман Хоар, создававший научнофантастику под именем Ральф Милн Фарли, был получившим Гарвардское образование сенатором штата Массачусетс. Общим фактором, роднящим писателя и читателя, было чувство изумления перед возможностями науки. «В моем воображении,» - писал начинающий автор научнофантастики Джек Уильямсон «наука всегда делала магию реальной, обещание неограниченной мудрости и власти, какие только я мог надеяться изучить и применить.» Юный Парсонс читал Удивительные Истории и другие научнофантастические издания с религиозной преданностью и страстью, и он продолжит делать так на протяжении всей своей жизни.

Наиболее популярная из историй и статей, которую можно было найти в Удивительных Историях, рассказывала о космическом полете. Хотя писатели макулатурников выдумали огромные ружья, антигравитационные устройства и оккультные лучи как возможные пути снарядить их героев для путешествий через вселенную, ракета медленно становилась идентифицируема в умах читателей этих журналов, скорее всего, действительно, как средство для путешествия ввысь.

Китайский бюрократ по имени Ван Ху предпринял попытку первого полета ракеты с человеком на борту в 1500 году нашей эры. Он построил кресло, балансирующее на двух колесах, и к его основанию он прикрепил 47 ракет черного пороха. Располагаясь сам в этом кресле, он сжимал воздушного змея в каждой руке, чтобы поддержать его полет, когда он окажется наверху. Бросив взгляд на своих ассистентов, Ван Ху подал сигнал, чтобы ракеты под ним были зажжены. Когда фитили загорелись, его кресло оказалось охвачено огнем и дымом. Когда порох воспламенился, взрыв стремительно раскатился в воздухе. Ассистенты подняли головы к небесам, пытаясь увидеть своего мастера, вознесшегося к славе. Должно быть, он был успешен, потому что, когда дым рассеялся, кресло, воздушные змеи и Ван Ху исчезли, и их никогда больше не видели снова.

Некоторые ученые пытались повторить рукодельный эксперимент Ван Ху, и хотя ракета медленно начинала появляться в литературе в смысле движущей силы в космос, она никогда не воспринималась особенно серьезно. В прото-научно-фантастическом рассказе Сирано де Бержерака, «Другой Мир» 1657 года, герой, сам Сирано, натягивает ракетные ремни на заднюю часть созданной им крылатой машины. Он планировал, что по мере того, как каждая ракета будет сгорать, она воспламенит следующую, и, таким образом, обновляя импульс, своей силой перенесет его к Луне. Изобретение работает, и он оказывается унесенным в космос, но его ракетное устройство разваливается на куски. После многодневного падения, он приземляется в Саду Эдема, судьба отвергла неудачливого Ван Ху. Ракета, таким образом, представлялась немногим более чем комичная бутафория, синоним абсурда и невозможного, эквивалент интергалактической банановой кожуры.

Однако, научнофантастике удалось установить вокруг космических путешествий ракетных установок настроение правдоподобности. Действительно, многие ракетные ученые будущего признают, что научнофантастика, или, как вскоре она стала известна, «научная фантастика» - была катализатором их интереса в науке. «Более чем любая другая нация,» - пишет космический историк, Фрэнк Х. Уинтер, «Америка восходит своими астрономическими корнями к отцовству научной фантастики». Парсонс присоединился к ним в романтизировании сферы космических путешествий. Но как должен был мальчик-подросток начать космический квэст Гернбэка? Где можно было записаться в эту армию новых технологий?

В 1920-х было мало образовательного сопровождения для мальчика, который хочет начать эксперименты в межпланетных путешествиях. Ракеты могли быть упомянуты в некоторых нефантастических статьях, которые появлялись в макулатурниках, но это ни коим образом не делало их предметом науки. Действительно, страницы этих журналов были единственной открытой дорогой для таких технических статей. Не существовало курсов, обучавших ракетоведению, и было мало научных журналов, желающих посвятить страницы обсуждению данной темы. Каждый Американец мог быть наслышан о «красном великолепном сиянии ракет» в «Звездно-Полосатом Знамени», но в течение века после того, как стихотворение было написано, ракета понизилась в значимости. Она стала предметом насмешек.

Эта реакция не была направлена против шока новизны. Напротив, ракеты того или иного типа существовали уже тысячелетие. В 11 веке нашей эры, автор Ценг Кунг-Лианг написал отчет об использовании в его стране «огненных стрел» в войне против Монголов. Чтобы привести это в действие, Китайцы использовали древесный уголь, селитру (нитрат калия природного происхождения, образующийся при разложении животной и растительной материи), и серу, ранее применявшиеся в пиротехнике: комбинацию, которую мы называем черным порохом или ружейным порохом. Им наполнялась бамбуковая трубка и направлялась на врага или привязывалась к традиционным оперенным стрелам. Когда трубка воспламенялась, стрелы могли взлетать на 1000 футов. Они испытывали сокрушительное оружие как для своих способностей, вызывающих террор, так и для своей эффективности в битве. Действительно, к 13 веку, отчеты о ракетах, используемых как оружие, поступали из Италии, Арабских стран, Германии и Англии, и селитра стала ценна как золото.

Ракеты оставались значимой частью крови и массовых беспорядков в земных видах происшествий на протяжении веков. Они применялись для опустошительного эффекта против Британской кавалерии Индийскими гражданскими силами личного состава Хайдера Али в 1788. Синхронно взрывающимися ракетами и ракетными обстрелами прямо над Британскими войсками, индийские солдаты посеяли крайнюю панику и нанесли ужасающий урон. Ракеты были примитивными: часто немногим более, чем маленькие железные корпуса, наполненные черным порохом и привязанные к металлическим мечам. Другие были просто заостренными бамбуковыми трубками, иногда 6 футов длиной, наполненные порохом и смоделированные так, чтобы отскакивать от земли по направлению к врагу. Британцы, пристыженные этим неблаговидным поражением, разработали свои собственные ракеты, благодаря пиротехническому гению Сэра Уильяма Конгрева. Он создал большие броненосные огненные бомбы, 25000 из которых были использованы для сожжения Копенгагена дотла во время Войны Наполеона, и Британцы использовали их снова против Соединенных Штатов в Войне 1812. К 1815, все великие армии мира включали ракетные дивизии. Но к середине 19 века эти самые дивизии были расформированы. Несмотря на века использования их как машин хаоса, ракеты едва ли были улучшены со времен китайских огненных стрел. Ни один ученый не пытался полностью понять их принцип работы. Они были непредсказуемы, иногда имели перебои в зажигании, и их было почти невозможно точно навести на цель. Ружья и артиллерия, с другой стороны, заметно улучшились в определениях и диапазона и точности, и это было незадолго до того как ракета повторила путь арбалета и канула в анналы военной истории. В Столетнюю годовщину, празднуемую в честь Мира Экс-ла-Шапель в 1848, британцы превратили большое число военных ракет в фейерверки, чтобы осветить Реку Темзу. Соглашение было таково, что ракеты непрактичны ни для чего большего, чем посылка сигналов и фейерверков, и ракета была низведена до развлечений.

Тем не менее, научные базы ракеты были доступны для обозрения Парсонса всего лишь в нескольких шагах от Апельсиновой Рощи. Легкая доступность легальных пиротехнических действий, соединенная с изобретательностью местных Пасаденских мальчиков, превратила Арройо Сэко в полигон взрывов. В одной из самых популярных игр, мальчики помещали мощные петарды под пустые жестяные банки, поджигали фитиль, и потом убегали в укрытие. Взбираясь на скалистые баррикады, они наблюдали нескончаемый поток взрывов, разбрасывающих банки в воздух. Мальчик, чья банка летела выше всех, был победителем. Это был самодельный, но эффективный урок 3-го закона Ньютона в действии: «Для каждого действия существует равное по силе противодействие».

Ракета, на своем наиболее базовом уровне, это немногим более, чем пример этого закона. Химикалии сжигаются во внутреннем отделении, и продукты горения – преимущественно горячие газы – выбрасываются единственным доступным им ходом – отверстием в задней части корпуса. Газы идут одним путем, и ракета оказывается подчиненной движению в противоположном направлении. С инструкциями, вероятнее всего, полученными из одного из многочисленных наборов «Построй Своими Руками», размещенных на страницах макулатурников, Парсонс начал конструировать свои первые сигнальные ракеты.

На роскошных ландшафтах своего сада, Парсонс, вероятно, с помощью своего благожелательного и покровительственного деда, будет натачивать взрывной черный порох с петард и вишневых бомб, которые он коллекционировал. Затем он будет набивать эксплозив в каркас, возможно, смоделированный из папье-моше или пробкового дерева. Чем плотней был утрамбован порох, заметил Парсонс, тем быстрее, казалось, летит ракета. К концу трубки плотно была прикреплена глиняная насадка, через которую должен был выходить бумажный фитиль. Он привязывал палку к боковой части ракеты и вбивал ее в землю в качестве башни запуска, потом поджигал фитиль. С шипением и ревом ракета выстреливала в небо, выжигая траву после своего отбытия, быстро уменьшаясь в размерах, до того как, секундой позже, по совершении запуска, гравитация притянет обратно к земле пустой каркас. Кажется, словно, судя по его почти наркотическому пристрастию к ракетным экспериментам в его дальнейшей жизни, что такие запуски часто можно было увидеть и услышать в Апельсиновой Роще. Вибрации взрыва, рычание запуска и вид «птицы», круто набирающей высоту, останутся существенными ингредиентами в любви Парсонса к науке. Можно только представить недовольство членов благородного Охотничьего Клуба Долины по соседству, когда горящая картонная плата проплывала вниз мимо них во время их послеполуденного чая.

К 1926 году Лос Анджелес выпустил один из самых громких воплей Рычащих Двадцатых. Совершающий свой визит Олдос Хаксли писал о шуме взрывающихся хлопушек: «музыка варваров», и «изобилие Гаргантюа», и эти заметки были найдены в городских ресторанах:

«Как был бы этим восхищен Рабле! В течение недели и на любом уровне. После этого, боюсь, он заскучал бы за разговорами и учебой, которая преподается в его Аббатстве Телемы как сопровождение и оправдание удовольствия. Это Западное удовольствие, плотское и сырое, несмягченное никаким ментальным соусом – будет ли даже непритязательный желудок Рабле достаточно силен, чтобы переварить это? Я сомневаюсь в этом.»

В 1920-х население Лос Анджелеса увеличилось втрое – до 1470516, делая его пятым из самых больших городов нации. На Лонг Бич была найдена нефть, в 20-и милях к югу от города, превращая Порт Лос Анджелеса в один из самых деловых в стране. Однако, самым большим успехом был кинематограф. С 90% фильмов мира, создаваемых сейчас на Великой Территории Лос Анджелеса, и с более чем 247 миллионами долларов в год, что тратилось на создание фильмов, это была крупнейшая индустрия города. Лос Анджелес стал по-настоящему богат, и он не стеснялся показывать это. Строились пышные курортные отели, содержащие гигантские столовые и окруженные изобильной растительностью площадки для гольфа, которые помогали привлечь примерно полтора миллиона туристов, которые посещали город каждый год. Городская философия «больше значит лучше» транслировала себя также и в культурные события. Когда постановка «Юлия Цезаря» Шекспира была представлена в Бичвуд Каньоне, был нанят штат из 3000 актеров, чтобы играть в роли армий противников перед толпой приблизительно в 40000 человек.

Укрытый от этого буйства гедонизма и от большого бизнеса возвышенным уединением Пасадены, Парсонс начал свое посещение Вашингтонской Средней Школы в возрасте 12 лет. Дефицит школьных записей вплоть до этого момента может предполагать, что его раннее обучение могло быть получено от личного учителя или гувернантки, формы образования, достаточно часто встречающейся среди богатых семей того времени, и что наиболее вероятно в случае Парсонса, поскольку он, как будто, страдал от разновидности дислексии. В течение всей своей жизни он будет неправильно произносить слова, и что касается его чистописания, в частности, то это слова, обычно напечатанные заглавными буквами, нежели написанные курсивом, что может указывать на расстройства в обучаемости. В те времена дислексия не считалась законным основанием для обращения к врачу, и дети, страдавшие от нее, обычно считались заторможенными или глупыми. Для любого, не говоря уже о таком страстном читателе, как Парсонс, переменные оценки, что были результатом этой учебной дезорганизации, только разжигали его нелюбовь к общественному образованию.

Парсонс был изнежен и разбалован своей матерью, это сделало его немного пухлым ребенком, и его уединенное воспитание привело к его отверженности большинством других детей. В Вашингтонской Средней Школе он считался «неженкой» и часто подвергался насмешкам за обладание вежливостью и манерами богатого «маменькиного сыночка». Броские цвета его журналов научной фантастики также делали его объектом оскорблений; игровая площадка не была самым надежным местом для проявления интереса к науке. Но, возможно, он мог бы избежать презрения своих соучеников, если бы он не прибыл так заметно в первый день школьного семестра в лимузине своего дедушки. С иголочки одетый в серый шерстяной пиджак, с повязанным коричневым галстуком, в кожаных туфлях, он говорил с мягким английским акцентом, несомненно, подхваченным от слуг в его доме. Он выделялся как белая ворона среди грубости и беспорядка школьной жизни. Он был известен как «неженка», и неустанно подвергался ядовитым насмешкам за свою причудливую одежду, его постоянно хватали и дергали за его длинные волосы школьные хулиганы. «Неудачный опыт с другими детьми», как он позднее перепросматривал эти инциденты, привел его к избеганию толпы и посвящению себя своим книгам.

Эд Форман был почти на 2 года старше Парсонса и тоже страдал от дислексии, но на этом их сходство заканчивалось. Форман был высоким и приятным на вид, обладал уличной мудростью и приветливостью, и в нем была отличительная жилка бунтарства, пробегавшая через его характер. В первый школьный год Парсонса, Форман был назначен старостой с неблагодарной задачей созывания учеников с больших перемен и уединенных мест. Однажды на игровой площадке разразилась драка. Школьники быстро сформировали круг, крича и вопя. Через пыль, поднятую ударами башмаков, Форман мог видеть кого-то, кто получал серьезные побои. Он ворвался в середину круга, растолкал обидчиков жертвы, и одним хорошо нацеленным ударом кулака сломал нос зачинщика драки. Битва была закончена. Толпа рассеялась. Форман посмотрел на землю, где была распростерта окровавленная и грязная фигура Джека Парсонса, окруженная его косо рассыпавшимися книгами. Он помог ему встать. Так началась ближайшая дружба в жизни Джека Парсонса.

В отличии от Парсонса, Форман не был из богатого дома. Всего лишь несколько лет назад его семья была фермерами в Миссури. Они приехали в Пасадену в поисках лучшей жизни, но по прибытии они не нашли дома для аренды, и большие курортные отели тоже были очень дороги. Вместе со своими родителями и троими старшими братьями, Эд был направлен в лагерь в Арройо Сэко, до времени, когда будет найдено место жительства. Отец Формана нашел работу инженера-электрика, и дом был, в конечном счете, найден. Даже и при этом, семья вынуждена была взять квартиранта, чтобы сводить концы с концами. Форман «увидел этого богатого мальчика, чей дед давал ему 20-долларовый чек каждый день», - вспоминала Элен Парсонс, первая жена Джека. Во время, когда средняя заработная плата составляла 56 центов в час, такие благодеяния Уолтера Уайтсайда висели как знак «ударь меня» на спине Джека. «Эд взял Джека под свое крыло, потому что он видел, как тому нужна помощь,» - говорила Элен Парсонс. В своей дальнейшей жизни Парсонс будет называть свою дружбу с Форманом «существенной в развитии» его «мужского центра».

Парсонс ценил советы и защиту, которые Форман давал ему, в то время как со своей стороны Форман наслаждался не только тем, что помогал Джеку тратить его карманные деньги, но также и слушанием красноречивого и хорошо начитанного Парсонса, способного вести речи на любое количество странных и таинственных тем. Со страстью одинокого мальчика, Парсонс расскажет Форману о магических мирах Парсифаля и Сэра Гауэйна, восточных религиях и открытом космосе. Форман не был чужд этого последнего предмета. Он уже был жадным читателем серии книг Эдгара Райза Берроуза о Марсе, в которых герой, Джон Картер, засыпает в пещере Аризонской пустыни, и через необъяснимый мистический процесс находит себя идущим по красной планете. Это было незадолго до того, как два мальчика проводили их свободное время в совместном чтении и страстном обсуждении научной фантастики.

В то время его жизни произошло то, что Парсонс в последующем назвал своим первым мистическим опытом: он пытался призвать Дьявола в своей спальне. Позже он опишет этот эксперимент как свой «магический фиаско», который выбросил его за пределы его оккультных изысканий вплоть до более взрослого возраста, но также он признавался, что он преуспел и был безумно напуган. Если он упоминал эту историю с дьяволом Форману, можно только представить, как это заинтриговало взрослого мальчика. «Я думаю, Эд просто служил Джеку,» - вспоминала Джин Оттингер, приемная дочь Формана. «Эд был талантливым и блистательным, но у него не было формального образования, такого, как у Джека. Он многому научился у Джека, и я думаю, они с Джеком были людьми совершенно одинакового авантюрного типа.»

Поверх всего этого, у Парсонса был интерес к ракетоведению, зачаровывавший Формана, и вместе с карманными деньгами Парсонса и отцом-инженером Формана, двое обладали изобилием материалов для работы. «Это было нашим желанием и намерением,» - вспоминал Эд Форман, - «разрабатывать возможность полететь в ракете на Луну.» Пара присвоила фразу Ad Astra per Aspera - через тернии к звездам – как их девиз. Он быстро стали неразлучны, поскольку они вдохновляли друг друга создавать все более сложные и взрывчатые сигнальные ракеты, трубки из пробкового дерева становились все длиннее, более аэродинамичными, вскидывающими свои носовые наконечники точно как ракеты, что они видели на картинках журналов. Казалось, они приложили все усилия, чтобы заменить пиротехнический порох гораздо более сильным эксплозивом, ибо ко времени, когда двое перешли в 1929 в Пасаденскую Высшую Школу Джона Мюира, они создали себе репутацию сорванцов. «Они были парой пороховых обезьянок,» - вспоминала Марджори Зиш, подруга-соученица в Джон Мюире. «Они, бывало, выходили в пустыню и делали ракеты, устраивая все виды взрывных действий.» За исключением Формана, у Парсонса было еще мало друзей, и он не прилагал усилий, чтобы обрести их. В то время как Джон Мюир прославлял себя своими футбольными, баскетбольными, бейсбольными и беговыми командами (великий бейсбольный игрок, Джеки Робинсон, был всего лишь немного младше Парсонса в школе), он предпочитал фехтование и стрельбу из лука – одиночные виды спорта, окруженные атмосферой романтики старого мира.

На определенном этапе его подросткового периода, однако, его растущая увлеченность пиротехникой и низкие оценки в школе начали беспокоить его мать. Думала ли Рут Парсонс, что ее мальчик должен обучаться в более строгих условиях, надеялась ли она обуздать его всевозрастающий энтузиазм к полетам, она решила, что Браунская Милитаристическая Академия для Мальчиков, в 130 милях к югу, в Сан Диего, будет лучшим местом для него. Она не могла быть более неправой. Для мальчика, который буквально шарахался от групп и распределений, сорока-акровая академия, известная как «Западная Точка Запада», была неудачной во всех отношениях. Он был встревожен, найдя школу, изобилующую хулиганами, а его защитник Форман был далеко в Пасадене. Если академия и научила его чему-то, так это тому, что практическое применение эксплозивов может привести к быстрой реакции. «Он взорвал туалеты во всем этом богом проклятом месте,» - вспоминала Джин Форман, будущая жена Эда Формана, и немедленно был отправлен обратно домой. Элен Парсонс вспоминала: «Они пытались сделать из него человека, и получили осла.»

Вернувшись в Пасадену, он возобновил и свою дружбу с Форманом, и свои ракетные эксперименты. Другие ученики в школе больше не насмехались над ним. Он заполучил уверенность, которую можно обрести только будучи изгнанным из милитаристической академии. Более того, он быстро становился привлекательным мальчиком, с его длинными черными волосами, зачесанными прямо назад, и «пылающими, проникновенными» глазами.

Умы Парсонса и Формана, наверное, шипели идеями о ракетах, но сам мир был достаточно индифферентен по отношению к мыслям о полетах на Луну. Зато, аэроплан и поддерживающая его наука аэронавтики правила и небесами и мечтами. В 1920-х развивающийся новый бизнес авиации избрал Южную Калифорнию своим центром. Привлеченный обещанием 350 ясных летных дней в году и возможностью парковать самолеты под открытым небом, пионеры авиации, такие, как Гленн Мартин, Дональд У. Дуглас, Джон Нортрап, и Алан и Малькольм Лауфхэд (позднее, Локхид) основали магазины в округе Лос Анджелеса. Они были молодыми людьми в свои ранние 30, которые счастливо работали вместе, строя самолеты в заброшенных кинозалах с поддержкой богатых энтузиастов авиации. Они поначалу продавали свои летательные аппараты флотилии или почтовым службам, которым нужны были курьеры. Однако, к концу 1920-х развитие пассажирских линий, предлагающих полеты из Лос Анджелеса в Сан Диего, Сиэтл, Сан Франциско и Солт Лэйк Сити, быстро повысило спрос. Строилось все больше и больше самолетов, и Лос Анджелес стал бесспорной столицей авиационной индустрии в Америке.

Особую волнующую привлекательность этой развивающейся индустрии придавал романтический ореол, окружавший полет. Когда в 1927 Чарльз Линдберг имел успех в своем первом одиночном полете, непрерывном путешествии на аэроплане вокруг Атлантического Океана, он сделал авиацию приключением дня. В Лос Анджелесе привлекательность самолетов была наглядно продемонстрирована плэйбоем-миллионером Ховардом Хагсом, кто начал кинопроект своего первого воздушного шедевра Первой Мировой Войны «Ангелы Ада» в открытом небе. Нажив себе самый большой личный воздушный флот в мире, он теперь снимал воздушные бои вдоль побережья, ошеломляя население, и твердо устанавливая аэроплан как преобладающую вызывающую благоговение технологию дня.

Правительство и академический мир последовали их примеру немедленно. Когда университеты строили научные департаменты, управляемый пропеллером аэроплан виделся предвестником новой эры технологий, получающей масштабную поддержку. Однако, не существовало убедительных экономических, милитаристических или научных резонов изучать ракеты, которые в то время использовались исключительно для выбрасывания спасательных кругов за борт корабля и изредка – китобойных гарпунов. Таким образом, любой, кто видел возможности применения ракет, вынужден был работать один, движимый только собственной страстью.

Неудивительно, те, кто изучали эти странные и непрактичные двигатели, были созданы не из обычного научного теста. В 1881 году, 27-летний русский пиротехник по имени Николай Кибальчич создал эскиз и описал работу летающего механизма, приводимого в движение жидко-топливной ракетой. Ракетчик предлагал подвижный ракетный двигатель, прикрепленный к платформе, который позволит судну быть управляемым путем изменения направления тяги двигателя. «Я думаю, на практике эта задача достижима… и может быть выполнена при содействии современной технологии,» - писал он. Его дальновидность сделалась еще более примечательной фактом, что он содержался пленником в Петропавловской Крепости Санкт Петербурга, в ожидании исполнения приговора за создание бомб, что использовались при убийстве Императора Александра 2. «Я верю в реальность моей идеи,» - писал Кибальчич, - «и эта вера поддерживает меня в моей ужасной ситуации.»

Однако, величайший шаг в направлении рассмотрения ракетоведения как науки, был предпринят не ранее 1903 года. Другой русский, Константин Циолковский, малоимущий, глухой школьный учитель, вдохновленный историями Жюля Верна, издал свой классический трактат «Исследование Космоса При Помощи Реактивных Устройств». Развитый через серию экспериментов, проведенных в его домашней лаборатории, его теоретический фундамент поначалу имел дело с такими комплексными вопросами как освобождение скоростей от гравитационного поля Земли и взаимоотношение между массой ракеты и ее топливом. Хотя это впечатлило небольшую группу физиков Санкт Петербурга, эта работа останется малоизвестной за пределами его родной страны до 1930-х.

В Америке был свой собственный ракетный пионер, Роберт Годдард. Рожденный в 1882 в Уорчестере, Массачусетс, Годдард был сыном счетовода и дочери ненаследственного торговца. Он был взращен в своей юности на историях Х.Г. Уэллса, в частности, его романе о марсианской инвазии на Землю, «Война Миров». Рассказ о путешествии марсиан длиной более 140000000 миль через открытый космос невероятно впечатлил его, как и Уэллс своим «убедительным реализмом» в рассказывании историй. Позднее, 19 октября 1899, взбираясь на вишневое дерево в его массачусетском доме, он испытал научное озарение наряду с религиозным прозрением: «Глядя на восточные поля, я представлял, как замечательно будет изобрести некий механизм, обладающий даже способностью приземлиться на Марсе, и как бы он смотрелся в малом масштабе, будучи посланным ввысь с луга под моими ногами.» Напротив него, казалось, материализуется механическое устройство, такое же плотное, как дерево, на котором он сидел, которое вращалось и вращалось вокруг себя, пока не начинало подниматься, вертясь и крутясь над городом Уорчестером, и устремлялось в открытый космос. «Я был другим мальчиком, когда я спустился с дерева, нежели тот, кем я был, когда на него забирался,» - писал он, - «существование, наконец, казалось очень целеустремленным.» С того волнующего дня он продолжал посвящать свою остальную жизнь тому, что он видел как «самую изумительную проблему в существовании», ракетам и космическим путешествиям, или, как он стал называть это «исследованиям больших высот».

Действуя самостоятельно в широких масштабах, во время преподавания физики в Университете Кларка, он активно экспериментировал со своими собственными устройствами, действующими на черном порохе, до того как издал в 1919 основополагающий текст о современном ракетном деле «Метод достижения экстремальных высот».

Среди множества сухих описаний его земных экспериментов, он гипотетизировал, что ракета может быть использована для достижения достаточной скорости, чтобы покинуть земную атмосферу. Успех этого мероприятия мог быть продемонстрирован крушением ракеты на Луне с целевым грузом летучего пороха, который был предназначен для того, чтобы дать сигнал о своем прибытии астрономам-наблюдателям.

Годдард написал свой текст, чтобы получить спонсорскую помощь на дальнейшие эксперименты от Смитсонского Института, и он включил в него гипотезы о лунной ракете исключительно как иллюстрацию к своим более сложным для понимания расчетам. Однако, когда эта работа попала в руки газетчиков, она создала сенсацию. ЦЕЛЬ ДОСТИЧЬ ЛУНЫ НА НОВОЙ РАКЕТЕ, - читали в заголовке Нью Йорк Таймз. СОВРЕМЕННЫЙ ЖЮЛЬ ВЕРН ИЗОБРЕТАЕТ РАКЕТУ, ЧТОБЫ ДОСТИЧЬ ЛУНЫ, - читали в Бостон Американ. На краткий момент ракета захватила воображение нации. Годдард начал называться «человеком лунной ракеты». Новые песни, такие, как «О, они собираются запустить ракету на Луну, любовь моя!» были написаны о нем. Он подвергался насмешкам и нападениям в научных журналах за свою идею. Нью Йорк Таймз, в возмутительно дезинформирующем издании, порицал профессора за незнание «взаимосвязи действия и противодействия, и утверждал, что нужно иметь нечто получше вакуума, против чего реагировать… Конечно, кажется, ему не хватает знаний, которые каждый день преподают в школе.» (Автор этого издания был не в состоянии понять стратегически важный третий закон движения, тот, что уловил даже 12-летний Парсонс: «Для каждого действия существует равное по силе противодействие. (Факт, что действие происходит в вакууме, не имеет значения.)

Для застенчивого и склонного к уединению Годдарда это было слишком. Он стал более скрытным и недружелюбным к расспросам. Его ракетная работа развивалась, но он не делился теперь своими тяжело отвоеванными секретами даже со своими обожателями. В 1930, в возрасте 48 он страдал еще и от дополнительного унижения быть принужденным перенести свой дом из Массачусетса в Росуэлл, Нью Мехико, после того как полиция была осведомлена о звуке одного из его ракетных экспериментов, как о крушении самолета. Как пророк, он удалился в лоно дикой природы. Его жизнь стала поучительной историей о пренебрежительном отношении к ракетному делу, какое только оно могло завоевать.

Вместе с Гербертом Обертом из Румынии, который написал «Ракета в Межпланетном Пространстве» в 1923, Циолковский и Годдард впервые дали математическую форму космическому полету, хотя ни один из них не знал о работе другого. Циолковский имел дело с фундаментальными законами движения в космосе, Годдард сделал расчеты на количество твердого топлива, необходимого для приведения в движение ракеты, в то время как Оберт предложил жидкое горючее в плане реактивного движения и решил доныне нерешенные проблемы космических костюмов, космических прогулок и мельчайших деталей погрузки на корабль на межпланетные путешествия длинных дистанций. Они стали праотцами поля деятельности, которое станет известно как астронавтика – наука и технология космического полета – термин, нет надобности говорить, был изобретен писателем научной фантастики в 1927 году.

Работа этих троих пионеров стала теоретическим катализатором для ракетных сообществ, которые начали процветать повсеместно в мире в конце 1920-х и 1930-х, наполняя крошечные карманы лихорадочных энтузиастов, восхищенных этой странной наукой в Аргентине, Германии, Австрии, Соединенном Королевстве, России, Франции и Японии. В то время как эти сообщества считались в средствах массовой информации немногим более чем шутка, и находились под презрением академического общества, они уделяли активное внимание друг другу и тому, чего другие члены их отдаленных сообществ достигли.

Вечером 4 апреля, 1930, одна такая группа из одиннадцати захваченных идеей космоса мужчин и одной женщины впервые встретились в маленьком роскошном особняке Нью Йорка. Они амбициозно называли друг друга Американским Межпланетным Сообществом (АМС) и без стеснения позиционировали свои амбиции, чтобы провозгласить «заинтересованность и экспериментирование в направлении межпланетных экспедиций и путешествий». Они станут одними из немногих путеводных огней в эти сумрачные дни ракетных исследований, создающими контакт с другими интернациональными ракетными группами, и распространяющимися в общество великой влиятельности и авторитетности к 1960 году. Их начинания, однако, были в лучшем случае, скромными. Группа собралась вместе главным образом в силу того, что 9 из них были авторами научной фантастики, издателями, рерайтерами для нового научно-фантастического журнала Хьюго Гернсбэка Научные Удивительные Истории. Они включали таких личностей, как неуклюжий Эдвард Г. Пендрэй, репортер Нью Йорк Геральд Трибун, кто писал для Гернсбэка под псевдонимом; его жена Леатрис, национально признанный комментатор женских страниц; Уоррен Фицжеральд, Глава Сайенсиров – мультинационального клуба научной фантастики, основанного в Харлеме; и доктор Уильям Лемкин, химик и единственный Доктор Философии в группе. Сам Гернсбэк присоединился к сообществу, но не посещал собрания, предпочитая появляться лишь на минуту, чтобы обогатиться идеями для следующего издания своего журнала.

Сообщество обладало заразительным оптимизмом и наивностью. «Нашей надеждой было,» - вспоминал Пендрэй, - «что инженеры и ученые устремятся к нашему сервису, если мы привлечем их внимание к возможностям ракет в надлежащей манере.» Они не могли быть в большей степени иллюзии. Они искали членов общества через рекламные объявления в журналах научной фантастики и через свои собственные размноженные «Вестники Американского Межпланетного Сообщества», и привлекали юных энтузиастов, таких как Парсонс и Форман, которые присоединялись немедленно. Но они испытывали дефицит в денежных средствах и научной литературе, и не важно, насколько активно и усиленно они старались, они не могли заинтересовать большой мир в своей задаче. Самым обескураживающим из всего было то, что Роберт Годдард категорически отказался помогать им. Годдард недавно выиграл финансовую поддержку для своей секретной ракеты от увлеченной аэронавтикой Гугенгеймской семьи, и, находясь под таким покровительством, он не хотел быть побеспокоенным. Таким образом, единственный человек, кто обладал большими озарениями в возможностях космических путешествий, чем кто бы то ни было в мире, не стал делиться деталями своей работы с теми, кто наиболее всего хотели приблизить реализацию результатов этой работы.

В Германии нарождающиеся ракетчики имели большую удачу. Общество Космических Путешествий на Кораблях, или Вереин фюр Раумшиффарт (ВфР), было основано в 1927, и было немного более профессионально, нежели АМС, хотя в равной мере идеалистично. Общество приняло старт со странного членского состава инженеров и религиозных деятелей, заинтересованных в космических полетах, но их ранние слоганы, такие, как «Помогите создать космический корабль!» быстро вышли из употребления в этом сообществе, особенно среди занятых не по назначению инженерных группировок, все еще пребывающих в неустойчивости после опустошительных экономических шокирующих эффектов Первой Мировой Войны. Наиболее замечательно из всего, ВфР переманили Профессора Германа Оберта, чтобы тот стал их президентом.

Если кто-то и мог быть назван соперником, превзошедшим Годдарда в его ракетных искусствах, то это был Оберт. Зачарованный в равной мере рейнкарнацией и ракетоведением, в 1923 он создал целое движение публикацией своей докторской диссертации Ракета в Межпланетном Пространстве, которая демонстрировала через разработку математических доказательств, что ракета может быть построена, чтобы транспортировать человека далеко за пределы влияния гравитационного притяжения Земли.

Ко времени, когда АМС формировалось, ВфР уже владело ракетным полигоном в покинутом армейском гарнизоне, и их эксперименты велись хорошо. С такими будущими великими людьми в своих рядах, как 17-летний Вернер фон Браун (кто будет эпизодически развивать ракеты для Американской программы полета человека на Луну), ВфР было ведущим ракетным сообществом века.

Тем не менее, энтузиазм его юных членов, многие из которых еще были тинэйджерами, часто превосходил хорошую науку. Как Парсонс и Форман многие из них хотели увидеть свои ракеты в полете. Запуск совершался до того, как проекты правильно рассчитывались, часто приводя к хаосу. В 1931 письмо к Пендрэю из АМС от Вилли Лея, одного из основателей клуба и позже одного из самых известных ораторов Америки в сфере исследования космоса, повествовало о том, как ВфР «разрушило дом полиции» ракетой, которая сошла с маршрута и приземлилась на крышу местного полицейского участка. Это вызвало временный запрет на все эксперименты.

Охваченный любопытством узнать больше о германских экспериментах, о которых он вычитал в АМС-овском вестнике, Парсонс написал непосредственно Вернеру фон Брауну, рассказывая ему о своих собственных простейших экспериментах и спрашивая о большей информации по строению ракет. Третья жена Эдда Формана, Джин, вспоминала как Парсонс и Форман вместе звонили Брауну по телефону, вероятно на расходы дедушки Парсонса: «Оба мальчика много раз говорили с Брауном по телефону до того, как он приехал в Соединенные Штаты… Они были зачарованы фон Брауном, и он был зачарован ими, потому что они были одержимы одними и теми же темами.»

Члены ракетных сообществ на обоих берегах Атлантики были намерены извлечь информацию об экспериментах и продвижении через письма и телефонные звонки. С таким малым количеством людей, серьезно заинтересованных в этой науке, следовало делиться каждым крошечным фрагментом знания. Браун, который был всего лишь на два года старше Парсонса, и также являлся фанатом научной фантастики, делал все лучшее, чтобы ответить на страстные вопросы Парсонса, а также и сам задавал вопросы. Парсонс, однако, чувствовал себя все более разочарованным теми данными, что он получал в ответ; действительно, Форман подозревал, что его с Парсонсом просили открыть немногим более того, чего они достигли в своих экспериментах. Они разорвали свою переписку. Даже в этой стадии зарождения можно было почувствовать собственничество, которое они испытывали к своей работе.

События 1929 дали миру еще больше оснований смотреть свысока на томные мысли о путешествиях на Луну. Как мог кто-то думать о ракетах, когда Граф Зеппелин, 776-футовый пассажирский дирижабль, остановился в городе на заключительном этапе своего движения, совершив кругосветное путешествие вокруг земного шара за 21 день? 150000 людей толпами вышли на улицы, чтобы видеть его приземление, и в честь него был устроен огромный банкет. Среди присутствующих были глава кинозвезд, таких как Дуглас Фэйрбэнкс и Мэри Пикфорд, также как и губернатор штата, главный медиа магнат Уильям Рэндольф Херст. Это было «единственное самое блистательное событие для праздника» в истории Лос Анджелеса. Энтузиазм и оптимизм 1920-х были на своей вершине.

В Пасадене Уолтер Уайтсайд планировал свой собственный звездный час. Он хотел продать свой прекрасный дом на Апельсиновой Роще, вместе со всей его мебелью, чтобы построить новый на обрывистой западной части Арройо Сэко. Финансовая сторона этого строительства была результатом его успешных инвестиций в недвижимость. И этот новый дом был бы Райской Долиной Уолтера Уайтсайда. Он будет отстоять на полмили от извилистой Колорадской Мостовой Дороги, которая овивала Арройо и вела к городским шпилям церквей и деревьям вдали. Дедушка Парсонса хотел бы иметь активное влияние не только на Охотничий Клуб Долины, но и на всю территорию Пасадены.

Семья, традиционно, проводила каникулы на острове Святой Каталины, в 20 милях от побережья Лонг Бич, которое Уильям Ригли, соседский житель в Пасадене, превратил в курорт. Летом 1929, однако, семья основательно загрузилась для длительного путешествия вокруг Европы, в то время как строительство нового дома продолжалось. Это был единственный раз в жизни Парсонса, когда он путешествовал за границу. В то время как его бабушка с дедушкой занимались поисками украшений, чтобы наполнить ими свой новый особняк, а Рут Парсонс воспользовалась новейшей Парижской модой, которая сделала ее «наиболее прекрасно одетой женщиной» Пасадены, юный Парсонс часами стоял у закулисных дверей театров Монмартра, чтобы снять себе стриптизершу. Его растущая харизма и внушительные карманные деньги компенсировали его слабое владение иностранными языками. Семья вернулась, чтобы увидеть свой дом на 285 Северной Авеню Сан Рафаэля, триумфально располагающийся на краю ущелья. Они быстро наполнили его новыми европейскими сокровищами.

Но даже роскошная зелень Пасадены не могла полностью защитить ее самых богатых жителей от Уолл Стритского крушения, которое произошло осенью 1929. Южная Калифорния страдала от высочайшего уровня банкротства в стране, и хотя Уолтер Уайтсайд делал лучшее, что мог для сохранения своего стандарта жизни, в течение двух лет сопутствующие ему виды фортуны отхлынули. Лимузин, который каждый день забирал Джека из школы, исчез, и Рут Парсонс стала работать ассистенткой в магазине, вернувшись в ненавистный Лос Анджелес. Даже вид из окна дома был омрачен. Через 4 года после обвала, 79 впавших в отчаяние инвесторов бросились навстречу своей смерти с изящных изгибов Колорадской Мостовой Улицы. Она быстро стала известна как Мост Самоубийств.

Финансовый обвал также стал причиной понижения здоровья Уолтера. Получив свою Райскую Долину, он правил ею менее двух лет, до того как смерть призвала его в июле 1931. Это было великим потрясением для юного Парсонса. Его дед был ближайшим человеком, кто заменил ему отца. Позже, написав о его влиянии, он объяснил, что его дед был существенным в предотвращении «слишком полной самоидентификации» со своей матерью. Сейчас он вынужден был стать единственным мужчиной в доме.

Потому ли, что его неспособность к письму требовала особого внимания, или из-за проблем дисциплины, аналогичных тем, что стали причиной его изгнания из милитаристической школы, Парсонс покинул Высшую Школу Джона Мюира в 1931, как и Эд Форман. Форман бросил учебу полностью, начав череду повседневных работ, таких как плотник, шофер и почтальон. Но последний из видов фортун Уайтсайда ушел вместе с отправлением Парсонса в Университетскую Школу, частное учреждение для мальчиков в Пасадене. Хотя школа и занимала большой белый колониальный особняк, она была в постоянном банкротстве. В ней были записаны всего 30 учеников, когда прибыл Парсонс, и они состояли в основном, из сыновей богатых семей, изгнанных из других школ. Увлеченному любителю техники было позволено жить в хижине на школьных землях, где он с одержимостью разбирал и перестраивал старый мотор. Директором школы и ее владельцем был Рассел Ричардсон, страстный либерал, регулярно посещавщий собрания Американской Федерации Труда, так же как и лекции британского философа Бертрана Рассела на такие темы как «Обречена ли моногамия?» Ричардсон был ярым проповедником новых методов обучения. Давая интервью Лос Анджелес Таймз в 1929, Ричардсон превозносил бунтарский склад ума своих учеников: «Эти молодые люди являются обладателями неисчерпаемой энергии, которая осуществит великие свершения, будучи направлена в истинное русло… Их настроение неприятия чего бы то ни было на занятиях со слепой верой, их вопрошание обо всех ценностях, означает настолько близкий контакт с течениями жизни, насколько это может быть истинным в современности, и насколько это было проявлено в великих людях прошлого.» Для Ричардсона «личность учителя значит больше, чем методы, которыми он пользуется» и «лучший вид развития – это саморазвитие». Учебный процесс Ричардсона не был традиционным, но он совершенно подходил юному Парсонсу. В Университетской Школе он процветал. Он получил награду за литературное превосходство и стал одним из издателей школьной газеты Эль Университарио. Он проявлял величайший интерес к химии, особенно когда он видел, как знания химиков могут помочь ему разработать более мощное топливо для его ракет. Для этой темы он был в хороших руках: многие из школьных учителей прибыли из близлежащего Калифорнийского Института Технологий.

Там время жизни Парсонса было омрачено одним единственным неудачным инцидентом. Замдиректора школы и глава по дисциплинарной работе, Капитан Джон Майлз, был военным в отставке. Его способность держать самых неуправляемых учеников на прямом и узком пути развития через армейское фанфаронство и браваду главным образом полагалась на Директора Ричардсона, и многие ученики, включая Парсонса, питали к нему глубокое уважение. Он также был пустословным и хамовитым обладателем взрывного характера. Когда Ричардсон попытался заменить его другим, менее накладным армейским человеком, Майлз пришел в ярость, также как и многие ученики. Позиция Парсонса как школьного литературного издателя сделала его естественным избранным де факто оратором, выражающим недовольство учеников. В его странно сформулированном письме он озвучивал петицию к другим ученикам, которую им предлагалось подписать:

«Мы, следующие студенты Университетской Школы, хотим выразить нашу признательность Капитану Майлзу за его помощь и сотрудничество в течение прошедших двух лет. Мы выражаем ему искреннее пожелание, чтобы он всегда получал такое же честное обращение, какое мы получали от него.»

Под 17-ю подписями, представляющими старший выпускной класс Университетской Школы, он написал: «Составлено Дж. Парсонсом по требованию нескольких студентов». Парсонс представил это письмо директору как прямой вызов его авторитету. Письмо было не из тех, что воспринимаются легко. С таким малым количеством учеников, исключение даже одного из «юных гангстеров» (как миссис Ричардсон описывала их) было бы опустошительными условиями для школьных финансов. Но мятеж предстал в ином свете немногими днями позже, когда раскаивающийся Парсонс признался Ричардсону, что Капитан Майлз «принудил» его написать эту петицию. Вместо того, чтобы быть главой мятежа, он просто стал пешкой в чьей-то игре власти. В своем журнале миссис Ричардсон пишет о некоторых из подписавшихся как о «проблемных мальчиках… довольных собраться в банду. Другие с легкостью оказываются ведомыми этими хулиганами.» Парсонс избежал ярлыка «проблемного мальчика», но его тенденция быть легко ведомым неразборчивыми в средствах другими людьми оставит неизгладимый изъян в характере.

К 1930 депрессия была в своей крайней точке. Двенадцать миллионов людей были безработны в стране, населенной 123 миллионами, и средний класс был в опасности полного уничтожения. С 1929 на Апельсиновой Роще больше не строилось новых особняков, и сейчас гигантские усадьбы стонали под весом своего домашнего персонала. Горничные, дворецкие, повара, прачки, шоферы и японские садовники – все рассчитывали на истощающуюся удачу владельцев особняков. По мере того как деньги исчезали, медленный ручеек незанятых рабочих стал вытекать из Апельсиновой Рощи.

Парсонс, 18-летний юноша и единственный мужчина в семье из двух вдов, имел еще один школьный год впереди, но семейные финансы подтолкнули его к действию и за пределы Мира Мечты, которым он был захвачен большую часть своего детства. «Упадок семейного благоденствия развил твое чувство самостоятельности в критический период,» - писал он о себе в будущем. – «Контакт с реальностью в то время был существенным». Он нашел идеальную работу по совместительству в офисе Пороховой Компании Геркулес. Геркулес предлагал драгоценные сокровища информации об эксплозивах, и любопытство Парсонса было безграничным. Компания изготавливала нитрат аммония для добычи угля, нитроглицерин для взрывных земляных работ, желатин для погружения в шахты и аммиачный динамит для строительства дорог; это была сильная пороховая индустрия Калифорнии с самого расцвета ее горной деятельности, и все типы эксплозивов, от огненных капсул до пороховых бочек, были на виду и легкодоступны.

Изучая практические знания от других рабочих, Парсонс вскоре открыл для себя такие существенные понятия, как разница между высоко-взрывчатыми и низко-взрывчатыми веществами. Высоко-взрывчатые, такие, как нитроглицерин (базовый составляющий динамита, получаемый путем очистки натурального побочного продукта в мыловаренном процессе, глицерина, серной и азотной кислотой), распадаются на газы в миллионные доли секунды, примерно в тысячу раз быстрее, чем низко-взрывчатые, такие как черный и ружейный порох (традиционно изготовляемый из смеси нитрата калия, серы и древесного угля). В силу их быстрой и сильной детонации, высокие эксплозивы лучше подходят для взрывных работ, в то время как низкие эксплозивы хороши для использования в качестве двигательного топлива, метающего снаряды из стволов. Парсонс изучил, что изготовление хорошего двигательного топлива намного сложнее, чем изготовление хорошего высокого эксплозива, точно также как сложнее петь медленно или танцевать медленно, и он изучил, какое соотношение ингредиентов, какая величина гранул пороха, и плотность упаковки будет давать в результате наиболее мощный и наиболее надежный черный порох. Открытия Парсонса были крайне важными, принимая во внимание то, что ему надо будет создать лучшее топливо для своих ракет, и действительно, казалось, что он часто присваивает некоторые из эксплозивов компании для своего собственного частного использования. Поскольку он работал в компании в выходные дни и на школьных каникулах, его хобби постепенно стало профессией.

Когда он не работал в Компании Геркулес, и не был в школе, Парсонс продолжал свои эксперименты с Форманом. Их партнерская работа процветала. Парсонс создавал эскизы ракет и готовил топливо, в то время как Форман, чье мастерство механика росло день ото дня, строил внешний ракетный корпус, космическую оболочку ракеты. «Эд воплощал мысли Джека,» - вспоминала Элен Парсонс, - «он делал зримым то, что Джек говорил.» Их цели были такими возвышенными, как у любого из ракетных сообществ: они хотели создать ракету, которая сможет полететь на Луну. Эта амбиция часто уступала место их энтузиазму увидеть полет ракеты, в независимости от того, какой прогресс может быть достигнут этим. Задний двор Парсонса быстро покрылся шрамами и кратерами, как сама лунная поверхность, и двое молодых людей зачастую перебирались в пустыню или брели вниз, вглубь Арройо Сэко, чтобы совершать свои испытания.

Парсонс окончил Университетскую Школу летом 1933. В его ежегоднике он назвал свою тематическую песню «Ты, Хулиган, ты». В ближайшие месяцы после его окончания, он помогал своим матери и бабушке переехать в скромный новый дом на улице, что пролегала параллельно Апельсиновой Роще. Пышный застенчивый подросток, покинувший Апельсиновую Рощу четырьмя годами ранее, совершенно преобразился. Будучи ростом 6 футов и один дюйм, он был крепко сложен. Его коричневые волосы начали виться, и теперь он их держал коротко подстриженными. Он был привлекательным, с легким характером, и все более самостоятельным. Он все еще читал классическую литературу в больших объемах, и также начал писать свою собственную поэзию. Он часто декламировал свои любимые стихи зычным тоном, каждому, кто желал послушать. Роберт Рыпински, автомобильный дилер Пасадены, завязал крепкую дружбу с Парсонсом, когда он зашел, чтобы купить подержанный автомобиль.

«Я бы не назвал его мощной личностью, вы просто чувствуете, что есть что-то… Я читал о людях, которые горели могучим сияющим огнем. Джек был для меня из такого типа людей, за исключением того, что это был… мягкий лучезарный огонь, подобный сиянию драгоценного камня.»

Парсонс был записан в Пасаденский Средний Колледж осенью 1933, в надежде получить младшую степень в химии и физике, но он был вынужден бросить сразу после первого семестра. С тем, что семейное благосостояние Уайтсайдов было в опасности, он не мог позволить себе продолжать. Это было время, когда большинство молодых людей выходили на работу после старшей школы, или уходили из школы, чтобы работать по полному графику, как это сделал Форман. Но университетское образование было существенным, если Парсонс думал когда-то прогрессировать в сфере химии и эксплозивов. К счастью, однако, он впечатлил руководство Пороховой Компании Геркулес в Лос Анджелесе и, с помощью старого друга семьи, он получил работу на главном заводе компании по производству эксплозивов в Пиноле, на восточном побережье Залива Сан Франциско, в восьми часах на север от Пасадены. Это будет опасная, изнурительная работа, но она будет приносить Парсонсу значительную сумму в сто долларов в месяц: достаточно, если он будет бережлив, чтобы платить за университетское образование. Более того, он имел возможность видеть, могут ли близлежащие Университет Стэнфорда и Калифорнийский Университет в Бэркли оказаться заинтересованными в его искусствах.

Завод Геркулеса был обществом, отсоединенным от внешнего мира, и здания были выстроены в череде оврагов и лощин. Это было пустынное необитаемое место. «Ночью окружающий ландшафт смотрелся как сцены Ада,» - писал он в одном из своих многочисленных писем домой, - «мутный шлаковый расплав течет вниз, веерообразные языки пламени окрашивают небо.» Это был самый большой завод в Америке во время Первой Мировой Войны, производящий ТНТ, когда он выпускал более 7 миллионов фунтов в месяц, но такая работа не происходила без риска. В среднем, один рабочий умирал каждый год, обычно в опустошительных взрывах, которые эпизодически проносились через нитроглицеринные и динамитные цеха.

Регулярная работа была новым опытом для 18-летнего юноши. «Работа началась этим утром – тяжелая работа – толкание 4-тонной динамитной тележки, через акры и акры,» - писал он в письме домой. Но он был счастлив. «Я рад, что она тяжелая. Трудности должны быть преодолены – получится отличное железо.» Вскоре он хвастался своей способностью «бросать 100-фунтовые динамитные коробки весь день.» Существовали, однако, неприятные стороны эффектов этой работы. Проникая сквозь кожу, нитроглицерин расширяет кровеносные сосуды, вызывая тяжелые головные боли. Не прошло длительного времени до того как Парсонс пережил одну из них. «У меня была одна из тех треклятых нитроглицериновых головных болей,» - писал он в свой второй день на заводе, - «они утверждают, что она пройдет примерно через неделю.»

Парсонс принял коварную рабочую среду с чем-то в духе беззаботности. «Сегодня кто-то упал в желейный миксер, но благодаря Божьей милости и его крайней полнотелости, они выловили его наружу до того, как он мог быть сплющен в картридж и продан как динамитная палка.» Он казался невозмутимым даже когда предотвратил катастрофу, совершая действия по предотвращению автоматической цистерны высоко-эксплозивных веществ от перегрева: «Пробравшись сквозь облака дыма, я выключил машину и присел для нерушимого часа спокойствия, в то время как толпа горестно и мрачно возвращалась собирать куски.» Хотя Парсонс, возможно, увидел эту опасность занятной, его мать вскоре впала в неистовое отчаяние от беспокойства о работе ее сына, сподвигая его попытаться утешить ее настолько хорошо, насколько он мог, со смесью юмора и уверенности в себе. «Здесь никогда не происходит несчастных случаев, за исключением моментов, когда у кого-то под ногтями остается порох, и он зажигает спичку,» - писал он. – «Но это обычно оборачивается хорошей вещью – произведением раскопок, и это создает двухлетний овощной сад.»

Было очевидно, что Парсонс был из другого типа рабочих, по сравнению с теми, кто трудился на заводе, - «вкрутую-крутыми-но хорошими парнями». Вскоре его знание химии, его хорошие манеры и образцовое поведение привели его к тому, что он с легкостью игры в бридж заключил контракт с главным химиком и инспектором завода. Парсонс утверждал, что его предпочтения были результатом «тяжелой работы и полировки яблок старого персонала».

Хотя его будущее все еще было неопределенным. Предполагалось, что он может быть инспектором завода, но его амбиции были более высоки. «Я не хочу быть инспектором – я бы лучше делал работу, к которой всегда стремился – исследовать и изучать. Как я смогу достичь этого здесь?» Он постепенно разочаровался, работая по 16 часов в день. Его автомобиль оказался единственным средством избавления, и он часто уезжал вверх, на холмы, чтобы окинуть взглядом Залив Сан Франциско, где он любовался закатами и звездами, и томился по дому.

Парсонс был восхищен, когда его потенциал был признан близлежащим Стэнфордским Университетом, и ему было предложено место для изучения химии. Но его радость была недолговечна. Он нашел стоимость «выше, чем я сначала оценил». Деньги, которые он скопил от его работы на Геркулес, в действительности, не могли оплатить даже некоторое время его пребывания и обучения там, особенно принимая во внимание то, что следовало подумать также о его матери и бабушке. Он решил вернуться в Пасадену, где он мог копить деньги, оставаясь дома. «Прощай, Геркулес,» - писал он, - «но семь подвигов еще не завершены.»

Одно из преимуществ, которое Парсонс получил от Геркулеса, были почти энциклопедические знания о химикалиях, особенно об эксплозивах. У него было родство с химикалиями – то, что его друг, Роберт Рыпински, называл «этот гениальный путь чувствования… субстанция того, что продолжалось в химической реакции.» Теперь он читал книги по химии с такой страстью, с какой он читал растущее число научно-фантастических журналов, появлявшихся на рынке, и он развивал то, что научное сообщество позже обозначило как «глобальную» способность восприятия химической теории. Во время отсутствия Парсонса, Форман работал как подмастерье машинистов Геркулеса в Лос Анджелесе, создавая каркасы и ремонтируя оружейную механику. Двое теперь начали моделирование двигателей их ракет из метала, вместо прежних картонных и деревянных, и коррекцию недочетов этих ракет и топлива через испытания и промахи.

Тем не менее, казалось, они ударили кирпичную стену. Оценивая разные мощности и слабости видов топлива Парсонса, им нужно было измерить реактивную силу ракет, но у них не было снаряжения или математических ресурсов, чтобы сделать это. Они были любителями, просто «техниками в пороховом бизнесе». Парсонс признавался своему другу Рыпински, что они «выбрались из своей глубины», и им нужен был кто-то «кто может сделать для них некоторые расчеты».

Парсонс и Форман осознавали, что ракета была куда более сложная машина, чем любой из них мог полагать поначалу. В своей простейшей форме ракета напоминает двигатель внутреннего сгорания – двигатель, приводимый в движение взрывом газов в цилиндре. Блок сгорания в ракете, называемый двигателем, или, как Парсонс назовет его, мотор, - это обычно металлический цилиндр, отдельный от корпуса, окружающего его. Он наполнен топливом, например, углем или газолином, и окисляющим агентом, как нитрат калия или жидкий кислород, который дает топливу кислород для возгорания. (В отличии от реактивных двигателей, которые сжигают кислород из атмосферы, ракета несет внутри свой кислород, делающий ее способной путешествовать за пределы атмосферы.) Когда топливо возгорается, образуется большое количество горячих газов, расширяющихся до того момента, когда они вырываются из задней части ракеты, производя импульс. Все, что замедляет выхлоп, замедляет ракету, поэтому к ракетному двигателю прикрепляется реактивное сопло, чтобы направить выхлоп наружу, настолько эффективно, насколько это возможно. В отличии от двигателя внутреннего сгорания, горячий газ не действует на движущиеся части. Как было показано ранее, свойство раскаленного газа – это, действительно, чистейшее выражение третьего закона движения Ньютона. В случае ракеты действием является устремленный в обратном направлении поток газа, а реакцией (противодействием) – движение ракеты вперед. Таким образом, движение ракеты не зависти ни от чего за пределами мотора. Ракета продвигается вперед не потому, что ее выхлоп отталкивается от воздуха. По факту, на самом деле, ракета лучше действует в вакууме, поскольку там нет воздуха, препятствующего выхлопу.

В то время как принцип реакции ракеты прост, его применение – напротив. Это не просто горн, в который элементы брошены и зажжены. Его успех зависит от понимания вариаций в природе топлива – скорость и мощность, на которой оно сгорает, способность ракетного мотора выдерживать степени давления внутри него, и сверх того – от дизайна мотора. Чтобы сделать ракету, которая будет летать, где пожелаешь, и на какой угодно скорости, нужны твердые и глубокие знания в математике, химии и инженерии.

Что Форман и Парсонс хотели сверх всего, так это шанс выстроить ракету, напоминающую самую недавнюю работу Американского Межпланетного Сообщества и ВфР. АМС на настоящий момент насчитывало более 100 членов. Некоторые из них были инженерами, которые присоединялись к исследованиям из энтузиазма, некоторые члены подписались из глубокого отчаяния, вызванного крушением экономики. «Это прескверная планета,» - вспоминал один из членов, - «и ракета была единственным путем ее покинуть.»

Германсу удалось запустить ракету на 640 м в воздух в 1931, и он поделился ее характеристиками с АМС. АМС использовало их, чтобы смастерить первый успех сообщества. Парсонс и Форман читали с завистью о конструировании АМС-овской экспериментальной ракеты №2. Смоделированная из миксера для коктейлей, ненужных алюминиевых кофейных банок, арматурных устройств, извлеченных из старой кухонной плиты и стабилизаторов из пробкового дерева, она впечатляюще возвышалась на 7 футов, с двумя тонкими алюминиевыми топливными баками, содержащими топливо (газолин) и окислитель (жидкий кислород) по бокам от нее. Газолин и кислород должны были непрерывно поступать из баков в двигатель, и там быть воспламененными, запуская ракету в небо. На пляже Марин Парка, Стэйтен Айленд, 14 мая 1933, ракета была запущена – но не без некоторой драмы. «Вестник» объяснял, что ракетная система возгорания пропустила момент подачи искры. Один из членов АМС запрыгнул на защитные мешки с песком и зажег ракету вручную при помощи бензинного факела. До того, как он мог вернуться в безопасное место, ракета возгорелась, поглощая его в пламя, затем выстреливая примерно на 76 метров в воздух, до того как ее кислородный бак взорвался. Парсонс и Форман были ужасно взволнованы этой трагедией, но тем не менее, это представлялось им логически последующим шагом.

В своем отчете об этом запуске АМС провозглашали свою веру в то, что будущее ракетного дела находится в сфере жидкого топлива. Резон для этого простой: если вы хотите предотвратить мотор жидко-топливной ракеты от возгорания, все, что вам нужно сделать – это остановить насосы, которые подают топливо внутрь. Чтобы проконтролировать скорость жидко-топливной ракеты, вам нужно всего лишь отрегулировать интенсивность, на которой топливо и окислитель подаются в мотор. Твердо-топливные ракеты, напротив, не могут быть остановлены, будучи запущены, и их скорость также не может быть контролируема при стартовом возгорании. Жидкие виды топлива также более мощные, чем твердые. Но где Парсонс и Форман должны были получить на руки жидкий кислород, топливные инжекторы и, что более важно, математические значения, которые помогли бы им рассчитать действующие силы внутри ракетного мотора? Это не возможно было похитить у пороховых компаний. Казалось, они не могли предпринять следующий шаг сами по себе. К счастью, Пасадена по своей природной щедрости, могла предоставить именно такую помощь, которая им была нужна.

 

телема, агиография

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"