Перевод

Глава 3. Эрудиция

Странный Ангел Джек Парсонс

Джордж Пендл

Странный Ангел Джек Парсонс

Глава 3

Эрудиция

Недостаточная мера обучения – опасная вещь

Александр Поуп, Эссе о Критицизме.

В 1941 году в рассказе Роберта Хайнлайна, автора научной фантастики, «Вселенная», развивается сюжет о космическом корабле, достаточно большом, чтобы содержать и снабжать всем необходимым целые семьи, сошедшем со своего маршрута и потерявшем направление. Поколения миновали с запуска этого космического корабля, и пребывающие во тьме невежества потомки изначальной команды пришли к верованию в то, что этот корабль – вселенная, и что любые представления о путешествии должны пониматься в исключительно религиозном смысле. Те, кто назывались учеными, по факту стали священниками. Когда открытый умом и сердцем главный герой рассказа обнаруживает главную комнату управления корабля и видит звезды за ее пределами, он преисполняется псевдо-религиозного экстаза. Духовные и технологические откровения стали одним, и в манере обращения Павла по дороге в Дамаск, герой испытывает величественный восторг.

История Хайнлайна характерна для тех лет, в которые она была написана. Наука никогда не захватывала так сильно воображение мира, как в первой половине 20 века. Это было во многом благодаря работе одного человека: Альберта Эйнштейна. Эйнштейн стал самым прославленным ученым мира после своей Общей Теории Относительности, которая предсказала феномен искажения лучей гравитационным полем больших масс, и была подкреплена доказательствами Британского астронома Артура Эддингтона, наблюдавшего солнечные затмения в 1919 году. ТЕОРИЯ ЭЙНШТЕЙНА ПРАЗДНУЕТ ТРИУМФ – читали в Лондонском Таймз; ПРОСТРАНСТВО ИЗОГНУТО – оживленно сообщал Нью Йорк Таймз; и Эйнштейн оказался захвачен светом мирового прожектора, как предвестник и выдающийся поборник нового века науки.

Это был век, в котором все больше и больше освещалась новая вселенная. Германский и Австрийский физики Вернер Хейзенберг и Эрвин Шродингер в 1926 году изложили теоретические основания новой квантовой механики. И хотя их идеи нарушали классические понятия причинности, - предположение о том, что один объект не может воздействовать на другой без привлечения посредствующих агентов, соединяющих два объекта в пространстве, – они успешно предсказали поведение атомных частиц. В медицине британский химик Александр Флеминг недавно создал первый антибиотик, когда он открыл, что пенициллин может победить бактерии. Американцы в особенности были в центре деятельности научных открытий. В знаменитых «Великих Дебатах» в 1920, астроном Харлоу Шепли, убедил своих коллег, что вселенная, по меньшей мере, в 10 раз больше, нежели это предполагалось ранее. Физик Карл Дженски открыл радио волны, эманирующие из Млечного Пути, таким образом, открывая путь к радиоастрономии – изучению вселенной через радиоволны – в то время как инженер-электрик Ванневар Буш и двое сотрудников Массачусетского Института Технологий создали в «дифференциальном анализаторе» первый современный аналог компьютера.

В Пасадене, в Калифорнийском Институте Технологий, глубокое почтение к ученым представлялось особенно сильным. Комнаты из белого терракота и подземные лаборатории, казалось, сдерживали обещание технических откровений, и институтские галерейные газоны, и Романские обители возрождения излучали «почти религиозную преданность науке и священному братству ученых.

Странное сочетание гениев проходило через институт в 1930-е. Эдвин Хаббл, бывший боксер шести футов и пяти дюймов ростом, ставший астрономом, смотрел в космос дальше, чем кто бы то ни было до него, с его ста-дюймовым телескопом с вершины горы Маунт Уилсон. Когда он не всматривался в телескоп, он проводил время вместе с Голливудской компанией, обедая с актером Чарли Чаплином, писателем Олдосом Хаксли, или композитором Игорем Стравинским. Нобелевский Лауреат – обаятельный генетик и строгий атеист Томас Хант Морган развивал хромосомную теорию наследственности, наблюдая личинку мутировавшей дрозофилы (фруктовой мошки) через лупу ювелира. Его офис, известный как «комната мух», была сильно замусорена, в основном потому, что Морган имел привычку расплющивать мошек на своем столе сразу, как он заканчивал изучать их. На верхнем этаже здания аэронавтики, единственной локации в университетском городке, где было адекватное электроснабжение, чтобы наполнить мощностью его комнату магнитных облаков, Калтехский доморощенный нобелевский призер Карл Андерсон занимался открытием существования позитрона – первого эмпирического доказательства антиматерии. Выдающийся теоретик и президент Математической Ассоциации Америки, Эрик Темпл Белл, возглавлял отдел математики. В юности он был животноводом и разводчиком мулов, и хотя в течение дня он специализировался на теории чисел, вечера он проводил в написании научной фантастики и детективных историй под псевдонимом Джона Тэйна.

Более юное поколение ученых также занимало свои позиции в Калтехе. Линус Полинг, полноценный профессор в свои 30 лет, потрясал отдел химии своими революционными материалами о квантовой механике химических соединений – пути, которым атомы связываются, формируя молекулы, в то время как застенчивый Чарльз Рихтер работал над шкалой землетрясений, которая навсегда будет связана с его именем. Богемный физик, Дж. Роберт Оппенхеймер, мастер санскрита, средневековой французской поэзии, и сотни других различных предметов все успевал и в Калтехе, и в Университете Калифорнии в Беркли, культивируя свой мифический имидж как поэт протонов. И плюс, там бывали гостящие профессора. Нильс Бор, Макс Борн и Вернер Хейзенберг, святое триединство квантовой механики, все приходили на лекции.

Калтехские студенты были получателями этого насыщения мозга. Но студенты были известны как за их практические шутки, так и за их интеллект. Модель Т Форда материализовалась на крыше Калтехского здания администрации однажды ночью и потом, после того, как авторитеты пытались разработать план по устранению ее оттуда, мистически исчезла неделей позже. Двери в классные комнаты могли оказаться забаррикадированы кирпичами, и спальни были неизменно освобождены от всей мебели и снова собраны снаружи во дворах. Когда один Калтехский профессор попытался установить для студентов дресс-код из строгих жакетов и галстуков для вечерних трапез, студенты всей толпой появились в жакетах и галстуках, но без штанов. Прогуливаясь по студенческому городку, сжимая в руках линейки из предметного стекла, все студенты-мужчины держались в очень самоуверенной манере, «глубоко убежденные, что Калтех – это величайший и самый требовательный колледж в мире, и что они, его выпускники, должно быть, самые интеллектуальные студенты.»

Калтех стал научными Афинами среди апельсиновых рощ. Наиболее замечательной была скорость, с которой он заслужил этот статус. Местный житель, подобный Парсонсу, мог наблюдать, как институт трансформировался из технического колледжа маленького городка во всемирно известный институт. Калтех был создан миссионерской страстью Джорджа Эллери Хейла, профессора астрофизики и неутомимого организатора фондов, кто в 1903 году имел опыт преображения жизни на Маунт Уилсон, созерцая город Пасадену. Хейл вырос в богатой чикагской семье, часто посещая местную обсерваторию и вдохновенно читая классику, о которой позже он будет утверждать, что она «в высшей мере помогла пробудить и взрастить его воображение и подготовить его к научным исследованиям». Хейл верил, что астрономия – это дисциплина, родственная теологии и философии. Гений механики, он был преисполненным энтузиазма строителем телескопов, и на момент прибытия в Пасадену в возрасте 45 лет, имел среди своих изобретений спектрогелиограф – инструмент фотографирования феноменов в атмосфере солнца. Лежа на вершине Маунт Уилсон, Хейл почувствовал убежденность, что это место будет совершенным для новой обсерватории, той, которая навсегда изменит восприятие вселенной человеком. Как и другие новоприбывшие в Калифорнию, Хейл был намерен претворить свои фантазии в реальность. К 1908 году он призвал, словно чародейской силой, финансирование и построил 60-дюймовый рефлекторный телескоп на том самом месте, на котором он лежал. В рефлекторном телескопе большое вогнутое зеркало служит вместо линз, собирая и фокусируя свет галактики на своей покрытой серебром поверхности. Чем больше зеркало, тем больше может видеть перископ. Зеркало телескопа Хейла было 8-дюймов толщиной и весило где-то в районе тонны, делая этот телескоп самым большим в мире. Со своими 150 тоннами стали, которые составили его замысловатую установку, он был поднят на вершину горы людьми и мулами, задача, которая заняла больше года. Прямо под телескопом Хейл выстроил горный приют для астрономов, достаточно выносливых, чтобы совершить девятимильный поход по извилистой пыльной тропе на вершину в милю высотой. Известное как «Монастырь», здание было украшено мистическими египетскими символами. В ночь открытия объекта, Хейл вместе со своими коллегами астрономами посвятили здание в действие псевдомонашескими ритуалами. Женщинам не позволено было войти.

Все эти церемонии и правила говорили об интересе Хейла к мифическим аспектам астрономии. Древнейшая из наук, астрономия одарила Хейла связью через время и историю с античными школами Месопотамии, Вавилона и Греции. Действительно, Хейл часто говорил о себе, как о «служителе солнца», и его псевдо-религиозная миссия, в дополнение к его науке, была хорошо известна. Нью Йорк Таймз называли его «Священником Солнца» и «Зороастром нашего времени». Точно так же, как миссия Парсонса, посвященная звездам, во многих смыслах символизировала глубокое и страстное устремление к самореализации и духовному озарению, так и Хейл был бесконечно зачарован связями астрономии с античным миром, в котором солнце было богом.

Даже хотя 60-дюймовый телескоп еще пребывал в процессе завершения установки, Хейл уже начал думать о более крупных и сильных телескопах. В тот самый день, когда 60-дюймовое зеркало было установлено на свое место на Маунт Уилсон, 100-дюймовый стеклянный диск прибыл в Пасадену для шлифовки и полировки, процесса, который займет примерно 9 лет.

Когда он был, в результате, завершен в 1917 году, этот новый телескоп стал самым сильным в мире, собирая в 160000 раз больше света, чем глаз, и увеличивая размер обозреваемой вселенной на 300%. Его мощность была такова, что он мог уловить свет свечи, горящей на расстоянии 5000 миль.

Но одним лишь строительством телескопов Хейл не был доволен. С того времени, как он прибыл в Пасадену в 1903, он планировал действовать в великих масштабах: он желал совместить несравненные исследовательские возможности своей обсерватории со школой науки и технологии на уровне нации. В Пасадене, конечно, не было такой школы, и он, с характерной для него живостью, решил создать ее с самых азов. «В таких условиях, и с преимуществами, которые предлагает климат, при непосредственном соседстве гор, где может быть развита энергия воды, и установлены экспериментальные линии электропередач, кто может отрицать, что здесь будет место для технической школы высшего класса?» Это должен был быть MIT (Most Improved Team – Наиболее Развитая Команда) Запада, и он должен был основываться на малоизвестном Фрупском Политехническом Институте.

Фруп был маленькой инженерной школой, основанной в 1891, которой недоставало академических рекомендаций, и в которой училась лишь горстка студентов. Для Хейла это был чистый холст. Он был счастлив обнаружить, что одним из попечителей школы был Артур Флеминг, рожденный в Канаде лесной магнат, кто взял беспомощную Фрупскую школу под свое филантропическое крыло, покрывая школьные ежегодные затраты из собственного кармана более чем от случая к случаю. В 1915 Хейл убедил Флеминга, что Фруп должен быть полностью реконструирован, начиная с покупки площадки для нового школьного городка. Флеминг немедленно купил 22 акра земли за 50000 долларов. Тогда Хейл начал прилагать усилия для привлечения самых ярких и самых лучших в этот рождающийся колледж. Через письма и встречи на вечерних трапезах, через представителей или персонально, Хейл льстил и тешил самолюбие величайших ученых времени. Когда его социальная прозорливость подводила его, он просто подкупал их технической оснащенностью и несравненными исследовательскими возможностями, предоставленными Флемингом. Он был неутомим в своем энтузиазме и настойчивости, пока не доводил своих жертв до истощения и капитуляции. «Он самый неутомимый зануда на всем американском континенте,» - признавалась одна жертва его жене, - «его одерживают больше вещей, чем я смогу рассказать тебе за час.»

Работа брала свою дань с Хейла. Он страдал от ряда нервных нарушений, вместе с тем, как он носился по стране, добиваясь поддержки. Однако, благодаря мягкому климату Пасадены, превосходной обсерватории на Маунт Уилсон, обещанию крушения от переполненности Университетов Восточного Берега Лиг Иви, и кажущимся бездонными карманам Флеминга, прихода ученых не пришлось долго ждать. Первыми и самыми выдающимися среди тех, кого он нанял, были Артур Нойес, самый выдающийся химик в соединенных штатах, и Роберт Милликан, признанный в масштабах нации за свою работу о космических лучах и Нобелевский Лауреат 1923 года. Сразу, как только эти двое тоже начали поиск подходящего блистательного персонала, Фруп был переименован в Калтех в 1920 году, приветствуя больше и больше великих в своих уединенных белых зданиях.

Возможно, Хейл начал процесс, но основная часть инвестиций для накопления этого широкого набора талантов принадлежит Милликану, кто быстро стал дожем института. Альберт Эйнштейн заметил, что как председатель калтехского исполнительного комитета, Милликан руководил своим факультетом как бог. Никогда не стремясь снискать популярность, Милликан стал любимой судьбой студенческого сообщества. Под огромным фрагментом религиозного граффити, которое гласило: «Иисус спасает», один шутник написал: «… но набирает баллы Милликан». Тем не менее, в 1930 он совершил один из величайших переворотов в его длинной и блистательной карьере, соблазнив ведущего гения 20 века стать приглашенным научным сотрудником университета.

Как глава семьи в новой научной расе, Альберт Эйнштейн занимал финальное, венчающее место на Калтехской доске почета. Одна из причин, по которым Эйнштейн переехал на Запад, были теплые зимы, подобно другим иммигрантам, толпами наводняющими Калифорнию каждую неделю. Но что более важно, он был заинтересован в новостях, которые видел калтехский Эдвин Хаббл через телескоп на Маунт Уилсон, далекие галактики, уносящиеся от Земли со скоростью света. Это было доказательством того, что вселенная расширяется, и наблюдением, что прямо опровергало картину вселенной Эйнштейна как неподвижной и постоянной сферы. Заинтригованные, он и его жена отправились на запад, чтобы увидеть эти данные воочию. Таким образом, в течение трех зим в ранние 1930-е, Эйнштейна можно было увидеть счастливо разъезжающим на своем велосипеде по университетскому городку Калтеха. Присоединение этой последней и ярчайшей звезды к всевозрастающее сиятельному созвездию великих ученых Пасадены означало, что будущее Калтеха обеспечено.

В 1935, двадцатилетний Джек Парсонс и двадцатидвухлетний Эд Форман забрели на эту территорию научной блистательности. Они были привлечены в Калтех газетной статьей, которая появилась в Лос Анджелес Таймз 28 марта 1935 года. Среди заголовков, рассказывающих о гигантском пылевом шторме, распростершимся над Нью Мехико и Техасом и о зловещей анти-литовской демонстрации в Германии, один заголовок, казалось, обращался к ним напрямую: «Создан план ракеты, летящей со скоростью 1200 миль в час». Выпускник факультета аэронавтики (наука, изучающая движение в воздухе), Уильям Боллэй, представил в Калтех материалы недавней работы члена любительского Австралийского Сообщества Ракетных Технологий, Эугена Сангера. Сангер, который вел большую часть своей работы вдали от научного истеблишмента и совершенно без внешнего спонсирования, говорил в сильных оптимистичных терминах о возможностях ракет, используемых в воздушных силах. На какую тему газеты были наиболее взволнованы, так это упоминание максимальных скоростей и выход за пределы стратосферы.

Самый быстрый пропеллерный воздушный корабль, способный долететь до этой точки, имел скорость 440 миль в час. Для Парсонса, в настоящий момент замкнутого в безнадежной ситуации своих собственных экспериментов, теоретические разработки Боллэя пришли как знак с научных небес. Парсонс ни коим образом не был зачарован репутацией Калтеха. И к тому же, он обучался у студентов-выпускников во время пребывания в близлежащей Университетской Школе. Для них, живущих в маленьком городе Пасадены, Калтех воспринимался и в качестве общественного института, и в качестве городской библиотеки. Таким образом, в тот самый день, когда они прочитали об этой лекции, Парсонс и Форман широким шагом отправились в Калтехский городок, чтобы найти Боллэя.

Когда они, наконец, нашли его рабочий кабинет, они обнаружили, что Боллэй занят исследованием темы, не имеющей отношения к ракетам, и не располагает временем, чтобы помочь им в их запросах. Но в силу ли их искренности и пыла, или их заметного и редкого размаха знаний по этому предмету, он не упустил их из своих рук. Вместо этого он направил их к студенту-выпускнику по имени Фрэнк Малина, кто в равной мере упоминал Боллэю о своем собственном интересе к ракетам. Это должна была быть самая сказочная встреча в профессиональной жизни Парсонса.

Фрэнк Малина был двадцатидвухлетним стройным мужчиной с мягкой манерой речи, серьезным и интеллигентным. Он присутствовал на лекции Боллэя днем раньше, и она взволновала его так же, как и Парсонса. Малина родился в Брэнхэме, Техасе, и был сыном чешских иммигрантов. Оба его родителя были профессиональными музыкантами, и Малина вскоре эволюционировал в талантливого пианиста и трубача. Когда ему было семь лет, семья Малины вернулась в Чехословакию, и он стал проявлять всевозрастающий интерес к воздушным шарам и летательным аппаратам, быстро устремляя свое развитие внимания к ракетам после прочтения С Земли на Луну Жюля Верна (несомненно, изначальный текст-предшественник ракетного дела). Когда он вернулся в Техас пятью годами позже, Малина решил, что он поступится музыкальной карьерой, которую родители ожидали от него, и вместо этого станет инженером. В возрасте 17 лет он поступил в Техасский Механико-Сельскохозяйственный Колледж изучать техническую инженерию, и в то время, как он все еще играл музыку, чтобы оплатить свои расходы, в процессе этого становясь колледжским горнистом, открытый космос был темой, постоянно занимавшей его ум. В свой последний год в колледже, он написал эссе о межпланетном космическом полете, наполненное глубокомысленными рассуждениями космического энтузиаста.

«Сейчас, когда человек освоил воздушные путешествия, его воображение устремилось к межпланетным путешествиям. Многие ведущие ученые сегодняшнего дня говорят, что путешествие через космическое пространство на Луну или Марс невозможно. Другие говорят: «Что человек способен представить, то он может и сделать.»

Текст был проникнут духом устремления человека, с верой в научные возможности достижения лучшего человечества. Это была характеристика научного подхода Малины – гуманистического и уравновешенного.

Когда Парсонс и Форман приблизились к нему, его чувства к ракетному делу были приослаблены более прозаической академической работой. Но он распознал возможность в их запросе. Действуя на инвестиции Фонда Продвижения Аэронавтики Даниэля Гуггенхейма, Калтех получил грант на постройку в городке лаборатории аэронавтики. Известная как Гуггенгеймская Лаборатория Аэронавтики в Калифорнийском Институте Технологий (GALCIT), она имела ветровой туннель, в котором работал Малина. Туннель, 10-и футов в диаметре, лежал в центре здания GALCIT. Офисы, лаборатории и классные комнаты были расположены в туннеле хаотично, как если бы он был магнитом, к которому кабинеты притягивались с непреодолимой силой. Причиной такого притяжения была способность туннеля генерировать ветер, скоростью до 200 миль в час, в движении которого могли быть протестированы новые модели воздушных аппаратов для поднятия, протягивания и удержания в балансе. Все авиационные компании Западного Берега использовали его, как делали и многие другие из дальнего зарубежья, каждый платил по 200 долларов в час за привилегию. Поскольку она использовалась для собственных исследовательских проектов ГАЛСИТа, туннель всегда был занят. Для Малины долгие часы наблюдения моделей в туннеле только демонстрировали ограничения пропеллерных аэропланов. В то время как занятость в туннеле имела свои выгоды – в жаркие дни он мог лежать на спине и курить сигареты, поскольку прохладный бриз, играя, проносился над ним, его заработная плата, которая состояла из пустяковых 25 центов за час, усиливала его разочарование в связи с другими несовершенствами его работы.

Разделяемая мечта может воссоединить даже самые несопоставимые характеры. Когда Парсонс и Малина встретились, их энтузиазм к ракетному делу и космическим путешествиям связал их, словно масонским рукопожатием. Они также разделяли интеллектуальную близость. Малина, талантливый музыкант и артист, и хорошо начитанный Парсонс, вскоре нашли, что они разделяли также и многие другие интересы. Оба они были заинтересованы в классической музыке и политике, и, в силу своих специальных путешествий в Европу, были обеспокоены появлением там фашизма. У них даже день рождения был в один день. Что касается различия в их научном образовании, то суть была не в этом: ракетное дело даже не было признано ни в одном формальном научном курсе. Тема академических дипломов никогда не обсуждалась. «Мне кажется, что он, максимум, закончил высшую школу, - вспоминал Малина. – Когда я встретил его, у него уже было определенное количество опыта в производстве взрывчатых веществ… но я думаю, что было выдающимся насчет него, так это то, что его взгляд не был зафиксирован на том, каким путем пойти…У него было очень гибкое отношение к миру.» С Форманом они создали взаимодополняющий триумвират: Парсонс действовал как химик, Малина – как математик, а Форман – как инженер. Все были осведомлены о мученичестве Роберта Годдарда от рук истеблишмента, и о других презрительных насмешках, которым подвергалось ракетное дело со стороны Американской академической элиты. Окруженные величайшими научными умами времени, Парсонс, Форман и Малина, должно быть, чувствовали себя в противоположность этому, как если бы они попали в окружение орды варваров.

Однако, если их изучение ракетного дела должно было распространиться за пределы шутливых бесед энтузиастов, нужны были благословения Калтеха. Здесь была драгоценная сокровищница химикалий, инструментов и инженерских тайных знаний. Если бы они могли убедить университетских авторитетов разрешить им использовать возможности, и возможно, также и дать им некоторое спонсирование, их работа – изучение, создание и запуск ракет – могла начаться всерьез.

По мере того, как они начинали собирать рекомендации, трое осознали необходимость избегать возможности быть запятнанными ярлыком «лунная ракета», который столь жестоко измучил Годдарда. Даже Американское Межпланетное Сообщество низошло до насмешек, что разговоры о космических путешествиях стали причиной и в результате изменили его имя на более скромное Американское Ракетное Сообщество (АРС). В страстном созерцании звезд, они были первыми, кто должен был опустить взгляд.

Парсонс и Форман обратились с умеренными описаниями своих целей к авторитетам Калтеха: «Дизайн высотной зондирующей ракеты, приводимой в движение как твердым, так и жидким топливом ракетного двигателя.» Их предложение не звучало экстравагантно. Они планировали построить исследовательскую ракету, которая могла бы нести метеорологические инструменты или камеру в ионосферу, на 25 миль вверх, и потом возвращаться на землю на парашюте, с информацией об атмосфере. Факт, что она будет способна путешествовать дальше, чем воздушные шары, мог даже соблазнить метеорологический департамент Калтеха принять в ней финансовое участие. Но все они знали, что неизвестная ракетная технология даже больше приблизилась к достижению таких высот. Было очень много теоретизирования на тему возможности существования ракетопланов, скоростью 1200 миль в час, но никакие действительные эксперименты, даже среди ВфР не достигли этих целей. Но были и успехи: в ранних 1930-х ВфР удалось запустить одну из их ракет и заставить ее взлететь на высоту 1 км. Хотя покрытые секретностью, русские ракетные сообщества также достигли высот в несколько сотен метров. Британское Межпланетное Сообщество не было таким успешным. Акт по Эксплозивам 1875 года запрещал им совершать любые действительные эксперименты со взрывчатыми веществами. Однако, в Соединенных Штатах благоприятные возможности были не многим более многообещающими. Великому Роберту Годдарду удалось заставить взлететь свои жидко-топливные ракеты только на высоту 90 футов до своего изгнания.

Малина, предпочитающий установить теорию до экспериментирования, предложил, чтобы трое сделали даже менее претенциозное предложение. Невозможно было представить фактора, являющегося для серьезной науки большим источником раздражения, чем сенсационность. Он предложил программу из двух частей: теоретические исследования термодинамики и демонстрацию полета ракеты, потом создание рабочего ракетного мотора (отделение, в котором воспламеняется топливо). Малина настаивал на том, что они не должны начинать свой проект созданием целой ракеты, как этого хотел Парсонс, вместе с космической оболочкой, башней запуска, парашютом и тому подобным. Малина также считал, что должны иметь место только статические испытания. В них ракетный мотор вращается на подставке. С выхлопным соплом, направленным в небо, тяга может быть измерена путем давления мотора на манометры. Ракета не будет много двигаться, но она легко может быть протестирована. До того, как трое полностью объяснили Калтеху и самим себе нюансы действия ракеты, Малина сказал, что расширение их начального плана должно быть «серией теоретических учений, которые находят решение термодинамических проблем принципов реакции и соответствуют требованиям демонстрации полета звуковой ракеты.» Это было возвращением к основам для них всех.

Парсонс и Форман были в шоке от строгости плана Малины. Они хотели продолжать свои собственные эксперименты в Калтехе, не начинать целый проект снова. Сама идея статических испытаний, казалось, была в противоречии с работой, которую они совершали последние 8 лет своей жизни; чертов мотор даже не указывал в правильном направлении! Пристрастие к ракетным взлетам и последующее побуждение построить большую и лучшую ракету были широко распространены среди ранних ракетных энтузиастов. Провести месяцы, возможно, годы, конструируя ракетный мотор, который даже не собирается подняться с земли, было равнозначным тому, чтобы предложить молоко и печенье торговцу наркотиками.

Аргументы вспыхивали, как языки пламени, Парсонс и Форман пригрозили оставить проект, и только что зародившаяся группа балансировала на грани распада. Но они были нужны друг другу. Малина был связью Парсонса с Калтехом и научной респектабельностью, не упоминая широкие ресурсы института; Парсонс же, в свою очередь, был связью Малины с масштабной и пространной историей ракетных экспериментов и кладовой ценных опытов из первых рук конструирования и испытания ракет. Каждый служил оттеняющим партнером для другого: Малина, пытающийся умиротворить Парсонса и ознакомить его с базовым научным методом, Парсонс, подстегивающий Малину на эксперименты, эксперименты, эксперименты. Дискуссия на тему ракетного предложения предвосхищала и созидательные и разрушительные моменты, напряжение, которое будет характеризовать взаимоотношения этих мужчин и в будущем – Парсонс и Форман, импульсивные, пылкие экспериментаторы, и напротив, Малина, осторожный теоретик.

В результате, Парсонс и Форман крайне неохотно понизили уровень своего проекта до конструирования «рабочего мотора с разумным удельным импульсом» («удельный импульс» был мерой эффективности двигателя в обеспечении тяги ракетного корабля). Возможно, ему не доставало эксплозивного подкрепления на запуск ракеты, но этот новый проект, ни в коей мере, не был простым. Чтобы создать работающий ракетный мотор, они должны были всецело понимать каждую его часть. Корректный размер отдела сгорания должен быть уточнен: больший размер позволяет сжигать большее количество топлива, сделать ракету мощнее, но также и тяжелее, в то время как меньший отдел мог быть легче – но мог ли он произвести достаточный импульс, чтобы поднять себя? Лучшая топливная смесь – твердая или жидкая – должна быть избрана; жидкие виды топлива были мощнее, но опасней, в то время как твердые – производили меньший импульс, но были надежней. Группа пробиралась вперед на широкую неисследованную территорию. Малина руководил математической частью, используя формулы, чтобы определить давление горящего газа внутри ракетной камеры сгорания или теоретическое время горения различных видов топлива, критические факторы изучения и улучшения импульса. Парсонс обеспечивал практический и химический элемент, создавая кустарные эксплозивы. На настоящий момент он обладал объемистыми знаниями в сфере химии. Форман действовал как главный механик, конструируя и моделируя металлические моторы в мастерской.

С Малиной, действующим как посредник группы с Калтехом, предложение было отправлено Кларку Милликану, сыну Роберта Милликана, из ветрового туннеля – профессору в отдел аэронавтики. Милликан был обладателем ужасающей репутации. Импульсивный и пылкий в классе, он обучал своих студентов, куря сигарету через длинную держательную трубку, и был замечен в том, что давал такие сложные тесты, что 95% учеников никогда не могли завершить их. Студенты рассуждали, что его драконовское отношение происходило из негодования от постоянной жизни в длинной тени своего отца. В поисках разрешения изменить тему своей диссертации на изучение полета ракеты и реактивной силы, Малина показал Милликану предложение, над которым они с Парсонсом работали и за которое сражались. Милликан отверг идею немедленно. Ракетное дело не было практичным, сказал ему Милликан. На самом деле, это была легкомысленная идея, подходящая только для голливудских фильмов и искателей приключений. Он предложил, чтобы Малина завершил свою степень и нашел работу в одной из аэронавтических компаний, расположенных в том регионе. И плюс ко всему, работа в этой индустрии была ожидаемой целью выпускников факультета аэронавтики. Ракеты должны быть оставлены комиксам. Категорический отказ Кларка Милликана был ударом для Парсонса и Малины, но он не был полностью неожиданным. Они знали, к кому обратиться и попытать счастья теперь – это один блестящий ум в Калтехе, чья жизнь была создана из радикального мышления, и кому посчастливилось быть директором самой GALCIT.

Роберт Милликан соблазнил Теодора фон Кармана, самого одаренного аэродинамиста эры и главу аэродинамического института в Технологическом Университете Аахена, Германии, иммигрировать в Соединенные Штаты и стать первым директором GALCIT в 1930 году. Карман был чудо-ребенком в своем родном Хангари, способным в возрасте 6 лет в уме умножать шестизначные числа. Сейчас, 54-летний, он все еще был невысокого роста и говорил с сильным хангарским акцентом и был глубоко уважаем в научном мире. Его темные непричесанные брови скрывали пронизывающий любопытный взгляд, и профессор был немедленно узнаваем, спешно движущимся по университетскому городку: берет на голове, сигара в руке, неугомонный, временами, озорно внешний вид. Он имел репутацию дамского любимца, и его часто можно было заметить флиртующим с женами своих студентов во время работы. Он был также известен среди студенческого коллектива за свои взрывы рассеянности. В одном из таких случаев, он был на середине своей лекции в классе Калтеха, когда, наполовину рассказав ее, он осознал, что говорил исключительно на германском. Никто из его американских студентов не промолвил ни слова протеста, поэтому Карман, завершив предложение, не пропуская ни одной детали, продолжил лекцию на английском, как если бы ничего не произошло.

Он жил со своей сестрой Пайпо, в доме, украшенном сотнями артефактов, собранных в коллекцию в их путешествиях вокруг земного шара. Временами казалось, что они живут в мире мечты, как Парсонс в детстве. Когда Карман и его сестра развлекали гостей, они часто наряжались в японские кимоно для помолвки. Он был любителем флиртовать, уважаемым советчиком и, для своих учеников, глубокочтимой фигурой отца. По прибытии в Калтех, Карман установил харизматичный стиль преподавания. Он установил тесные взаимоотношения со своими студентами, которые простирались далеко за пределы класса, связи, которые включали дружбу, взаимное уважение и подлинное обожание со стороны учеников. Он подчеркивал более креативный подход к обучению. Например, он мог спросить, как электрон будет чувствовать себя в своем окружении. Для Кармана воображение обладало всепревосходящей ценностью в эффективном решении любой проблемы.

Самый яркий пример его неортодоксального научного склада ума и его разочарования в тех, кому не доставало воображения, произошел, когда его позвали на помощь объяснить крушение Тахомских Узких Мостов. Стальной подвесной мост в 6 миллионов долларов, 6000 футов длиной, и описанный по своему завершению в 1940 году как величайший однопролетный мост в мире, разрушился при легком шторме вскоре после строительства. Он был снят раскряжеванным, изогнутым и скрученным, как если бы он был сделан из резины, до того как обрушился на Пьюджет Саунд. Инженеры моста были озадачены и заинтригованы катастрофой, одержимые весом и давлением и «статическими силами», действующими на мост. Карман, как мастер аэродинамики, видел это бедствие иначе. Проблема касалась не столько веса моста, сколько аэродинамических сил, сил движения воздуха, действующих на его каркас. Он излагал теорию, что мост действовал как некачественно смоделированное крыло аэроплана, и отвечал поднимающим силам ветра, дующего вокруг. В конкретных условиях дизайн моста способствовал турбулентным воздушным потокам, позднее известным как вихри Кармана, которые стали причиной дрожания и колебаний моста в ритме воздушных потоков. В первый раз, когда начались эти колебания, мост сильно вздрогнул и покачнулся; и даже не надо было сильного ветра, чтобы буквально согнуть сталь. Инженеры моста презрительно усмехались, когда Карман предложил поместить масштабную модель моста в ветровой туннель в GALCIT. Но он продолжил испытания и предоставил положительные доказательства своей теории. Непоколебимая самоуверенность так называемых экспертов разрушилась, и Карман представил полностью новый метод создания устойчивых структур.

«В отчаянии», Малина, Парсонс и Форман отправились к ниспровергающему традиционные предрассудки Карману, чтобы увидеть, может ли он спасти их, казалось, обреченный проект. В своей автобиографии Карман вспоминал, как он был «немедленно захвачен искренностью и энтузиазмом этих молодых людей.» Их необычные истории жизни сделали их еще более очаровывающими. Парсонс мог быть, преимущественно, химиком-самоучкой, но Карман немедленно распознал его «значительные врожденные способности». Он видел Парсонса как романтика, мечтателя, «находящегося в поисках своих собственных врат в счастье», но он чувствовал, что в зарождающейся науке неортодоксальный склад ума был ценным ресурсом, который стоило иметь – так же как и Малина, понимая, что Парсонс «не был наделен математическим талантом», видел Парсонса «человеком свободного ума, генерирующего идеи» как «в высшей мере ценного» на этих ранних стадиях развития. Парсонс проявлял в точности тот вид отношения, которое Карман, как известно, встречал с одобрением.

Впечатленный храбростью троих молодых людей, и изумленный, что отказ Кларка Милликана не ослабил их пыл, он рассматривал и осмысливал их предложение пару дней, до того как снова созвал их к себе в кабинет. Он говорил, что не сможет предложить им спонсорской помощи: экономический крах прорвался даже в изобильные институтские источники финансов. Однако, он разрешит им работать под покровительством GALCIT. И что более того, они могли использовать оборудование лаборатории уже через несколько часов, невзирая на то, что Парсонс и Форман не имели каких бы то ни было связей с Калтехом.

Группа была преисполнена радостью. Их ракетный проект получил поддержку одного из величайших умов двадцатого века. Теперь называемые «Группой Ракетных Исследований GALCIT», они будут существовать неофициально в течение следующих четырех лет, без назначенного лидера или бюрократической структуры. Они будут рассчитывать на эксперименты, испытания и промахи, счастливую судьбу и, сверх всего, на воображение. Ко времени, когда их эксперименты завершатся, изучение ракет и космических путешествий превратятся из вздорного занятия в гениальную науку. Для Парсонса этот проект был кульминацией мечты его детства – принадлежать к группе людей, делающих что-то благородное и чудесное, Артурианская компания искателей приключений, совершающая свое путешествие в космос.

Ракетное дело не было единственной темой, занимавшей ум Парсонса. Так же как и получением поддержки в своих ракетных экспериментах, предыдущий год был так же замечателен встречей Парсонса со своей женой. Следуя своему европейскому путешествию с широко открытыми глазами, несколькими годами ранее, девушки стали серьезным приоритетом, хотя и не таким серьезным, как ракетостроение. Вместе с распутным Форманом он вошел в социальные круги Пасадены, в особенности, на танцы, организованные различными церквями города. Зимой 1933 двое посетили Рождественские танцы, что проводились Первой Баптистской Церковью. Были назначены призы за лучших танцоров, и хотя экономический крах все еще давал о себе знать, танцы создавали доброжелательное веселье среди суровых рабочих недель. Когда они вошли в дверь церкви, Парсонс был остановлен на своем пути видом молодой женщины в розовом платье, усыпанном искусственными бриллиантами, кружащуюся в танце вдоль всего пространства холла, в ритме, заданном ее танцующим партнером. Прикованный к месту этой вертящейся вихрем девушкой, Парсонс настоял на том, чтобы он и Форман представились. Ее имя было Элен Нортрап; ей было 22 года, на 4 года старше Парсонса. Высокая – ростом 5 футов 9 дюймов – и худощавая, она была обладательницей темно-каштановых волос и «ирландских голубых глаз».

Она была тот час же влюблена в разговоры этих юношей о ракетах и их надеждах полететь на Луну. Тем не менее, Элен не оказалась той, кто может быть ошеломленной очаровательными чертами Парсонса; более того, заметив, что Парсонса притягивает к ней, она наоборот обратила свое внимание на Формана. «Джек смотрел на меня в ту ночь до самого закрытия дверей,» - вспоминала Элен, - «и я отказалась дать ему какую бы то ни было информацию – ни номер телефона, ни адрес… Я была любительницей подразнить, динамисткой, если хотите.» Не смущаясь, на следующий день Парсонс проследил за ней до самого ее дома в Пасадене и, вместе с Форманом, был в результате приглашен на игру в карты. Элен была умной и начитанной, и она разделяла с Парсонсом великую любовь к классической музыке, особенно к Стравинскому. Формальные визиты продолжались, и настойчивость Парсонса, подобная преданности щенка, в один прекрасный день завоевала ее.

Жизнь Элен была трудной. Она выросла в Чикаго, вместе с двумя своими младшими сестрами. Они были дочерьми Томаса Коули, англичанина, работающего на Стандард Ойл Компани, и Ольги Нельсон, дочери шведских эмигрантов, чей прародитель, как сохранили в памяти семейные предания, в свое время был советчиком русского царя. Во время жесткой морозной зимы в ранние 1920-е отец Элен заразился пневмонией и отошел в мир иной. Его уход оставил Ольгу заботиться о трех маленьких девочках. Работая администратором отеля, она встретила Бартона Нортрапа, коммивояжера. Ольга, нуждаясь в финансовой и эмоциональной поддержке, вскоре вышла за него замуж. Но новый отчим Элен имел в своем уме и другие интересы, помимо самой лучшей участи для нее. Он сексуально оскорблял ее и ее сестер, преследовал и мучил их, отказываясь разрешить им встречаться с мальчиками, или даже разговаривать с ними.

Когда Элен было 12 лет, семья переехала в Пасадену. Направление было избрано, как вспоминала Элен, применением Ольгой доски Уиджи. Итак, три дочери, их оскорбительный отчим и побежденная мать совершили долгое путешествие на запад. По прибытии в Пасадену, семья Нортрап выросла снова, когда Ольга родила еще двух девочек – Сару (известную как Бэтти) и Нэнси.

В 1928 отчим Элен был осужден за финансовые махинации и заключен в тюрьму на краткий период. Застенчивая и слабая Элен была вынуждена покинуть высшую школу, чтобы поддерживать семью. Она нашла занятие в Пасадене, работая оформительницей витрин для местного портного в городе. Сама будучи талантливым дизайнером, она наслаждалась работой, но по возвращении ее отчима, она была вынуждена стать секретарем в его фирме по сбору долгов. Элен все еще было запрещено ходить на свидания с мальчиками, хотя у нее была большая свита обожателей. Ее внешкольные виды активности были ограничены воскресной школой и деятельностью баптистской церкви.

Однако, отчим Элен одобрил ее дружбу с Джеком. Парсонс представлялся богатым культурным юношей, идеальной парой для старшей дочери, которая к настоящему времени была в брачном возрасте. Элен тоже была счастлива. Здесь был мужчина, которого ей разрешено было видеть, тот, кто был изысканным, утонченным и красивым: «Джек был мужчиной, совершившим достаточно путешествий в мировом масштабе, и естественно, что он немного учился… Он всегда хорошо одевался, даже когда испытывал ракеты.» Действительно, дресс-код Парсонса был одобрительно отмечен всеми. Даже во времена, когда для всех была общая рабочая форма, преданность Парсонса своим костюмам была необычайной. Другой друг из тех времен вспоминал, как Парсонс всегда «носил обычный костюм с жилетом», и добавлял: «Я не думаю, что я когда-то видел его без жилета.» В сознании Парсонса костюмы хорошо играли роль моментов – напоминаний его юности, днях богатства и изобилия.

Рут Парсонс, мать Джека, с которой он все еще жил, тоже одобрила его выбор и одарила Элен одеждой из ее восхитительной парижской коллекции. Элен была миролюбивой и внимательной, отзывчивой и организованной, и она казалась заинтересованной во всем, что делал Джек. В типичное воскресное утро можно было увидеть Парсонса ведущим свой автомобиль к Элен, ожидающим, когда она завершит домашние дела, которые заставлял ее делать отчим, и затем – проводящим с ней 7 или 8 часов, часто в компании Эда Формана. Двое также проводили время и наедине, уезжая на близлежащий Сан Габриэль Дам и глядя вниз на каньон, или отправляясь в горы над Аэропортом Бурбанк, и наблюдая прибывающие самолеты. Они путешествовали вместе и за пределы Пасадены, в город Авалон на острове Санта Каталины, и вместе они посещали классы астрономии, возможно, в Обсерватории Маунт Уилсон. Они вместе смотрели на звезды, когда Парсонс, как он писал позже, признался ей: «Я впервые понял, как сильно я люблю тебя.»

Временами, однако, энтузиазм Парсонса по отношению к его ракетам принимал оборот невыносимо солипсистского характера. В один из вечеров, когда Джек пообещал Элен взять ее на свиданье, Форман пришел вместе с ним, и молодые люди быстро стали столь погружены в их разговор о новом ракетном дизайне, что почти не замечали Элен. «Я была полностью проигнорирована, - вспоминала она, - поэтому я пошла домой. Через несколько часов они сказали один другому: ‘О, а где Элен?’» Практические и социальные необходимости жизни очень часто могли казаться Парсонсу очень далекими, особенно когда он был занят ракетным делом. «Джек был уже склонен к непредсказуемому поведению, - позже вспоминала Элен о том времени. – Его ум не был ‘здесь и сейчас’».

К июлю 1934 девятнадцатилетний Парсонс предложил свадьбу. Обручальное кольцо с бриллиантом в три карата, украшавшее палец Элен, было то самое, которое отсутствующий отец Парсонса подарил его матери. Вместе с кольцом Парсонс подарил своей жене немного менее романтичный подарок – пистолет 25 калибра. Элен позже вспоминала: «Он подарил мне красивый бриллиант, который, как он считал, должен быть оберегаем. Я думаю, мне было бы страшней использовать пистолет, чем потерять мое кольцо.» Молодая пара, все еще жившая со своими семьями, планировали пожениться в течение года. Однако, если они хотели иметь свой собственный дом, нужны были деньги. И они обвенчались не раньше, чем Парсонс вышел на работу на завод эксплозивов Геркулес в северной Калифорнии. Отдаленный на 500 миль, Парсонс писал каждый день по одному письму своей будущей невесте в Пасадене. Он рассказывал ей все о своем дне. Например, он сорвал со стен своей спальни фото обнаженных натур и заменил их одной фотографией Элен. Также он пытался «сохранить внешность» и отрастил для нее усы, но был не в состоянии изменить что-то в текущей ситуации.

Через день по прибытии он страстно желал вернуться, чтобы быть с Элен. Он писал ей: «Твое кольцо на моей руке – как Прикосновение твоей руки, и я знаю: твое сердце и твои мысли со мной.» Двумя днями позже он жаловался на свою судьбу: «Это изнурительно, не так ли, - любить друг друга так сильно, как мы, и быть разлученными? Я скучаю по всему, что связано с тобой – звуку твоего голоса, твоим губам, твоим маленьким привычкам.»

Парсонс был в восторге и писал высоким слогом и об их любви, и о своих собственных научных устремлениях, объединяя эти две сферы в один большой романтический квэст.

«Если ночь будет ясной, когда ты получишь это письмо, - писал он, - выйди и посмотри на полярную звезду – указатель в ручке ковша. Давай сделаем ее своей звездой. Это звезда верности – верности, делающей нашу любовь непоколебимой – показывающей нам тропу в небеса. Ночи могут быть длинными, и небеса – облачными, но сияющая над всеми облаками и разделениями, наша звезда остается, сияющей ясно и ярко в вышине, незатемненная временем или любыми другими маленькими вещами земли. Пусть она символизирует нашу любовь – ‘Ad Astra Per Aspera’ – Через Тернии К Звездам – звезды – это наша цель, и ничто за пределами галактики не остановит нас на пути к ней.»

Чем дольше он находился вдали от Элен, тем более лирическими и экстатическими становились его письма, наполненные аллюзиями на его любимые мифологии и мифы, на Валгаллу, «звездный дворец», и «Эль Дорадо» - «наш город из золота». Авалон из артурианской мифологии скоро стал неотличным от Авалона из Санта Каталины, под звездами которого они гуляли. Неспособные позволить себе долгие телефонные разговоры, Элен и Парсонс даже пытались общаться телепатически друг с другом, «выходя на связь», как называл это Парсонс, в 9 часов каждый вечер. «Я думаю, я сделал это, - писал Парсонс Элен после одного случая, - я был так близок к тебе – я мог слышать твой голос – он не был отчетливым… Я видел нас в Авалоне, идущими вдоль по улице, выходя из дома, держась за руки… Возможно, это трюки одиночества и воображения – но я почему-то сомневаюсь в этом.» Он подписывал свои письма «Джек», с J в форме летящей ракеты, а под ним – девиз: Semper Fidelis – «Всегда Верный».

Свадьба Элен и Парсонса была сыграна 26 апреля 1935 года, в Маленькой Церкви Цветов в Мемориальном Парке Лесной Долины в Глендале, Лос Анджелес. Две семьи – одна многочисленная и расколотая обидами, другая – крошечная и клаустрофобически закрытая – увидели Джека и Элен дающими свои супружеские обеты. Но даже в таком важном событии как это, Парсонс пребывал в чем-то в духе фантазий. В финале церемонии, к огорчению Элен, он забыл поцеловать ее. «Я повернула мое лицо к нему, и ничего не произошло». Пара взяла краткий медовый месяц в Отеле Коронадо Сан Диего, где они проводили ночи, танцуя в бальном зале. Парсонсу было всего лишь 20 лет, Элен 24.

Вернувшись в Пасадену, пара переехала в новый дом на Террас Драйв. Чтобы платить за свой дом и быть ближе к своей жене, Парсонс начал работать в Пороховой Компании Галифакс, производителе эксплозивов, сигнальных ракет, фейерверков и малых боеприпасов в Саугусе, городе в 30 милях на северо-запад от Пасадены среди холмов над Долиной Сан Фернандо. Но почти все деньги, которые он получал на своей работе, были вложены в Ракетную Исследовательскую Группу. «Я знал его первую жену достаточно хорошо, - вспоминал друг Парсонса, Роберт Рыпински, который регулярно навещал пару, - и она, бывало, плакала у меня на плече, потому что единственная вещь, на которую Джек мог сэкономить деньги, - это были выходы с целью запустить ракеты. И они жили в крошеных аппартаментах, и Джек совсем не тратил денег ни на одежду для нее, ни на приличную машину или что-то в этом духе. Он только хотел работать на ракеты.»

Его манера обращения с эксплозивами также вызывала ее ужас и оцепенение. Однажды Элен присоединилась к Парсонсу и Форману в одном из их развлекательных путешествий по запуску сигнальных ракет в пустыне. Сидя на заднем сиденье автомобиля, она приподняла коврик, покрывающий пол, чтобы обнаружить скрытые там большие запасы динамитных шашек, несомненно, взятых Парсонсом из Галифакса. Нервно склонившись вперед, к передним сиденьям, где находились Парсонс и Форман, она спросила, находятся ли эксплозивы в сохранном и безопасном состоянии. Когда фургон тяжело подпрыгнул на пустынной дороге, Парсонс повернулся к ней с позабавленной усмешкой и сказал ей не беспокоиться: «Детонатор находится на переднем сидении». В их новом доме Парсонс настоял на строительстве домашней лаборатории на террасе, чтобы он мог заниматься своими химикалиями и эксплозивами в любое время дня и ночи. «Вам надо было видеть состояние его домашних лабораторий, - вспоминала Элен, - это были опасные места. Когда бабушка Парсонса попала в госпиталь в тот самый момент, когда Парсонс поджигал большой объем эксплозивов в мусоросжигателе, который он построил на заднем дворе. Вручив Элен большую лопату, Парсонс сказал ей продолжать перемешивание, и ни при каких обстоятельствах не останавливаться, пока он не вернется из госпиталя. С этим он и оставил окаменевшую Элен, перемешивать зловонные химикалии, до того момента как он вернулся домой через несколько часов с новостями, что с его бабушкой все будет хорошо. «Жизнь с Парсонсом, - вспоминала Элен, - была счастливой, но очень рискованной и действующей наудачу».

Даже Фрэнк Малина чувствовал себя достаточно дискомфортно, когда он видел установки Парсонса. Большие бочки пороха, открытые для элементов, могли быть найдены на террасе, не говоря уже о значительном скоплении тетронитрометана – в высшей мере неустойчивого компонента, который Парсонс считал всего лишь ракетным топливом, - на кухне. Невзирая на риск, Малина часто посещал его, также и Форман. Мужчины часто говорили о ракетном проекте, но их далеко идущие диалоги охватывали и более широкий спектр тем. Они спорили о политике до поздней ночи, об испанской гражданской войне и угрозе роста фашизма в Европе. Собирались штормовые тучи войны, и оба, Парсонс и Малина, с уверенностью знали о молодежи, изменения в среде которой были необходимы. Чувства социализма, преисполненные энтузиазма, которые они разделяли, были общими не только в интеллектуальных кругах Америки, но и во всей социальной сфере, благодаря успехам Президента Рузвельта в его Реформах Нового Курса. Однако, особенное напряжение мысли левого крыла, которое характеризовало ракетную группу, видно в одном из писем Малины 1936 года домой в Техас.

«События в Европе, несомненно, ведут к другой войне. Кажется, что существует только одна надежда – свержение капиталистической системы во всех странах и экономический союз наций. Американский Легион, Хувер, вместе со своими когортами и другими патриотическими организациями, сейчас превозносит «Американизм», претендуя на то, чтобы показать начало сомнений американцев в резонности капиталистической системы.»

По мере того как вечера превращались в ночи, Парсонс начинал читать вслух кого-то из своих любимых поэтов. «Возможно, он считал меня несколько простоватым, из-за того, что я никогда не был чувствителен к поэзии, - вспоминал Малина, - и он показывал мне экзотические поэмы, и я смотрел на них, но они не производили на меня никакого впечатления.» Действительно, Элен вспоминала Малину как «старательного, очень старательного. Эд, Джек и я старались развлечь его и сделать более легким.» Форман никогда не сдруживался с Малиной так, как это делал Парсонс, и впоследствии, в своей жизни, он будет убежден, что Малина смотрел на него свысока вследствие отсутствия у него университетского образования. Но Малина никогда не предполагал, что это могло быть так. На настоящий момент, однако, группа была собрана вместе смесью дружелюбия и ракетного дела. Множество напитков было испробовано в такие вечера, знаменитый «Ядовитый Пунш Парсонса», или может быть, некоторые из абсентов Парсонса, которые он выдумал и изготовил в своей домашней лаборатории. Трое мужчин и Элен также пробовали марихуану в совершенно другом открывающем новые горизонты эксперименте для ГАЛСИТской Ракетной Исследовательской Группы.

Малина часто играл на пианино в дуэте с Элен, или же компания прослушивала грампластинки с оглушительной громкостью на видавшем виды фонографе. Они покупали дешевые билеты на концерты классической музыки. Городская аудитория Пасадены ставила спектакли ИльТраваторе и Мадам Батерфлай, и в интервалах спектаклей, они прокладывали свой путь к свободным сиденьям в первом ряду и смотрели остаток концерта с шиком. В течение следующих нескольких лет Малина и Парсонсы также вместе путешествовали на морское побережье и в горы. В письмах своим родителям Малина сообщал: «Я нашел в Парсонсе и его жене пару хороших интеллигентных друзей.»

В течение этих ранних лет супружеской жизни, Элен и Джек наслаждались моментами великой нежности вместе. Когда коты завывали ночами, пара выбиралась из постели и выходила постоять снаружи, обнаженными в лунном свете, слушая их. Внутри своего дома они также содержали канареек и приручали любое бродячее животное, которое им случалось встретить. Во время шторма в тех краях, одно из деревьев их сада упало. Когда Парсонс тащил его в дом, чтобы использовать в качестве дров, он ненамеренно принес вместе с ним маленькую сову, что там гнездилась. Сова вскоре одомашнилась и принялась усаживаться на спине, дополнив население зверинца.

Великодушие и щедрость Парсонса к его гостям человеческого вида также была хорошо известна. Слишком благонравный, чтобы когда-то на кого-то рассердиться, он часто оставлял Элен чтение нотаций и актов бунта. Примером этого был Том Роуз, богатый опытом эксперт по эксплозивам, работавший в Пороховой Компании Геркулес на протяжении лет, и обучивший Парсонсов многим трюкам этого ремесла. Когда он спросил, может ли он остаться в доме на несколько дней, Парсонс и Элен радостно разрешили ему. Поскольку шли недели, а Роуз не подавал знаков сбора в дорогу, Элен все больше разочаровывалась. Но Парсонс не мог заставить себя велеть Роузу уезжать. Его глубокая неспособность сказать людям «нет», станет привычкой, которую другие будут бессовестно использовать в своих целях в его дальнейшей жизни.

.

 

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

Случайные статьи

по теме

телема, агиография

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"