Перевод

Глава 6. Шаманизм

Маски Бога

Джозеф Кемпелл

Маски Бога

Глава 6

Шаманизм

I. Шаман и Жрец

Среди индейцев Северной Америки мифология делится на два, противоположных по сути, типа, в зависимости от того, чем занимаются племена, охотой или земледелием. Те, кто промышляет охотой, делают акцент в своей религиозной жизни на уединенный пост, служащий для достижения видений. Отец приводит мальчика двенадцати-тринадцати лет в уединенное место и оставляет его там у маленького костра, который должен отпугивать животных и так он постится и молится на протяжении четырех и более дней, пока во сне ему не придет дух, в человеческом или животном обличии, чтобы побеседовать с ним и передать ему силу. Вся его дальнейшая деятельность будет определена этим видением; его фамильяр может наделить его способностью излечивать людей в качестве шамана, или же силой привлекать и убивать животных, а может сделать его великим воином. А если полученный дар не соответствует наклонностям молодого человека, он может поститься снова- столько, сколько пожелает. Один индеец клана Олд-Кроу по имени Одна Синяя Бусина рассказал о таком посте. "Когда я был совсем мальчиком," сказал он, "я был беден. Я видел военные отряды, возвращающиеся с боевых действий- величественные процессии с их лидерами во главе. Я очень завидовал им и решил, что хочу быть таким же, как они. И в своем видении я увидел то, чего так жаждал. ... Я убил восьмерых врагов."[1] Бывает так, что человек оказывается неудачлив, и его сверхъестественные способности слишком слабы; с другой стороны, есть великие шаманы и военные предводители, которые, благодаря посту, достигли великого могущества. Быть может, все дело в том, что они предложили в жертву суставы своих пальцев? Такие приношения были распространены среди индейцев великих равнин, у некоторых из них к старости на руках оставалось лишь столько суставов, сколько необходимо для того, чтобы натянуть стрелу, да удержать лук.

У земледельческих племен - Хопи, Зуни и других обитателей Пуэбло- жизнь организована вокруг богатого и комплексного церемониала, посвященного их богам, скрытым масками. Это тщательно проработанные ритуалы, в которых принимает участие все сообщество- они проводятся в соответствии с местным религиозным календарем под руководством тщательно обученных жрецов. Как было рассмотрено Рут Бенедикт в ее "Моделях культуры": "Ничто не занимает их больше, чем проведение ритуалов. По всей видимости, большинство взрослых мужчин западного Пуэбло уделяют им большую часть своей сознательной жизни. Им требуется запомнить огромное количество тщательно выверенных ритуальных текстов, которое для нашего неподготовленного ума кажется ошеломляющим, кроме того, организация и участие в искусно проработанных церемониях, проводимых в соответствии с календарем, в которых все культовые организации и главы общества прочно переплетаются, исполняя эту вечную сакральную повинность."[2] В подобного рода обществе не так много возможностей для индивидуализации. Жестко урегулировано не только отношение индивидуума к его собратьям, но также и деревенской жизни к календарному циклу; ведь кому, как не земледельцам, осознавать свою зависимость от милости богов и природы. Слишком много или слишком мало дождя в критический момент, и целый год трудов пропадет впустую. Что же до охотника - охотничья удача, это совсем другое дело.

Ранее мы уже ознакомились с примером поиска своего предназначения в американской индейской легенде о происхождении маиса. Когда Скулкрафт записал эту версию весьма распространенной в Америке легенды у племени Оджибва, оно, по своему культурному уровню, было идентично Натуфийской культуре архаического Ближнего Востока, о. 6000 в до н.э. Это были охотники и воины, принадлежащие в алгонкиноской группе, поэтому основная часть их мифов и сказок принадлежала к охотничьей, а не земледельческой традиции. Однако, в тот период они начали перенимать у земледельческих народов более развитого юга способ культивирования и готовки маиса, который они использовали в качестве добавки к их обычной охотничьей добыче. А вместе с маисом пришел к ним и древний, древний миф о чудесном растении-Дема, с которым мы впервые ознакомились среди каннибалов Индонезии и чей путь проследили вдоль Тихого океана к кокосовой пальме. Сотни племен на территории Южной Америки применяли этот миф по отношению к различным пищевым растениям, которыми богат этот плодородный континент, и здесь, в Северной Америке, мы снова встречаемся с ним, приспособленным не только к представлению маиса, с его зелеными побегами и плюмажем из листьев, но и к чуждому типу мифологического мышления - "видению". Здесь мы не находим великого сообщества, "людей" мифологического века, но перед нами лишь одинокий юноша - такой же мальчик, каким был бы каждый на его месте, отправившийся на поиски своего озарения в том состоянии исключительного уединения, о котором наш эскимосский шаман Игьюгарьюк говорил, что оно "может открыть человеческому сознанию все то, что скрыто от других."

Контраст между двумя мирами будет более очевиден, если мы сравним жреца и шамана. Жрец - это получивший социальную инициацию, официально назначенный член принятой в обществе религиозной организации, в которой он занимает определенную позицию и исполняет четкие функции, как офисный работник, пришедший на смену своему предшественнику, в то время как шаман - это тот, кто вследствие переживания индивидуального психологического кризиса обрел силу, которая присуща только ему. Образы духов, пришедшие к нему в видении, никогда не появлялись ни перед кем другим; они - его личные фамильяры и защитники. Если же мы рассматриваем богов в масках из Пуэбло, или божеств кукурузы, или божеств, повелевающих облаками, обряды которым проводились строго организованным и упорядоченным сословием жрецов, мы видим, что они общеизвестные покровители целых деревень, с незапамятных времен им воздают молитвы и представляют их в церемониальных танцах.

В одной из легенд племени Апачи-Хикарилья из Новой Мексики превосходно изображается как религиозная система, представленная там шаманизмом охотничьего племени, не устояла перед натиском более стабильного, социально организованного и поддерживаемого жреческого сословия, принадлежащего к комплексу земледельческой культуры. Апачи, как и их соседи Навахо, изначально были охотничьим племенем, вошедшим на территорию культивации маиса в Пуэбло в четырнадцатом веке нашей эры, и ассимилировавшимся там, переняв местные неолитические церемониальные устои, видоизменив их, однако, с учетом особенностей их предыстории.[3] Рассматриваемый миф является ключевым и точно передает их современное понимание устройства и происхождения вселенной и, определенно, имеет южное происхождение, так-как представляет ритуалы и социальный порядок земледельческой культуры: здесь пропагандируется вовлечение индивидуума в строго упорядоченную, устоявшуюся общественную систему и не может быть и речи о том, чтобы пустить все на самотек, окунуться в бессонные ночи, в поисках своего дикого гения, чтобы следовать за ним, куда бы он ни повел.

"В начале," говорится в мифе, "ничего не было там, где сейчас находится мир: ни земли- ничего, кроме Тьмы, Воды и Циклона. Не жили люди. Существовали только Хактчин. То было пустынное место. Не было ни рыб, ничего живого. Но все Хактчин существовали с начала времен. И у них была материя, из которой они создали все. Сначала они создали мир, землю, подземный мир, а потом сделали они небо. Землю они создали в форме живой женщины и назвали ее "Мать". Небо они создали в форме живого мужчина и назвали его "Отец". Он смотрит вниз, а женщина смотрит вверх. Он - наш отец, а женщина- наша мать."[4]

Хактчин - апачинские аналоги богов в масках из деревень Пуэбло: персонификации тех сил, которые поддерживают ход бытия.

"Самый могущественный из них, Черный Хактчин" - читаем мы далее в мифе - "создал из глины животное и заговорил с ним. "Давай посмотрим, получится ли у тебя ходить на этих четырех ногах," сказал он. И животное пошло. "Неплохо," сказал Хактчин. "Ты мне пригодишься." "Затем он сказал: "Но ты совсем один. Я сделаю так, что с тобой будут рядом подобные тебе по телу." И так, все виды животных появились из одного того; ведь Черный Хактчин обладал могуществом: он мог делать что пожелает. В те времена все животные умели разговаривать, и говорили они на языке Апачей Хикарилья.

Сотворивший мир, Черный Хактчин, протянул руку, и капля дождя упала на его ладонь. Он смешал ее с землей, и получилась грязь. Из этой грязи он создал птицу. "Давай посмотрим, получится ли у тебя взлететь на этих крыльях," сказал он. Грязь преобразилась в птицу и взлетела. "Очень хорошо!" сказал Черный Хактчин, это существо понравилось ему больше, чем те, что с четырьмя ногами. "Но," сказал он, "Думаю тебе нужны спутники." Тогда он взял птицу и начал стремительно раскручивать ее по часовой стрелке. У птицы закружилась голова, и, как это бывает с теми, у кого кружится голова, она увидела вокруг множество образов. * Она увидела всевозможных птиц: орлов, ястребов, и маленьких птиц тоже, а когда она пришла в себя, все эти птицы уже существовали. Птицы любят небеса, живут высоко и редко спускаются на землю, а все потому, что грязь, из которой была слеплена первая птица, была сделана из капли воды, упавшей с неба."

Идея о вращающемся по часовой стрелке образе, из которого были созданы небесные птицы, напоминает нам узоры на ранних образцах самаррской керамики, принадлежащих к периоду позднего неолита в Месопотамии (о. 4500-3500 вв до н.э.)* на которых животные и птицы возникают из вращающейся свастики, и то, что такие же узоры, как те, что показаны на фигурах ниже, были найдены среди останков в доисторических курганах Северной Америки, а также тот факт, что свастика играет важную роль в ритуальной жизни и символике современных индейцев юго-западного побережья: Пуэбло, Навахо и Апачей, определенно нельзя считать совпадением, или случаем параллельного развития.

Узоры на горжетах из раковин, Спайроу-Маундз, Оклахома

Эта деталь не только является очередным свидетельством обширной культурной диффузии, но также может быть ключом к пониманию цели и смысла использования свастики в раннем неолитическом искусстве и культах как Старого, так и Нового Света.

Создатель раскрутил птицу по часовой стрелке, результатом чего стало появление иллюзорных образов. С другой стороны, мы видим свастику, вращающуюся против часовой стрелки, на множестве китайских изображений Будды; а цель Будды, как известно, заключается именно в отстранении от поля деятельности данных иллюзорных, мирских образов, и слиянии с той исконной бездной или "небытием", из которого все происходит.

Узоры на горжетах из раковин, Спайроу-Маундз, Оклахома

Звезды, тьма, светильник, иллюзия, иней, пузырь на воде,
Видение, вспышка молнии иль облако:

Так и должно взирать на сей мир.[5]

Эти строки мы находим в известном буддийском писании - "Алмазной сутре», которое оказало значительное влияние на формирование восточной мысли.

Однако я не заявляю о том, что мифология Апачей подверглась буддийскому влиянию. Это не так! Однако, глубокая мысль, которая была вложена Кальдероном, известным испанским драматургом, в его работе La Vida es Sueño ("Жизнь есть сон"), а также, уловленная его современником, Шекспиром, когда он писал:

Мы созданы из вещества того же,
Что наши сны. И сном окружена
Вся наша маленькая жизнь."[6]*

являлась ключевой для индийских философов на ранних этапах развития их традиции и, судя по некоторым фигуркам, изображающим йогов, датируемым о. 2000 в. до н.э., которые были обнаружены в древних руинах долины Инд, эта практика вхождения в транс была уже развита, когда появились самые ранние иератические города-государства. Одно из самых известных изображений индийского бога Вишну, показывает его спящим на огромном змее, который дрейфует по волнам вселенского океана, а во сне он видит вселенную, в форме лотоса, частью которой являемся все мы. Поэтому, я предполагаю, что в этой легенде племени Апачи о сотворении птицы, мы видим образ, имеющий отдаленное сходство с индийскими, и, должно быть, он произошел из того-же неолитического источника; в обоих случаях свастика олицетворяет процесс трансформации: появления (в случае с Хактчином), или ухода (в случае с Буддой) от вселенной, которую, из-за бренности и временности ее составляющих, и правда можно сравнить с "веществом, из которого делают сны" или со сном.

"Все птицы появились перед их создателем, Черным Хактчином, и спросили: "Что мы должны есть?" Он по очереди поднял руку по направлению к каждой стороне света, и так, как он был очень могущественен, из его руки посыпались все виды семян, и он разбросал их вокруг. Но как только птицы собрались их клевать, все семена вдруг превратились в насекомых, червячков и кузнечиков, и начали бегать и прыгать во все стороны, так что птицам, сначала, было очень тяжело их поймать. Хактчин поддразнивал их. Он сказал, "О да! Всех этих мушек и кузнечиков сложно поймать, но вы справитесь." Так они и продолжили ловить кузнечиков и других насекомых, и делают это по сей день.

И вот однажды все птицы и животные пришли к Черному Хактчину и сказали ему, что хотят спутника; они хотели, чтобы он сделал человека. "Ты не всегда будешь с нами," сказали они. И он сказал, "Возможно вы и правы. Быть может однажды, я удалюсь в место, где никто меня не увидит." И тогда он повелел им отправиться во все стороны света и собрать там различные предметы. Они принесли пыльцу всех растений, а также красную охру, белую глину, белый камень, янтарь, бирюзу, красный камень, опал, морское ушко, и другие драгоценные камни. Когда они положили все это перед Черным Хактчином, он приказал им отойти подальше. Он встал лицом на восток, затем на юг, потом на запад, и, наконец, на север. Он взял пыльцу и вывел контур на земле, и этот контур в точности повторял его тело. Драгоценные камни и другие материалы он поместил внутри контура, и они стали плотью и костями. Из бирюзы сделал он вены, кровь - из красной охры, кожу из коралла, кости из белого камня; ногти были сделаны из мексиканского опала, зрачки из янтаря, белки из морских ушек, костный мозг - из глины, зубы тое были из опала. Он снял с неба темное облако и сделал из него волосы. Когда мы стареем, черное облако превращается в белое.

Затем Хактчин направил ветер на силуэт, который сформировал, и вдохнул в него жизнь. Завитки на наших пальцах - это те места, через которые ветер вошел в наше тело в тот момент творения. Когда мы погибаем, ветер уходит из нашего тела через подошвы ног, и завитушки на пальцах ног указывают на этот путь. Человек лежал лицом вниз, с вытянутыми руками; птицы хотели посмотреть на него, но Хактчин запретил делать это. Потому что человек начал оживать. Человек обхватил себя руками и облокотился на них. "Не смотрите," сказал Хактчин птицам, которые в этот момент уже были очень взволнованы происходящим. И потому, что животным и птицам тогда так хотелось посмотреть на человека, люди стали такими любопытными, как например вы, когда вам не терпится узнать, как же закончится этот рассказ.

"Садись," сказал Хактчин человеку; и он научил его говорить, смеяться, кричать, ходить и бегать. Когда птицы увидели человека, они залились прекрасными трелями, как обычно делают рано утром.

Но животные решили, что человеку нужен спутник, и Хактчин уложил его спать; а когда человек уснул, он начал видеть сны. Ему приснилось, что рядом с ним сидит кто-то, девушка. А когда он проснулся, рядом с ним была женщина. Он заговорил с ней, и она ответила. Он засмеялся, и она засмеялась. "Давай встанем," сказал он, и они поднялись. "Давай пойдем," сказал он, и повел ее, они сделали четыре шага: правой, левой, правой, левой. "Бежим," сказал он, и они оба побежали. И тогда птицы снова запели, чтобы люди могли насладиться приятной мелодией и не чувствовать себя одиноко.

Однако все это происходило не на Земле, где сейчас живем мы с вами, а под ней, в ее чреве; там было темно; тогда еще не было ни солнца, ни луны. Тогда Белый и Черный Хактчин собрались вместе и вытащили из своих сумок маленькое солнце и маленькую луну; они сделали их большими и отправили в воздух, где они начали свое движение с севера на юг, распространяя вокруг сияние. Это очень взволновало людей - животных, птиц и людей. Но в то время, среди них было много шаманов, разных шаманов, мужчин и женщин, которые утверждали, что обладают силой из различных источников. Когда они увидели, как солнце двигается с севера на юг, они начали спорить.

Один сказал, "Я сделал солнце"; а другой: "Нет, я сделал." Они начали ужасно ругаться И Хактчин приказал им прекратить эти разговоры. Но они продолжили выкрикивать свои заявления и драться. Один сказал, "Сделаю-ка я так, чтобы солнце остановилось, и не было никакой ночи. Хотя, ладно, пусть остается так. Нужно же нам, в конце концов. отдыхать и спать." А другой сказал, "Избавлюсь-ка я от луны. Нам ночью вообще не нужен свет." Но на следующий день солнце снова взошло, и все птицы и животные были рады этому. Также было и на следующий за ним. Однако, когда наступил полдень четвертого дня, а шаманы все продолжали свои перепалки, несмотря на запрет Хактчина, случилось

затмение. Солнце сбежало через дыру в небе, и луна последовала за ним, поэтому и по сей день существуют затмения.

Один из Хактчинов сказал хвастливым шаманам: "Вы люди, говорите, что обладаете силой. Так верните-ка солнце назад."

Тогда они выстроились в ряд. В одном ряду были шаманы, а в другом птицы и животные. Шаманы начали свой обряд, напевая песни и проводя церемонии. Они сделали все, что умели. Одни сидели и пели, а затем вдруг проваливались под землю так, что только глаза оставались на поверхности, а затем появлялись обратно. Но это не вернуло солнца. Они делали это, просто чтобы показать, что обладают силой. Некоторые глотали стрелы, которые затем выходили из их желудка. Другие глотали перья; а кто-то - даже целые сосны, затем они отрыгивали их. Но солнца и луны они не вернули.

Тогда Белый Хактчин сказал, "Все это, конечно, очень интересно, но не думайте, что сможете так вернуть солнце. Ваше время вышло." Он повернулся к животным и птицам. "Хорошо," сказал он, "теперь ваш черед."

Тогда они начали беседовать друг с другом очень вежливо, как будто все приходились друг другу шуринами; но Хактчин сказал: «Просто вежливо друг с другом беседовать недостаточно. Вставайте и используйте свои силы, верните солнце."

Первым отважился на попытку кузнечик. Он протянул руку по очереди в каждую из сторон света, и когда приблизил ее к себе, увидел, что держит хлеб. Затем олень протянул руку по очереди в каждую из сторон света, и когда приблизил ее к себе, увидел, что держит плод юкки. Таким же образом медведь достал черемуху, сурок - ягоды, бурундук - клубнику, индейка - маис и так далее. Но, хоть Хактчин были удовлетворены этими дарами, солнца и луны они не вернули.

Тогда сами Хактчин принялись за дело. Они послали за грозами четырех цветов, в четыре стороны света, и эти грозы принесли с собой облака четырех цветов, из которых пролился дождь. Затем Хактчины призвали радугу, чтобы скрасить время, пока они будут сажать семена, которые произвели люди, и тогда они нарисовали на песке рисунок, насыпав на нем четыре маленьких холмика в ряд и в эти холмики, они уложили семена. Птицы и животные запели, и тут же маленькие холмики начали расти, а семена - давать ростки, и эти четыре холмика из цветной земли соединились в одну гору, которая также продолжила расти.

Тогда Хактчин отобрали двенадцать шаманов, которые были особенно искусны в своих магических представлениях; шестерых из них они покрасили в синий цвет, чтобы они представляли лето, а остальных - в белый и они представляли зиму; Хактчин назвали их Тсанати и именно так появилось танцевальное сообщество племени Апачи-хикарилья - Тсанати. Затем Хактчин создали шестерых шутов, выкрасив их в белый с четырьмя черными горизонтальными полосами: одна шла через лицо, вторая через грудь, одна по верхней части ноги и последняя - по нижней. Затем Тсанати и шуты присоединились к танцу людей, чтобы помочь горе расти.[7]

Сложно найти пример, который бы более наглядно описывал тот процесс, в результате которого шаманы индивидуалисты и их магические обряды палеолитических времен, были дискредитированы поборниками коллективно-ориентированной, относительно сложной организации земледельческого сообщества. Их выстроили в ряд, одели в форму да уделили им местечко в уголке обширной целостной литургической системы. Здесь знаменуется победа социально установленного жреческого класса над чрезвычайно опасной и непредсказуемой силой одаренного индивидуума. Рассказчик этой легенды племени Апачей-хикарилья сам объяснил необходимость вовлечения шаманов в церемониальную систему. "У этих людей, " говорит он, "были способности, которые они получили из различных источников: от животных, огня, от индейки, от лягушек и других. Их нельзя было изолировать. У них была сила, поэтому они тоже должны были помогать."[8]

Ни один из известных мне мифов не передает так точно тот кризис, с которым сообщества Старого Света столкнулись, когда неолитических строй земледельческих деревень начал постепенно захватывать власть во всех густо обитаемых уголках земли. Должно быть, в момент их открытия, Аризона и Нью-Мексико находились на том же культурном уровне развития, который доминировал на Ближнем и Среднем востоке и в Европе с четвертого по второе тысячелетие до нашей эры, когда народам, привыкшим к свободе и переменчивости охотничьей жизни, навязывали жесткие рамки, необходимые для создания устойчивого, упорядоченного поселения. И если мы обратимся к мифологиям индусов, персов, греков, кельтов и немцев, то сразу же увидим в их известных, часто повторяющихся мифах о покорении титанов богами, аналогии к этой легенде о том, как Хактчин покорили шаманов. Титаны, карлики и гиганты - это представители сил древнего мифологического века: грубого и неотесанного, эгоистичного и полного беззакония, которые противопоставляются милостивым божествам, устанавливающим божественный порядок, в котором природа и человек сосуществуют в гармонии. Гигантов свергли, заточили под горами, сослали в суровую местность на окраинах земли, и до тех пор, пока они удерживаются там силами богов, люди, животные, птицы и все живые существа, смогут жить в благоденствии, в мире, где все подчинено закону.

В священных индийских писаниях часто встречается миф о богах и титанах, которые вынуждены сотрудничать, и, с помощью верховных божеств Вишну и Шивы, заняты пахтанием Молочного Океана. В качестве мутовки они используют вселенскую гору, а вместо каната - вселенского змея, которого они обернули вокруг горы. Боги взялись за голову змея, а демоны - за хвост, в то время как Вишну поддерживал вселенскую гору - так они пахтали океан в течение тысячи лет, и, в конце, получили эликсир бессмертия.[9]

Сложно не вспомнить об этом мифе, когда мы читаем о том, как сварливые шаманы и примерные люди, под предводительством апачинских Хактчин объединили усилия, чтобы взрастить Вселенскую Гору, по которой они смогли бы выбраться в мир света.

Тсанати и шуты, читаем мы далее, присоединились к танцу людей, и гора продолжила расти, пока ее вершина не достигла дыры, через которую улетели солнце и луна; теперь осталось только построить четыре лестницы из света четырех цветов, по которой они смогли бы подняться на поверхность земли. Первыми шли шестеро шутов, в руках у них были хлысты, которыми они отгоняли различные недуги, а за ними следовали Хактчин, за ними шли Тсанати, и, наконец, люди и животные. "Когда они появились на земле," говорит рассказчик, "они почувствовали себя так, как ребенок, когда появляется на свет от своей матери. Ведь то место, из которого они произошли, является чревом земли."[10]

Главной заботой всех мифологий, церемоний, этических систем и социальных организаций основанных на земледелии сообществ всегда было подавление любых проявлений индивидуализма; достигалось это в основном склонением или убеждением людей к тому, что они не должны следовать своим интересам, предчувствиям или опыту, но лишь архетипическим образцам поведения и регламентированным проявлениям чувств, развитых и поддерживаемых общественным мнением. Картина мира, почерпнутая из наблюдений за растительным миром, в которой человеческий индивидуум выступает лишь как клетка, крупица большего целого - семьи, расы, или, если брать больше- целого вида, настолько обесценивает любые признаки самостоятельности, что любой порыв к поискам себя сразу же отметается. "Истинно, истинно говорю вам: если зерно пшеничное, упав на землю, не умрет, оно остается одно; если же умрет, приносит много плода."[11]* Эта благородная максима представляет собой связующую идею праведного сообщества (а именно, церкви - воинственной, страдающей и торжествующей) тех, кто не желает оставаться в одиночестве.

Но с другой стороны, всегда существовали те, кто жаждал одиночества, и получали его, иногда даже достигая того уединения, в котором от суетного общества скрывается Великий Дух, Сила и Великая Загадка, познать которых можно лишь единовременным сокровенным порывом великой силы. И даже бесконечный цикл великого змея, кусающего себя за хвост, сбрасывающего старую кожу, чтобы возродиться обновленным лишь затем, чтобы снова ее сбросить, отбрасывается прочь, часто с презрением, ведь впереди ждет сверхъестественный опыт осознания вечности за пределами хода времени. Дух обретает крылья и взмывает, подобно орлу. Дракон "Ты должен", который у Ницше олицетворяет социальную функцию морального долга, убит львом самопознания; и речь учителя - говорят буддисты - звучит как львиный рык: рык великого Шамана с горных вершин, беспредельной пустоты и бездонной бездны.

В поселениях палеолитических охотников, которые были

сравнительно небольшими - не более сорока или пятидесяти человек, социального давление было далеко не так сурово, как в поздних, крупных дифференцированных и систематически координируемых укоренившихся деревнях, и городах. Поэтому им было выгодно скорее укреплять свои предчувствия, чем подавлять их. Мы видели, как отец Оджибвея отправил сына в уединенную хижину для его поста-инициации; можно сказать, что эта хижина была святыней самопознания, абсолютной пустоты, и не было никакого установленного обществом образа или концепции того, какого бога он должен был там найти, но была лишь полная готовность принять тот образ, который мальчик обретет там, и уверенность в том, что он будет почитаем и принят, в качестве собственного божественного пути мальчика. Также мы видели, как скрытые масками боги земледельцев привязывают все к ориентиру своего иератически организованного мирового сообщества и представляют силу единения в группе в качестве непреклонного и абсолютного принципа, превосходящего любые "самодельные обряды", почерпнутые шаманами из различных источников на пути получения своего личного опыта.

Укажем это в качестве первого, найденного нами, различия между мифологиями охотников и земледельцев. В земледельческих ритуалах акцент делается на группу, в то время как в охотничьих - скорее на индивидуума, хотя группа здесь также не пропадает из виду. И среди шаманов мы находим людей, близких людей, "которые кланяются друг другу, как шурины", однако не обладают большими силами. На этом уровне они образуют группу, которая находится в отдалении от более могущественных шаманов. Мы читали об эскимосском шамана Наджагнеке, который пошел войной против своей деревни, и нисколько не был обеспокоен, когда дело дошло до суда, куда они пришли, чтобы обвинить его. Мы также читали о шамане из более примитивного поселения эскимосов-карибу Игьюгарьюке, который, узнав что девушка, на которой он собирался жениться, отдается другому, просто взял пистолет и застрелил всех членов ее семьи, а затем забрал ее домой. В деревнях и городах земледельцев преобладает именно группа и архетипическая философия группы: философия пшеничного зернышка, которое упав в землю, погибает, но тут-же получает новую жизнь, философия, отображенная в ритуалах о чудовищном змее и жертвоприношении девы - все это служит для иллюстрации системы ценностей, необходимых для выживания группы; однако в мире охотников, где группа никогда не была достаточно многочисленной или сильной, чтобы противостоять человеку, который, отправившись по собственному пути достиг вершины своего могущества, преобладала скорее философия "львиного рыка".

Как мы видели ранее, в некоторых регионах (например, в Северной Америке) принцип шаманизма и индивидуализма настолько доминировал, что достижение индивидуального прозрения становилось главной целью даже ритуалов зрелости. В других же областях (например Центральной Америке, которая подверглась сильному влиянию земледельческих регионов Меланезии),*[12] во главу угла ставится век предков, а строгая организация мужских танцевальных обрядов не оставляет места для проявления индивидуальности. Таким образом мы можем заключить, что в основном, в мире охотников преобладает шаманский принцип, вследствие чего его мифологическая и ритуальная сферы не так процветают, как среди земледельцев. Им присущ более легкий, причудливый характер, и большинство упоминаемых там божеств являются скорее чьими-либо личными фамильярами, чем развитыми общепризнанными богами. И все же, мы также видели, что там, в глубоком уединении, среди тундры, люди достигали великих глубин познания, с которыми вряд ли могут сравниться экстатические вспышки, порожденные массовыми сборищами людей, среди визга ревунов, в атмосфере, пронизанной ужасом.

II. Магия Шамана

“Вся сила происходит от Вакан-Танки, Великой Тайны," сказал как-то старый вождь племени Оглала-сиу по имени Большая Часть Плоского Железа Натали Кертис, которая собирала материал для своей "Книги Индейцев" в первой декаде нашего века.

“Только благодаря Вакан-Танке получает праведный мудрость и силу излечивать и накладывать священные чары. Человек знает, что все целебные травы даны Вакан-Танкой - поэтому они также являются священными. Поэтому и буйвол тоже священен, ведь это дар Вакан-Танки. Великая Тайна дала* людям все для пищи, одежды и благополучия. Также он дал людям знание, о том, как использовать эти дары: как находить священные целебные травы, как охотиться и окружать буйвола, как познать мудрость. Потому что все происходит от Вакан-Танки - все.

В юности праведному приходит знание о том, что он станет святым. Великая Тайна открывает ему это знание. Иногда Духи говорят об этом ему. Духи приходят не только во сне, но и когда человек бодрствует. Когда приходит Дух, кажется, будто это настоящий человек, но, когда этот человек сказал что хотел и отправляется прочь, никто не видит, куда он пошел. Таковы Духи. Праведный в любой момент может обратиться к Духам, и они научат его священным вещам.

Праведный отправляется в уединенную типи* и постится, и молится. Или же он в одиночестве отправляется на холмы. Когда он возвращается к людям, он учит их и говорит им то, что повелела сказать Великая Тайна. Он наставляет, он исцеляет, он накладывает священные чары, чтобы защитить людей от зла. Велика его сила и великий почет оказывается ему, и занимает он почетное место в типи.”[13]

Шаман Игьюгарьюк, принадлежащий к эскимосам-карибу, подробно рассказал Кнуду Расмуссену* об испытании, благодаря которому он получил свое шаманское могущество. В юности ему часто снились сны, которых он не мог понять.

“Странные неизвестные существа приходили и говорили с ним, а когда он просыпался, он видел все видения своего сна так ясно, что мог описать их своим товарищам во всех подробностях. Вскоре стало ясно, что ему судьбой предназначено стать ангакок (шаманом) и ему назначили наставника - старика по имени Перканаок. Однажды, в разгар зимы, когда холода были наиболее суровыми, Игьюгарьюка посадили на маленькие сани, на которых помещался только он один сидя, и увезли из дома на другую сторону озера Хиколигджуаг.*Когда они прибыли на место, он остался сидеть на санях, в то время, как наставник построил для него крохотное иглу, в котором места едва хватало лишь на то, чтобы сидеть, скрестив ноги. Ему не позволено было ступать на снег, поэтому наставник поднял его и перенес в иглу на руках, где на полу лежала шкура, на которую он его и усадил. Ему не оставили ни еды, ни воды; наставник наказал ему думать только о Великом Духе и о духе помощнике, который должен будет появиться перед ним - и так он оставил его медитировать наедине.

По истечении пяти дней, наставник принес ему немного теплой воды, а затем снова оставил, дав те же указания. Прошло еще пятнадцать дней перед тем, как ему снова дали воды и маленький кусочек мяса, затем он провел в иглу еще десять дней. По истечении этого времени, наставник пришел за ним и отвез его домой. Игьюгарьюк признался, что это тридцатидневное испытание холодом и постом было так сурово, что он "иногда немного умирал." Все это время он размышлял лишь о Великом Духе и стараясь гнать от себя все мысли о людях и повседневных событиях. Ближе к концу его поста, к нему пришел дух-помощник в форме женщины. Она появилась, пока он спал и, казалось, парила в воздухе над ним. После того случая, он никогда не видел ее, но она стала его духом помощником. В течение пяти месяцев после этого испытания, его держали на строжайшей диете и ему было запрещено вступать в любые контакты с женщинами. Затем он постился снова - потому что подобные посты следует держать часто, ведь они лучше всего помогают в достижении знания о тайных вещах. Таким образом, нет предела познанию - все зависит от того, сколько ты готов страдать и насколько жаждешь учиться.”[14]

Женщины также становились шаманами. Также среди этих эскимосов жила Киналик: "женщина, все еще молодая," описывает ее доктор Расмуссен, "очень разумная, добродушная, чистоплотная и привлекательная - она была очень откровенна и ничего не скрывала."

“Игьюгарьюк был ее шурином и сам стал ее наставником. Ее инициация также была суровой. Ее подвесили на палаточных палках, воткнутых в снег, и оставили на пять дней. Зима была в разгаре, стоял сильный мороз и часто мели метели, но она не чувствовала холода, потому что дух защищал ее. Когда пять дней подошли к концу, ее сняли и отнесли в дом, где ее ждал Игьюгарьюк: он собирался застрелить ее, чтобы она могла теснее соприкоснуться со сверхъестественным, благодаря видениям о смерти. Пистолет зарядили порохом, однако вместо пули использовали камень, чтобы она могла все-таки поддерживать связь с землей. В присутствии всех собравшихся жителей, Игьюгарьюк выстрелил в Киналик и она упала на землю без сознания. На следующее утро, когда Игьюгарьюк уже собирался приводить ее в сознание, она очнулась сама. Игьюгарьюк утверждал, что выстрелил ей в сердце, и что затем, камень вытащили и отдали на хранение ее старой матери.[15]*

Складывается такое впечатление, что, хоть эти своеобразные "Святые Антонии", должно быть, и правда подвергались в юности суровым испытаниям, они, все-таки, любили преувеличить, в своих рассказах о них, или, быть может, просто путали воображение с реальностью. Мы уже читали у Расмуссена о другом эскимосском шамане Найагнеке и его десяти смертях и возрождениях. * В одной деревне с Игьюгарьюком жил также и еще один шаман- молодой мужчина по имени Аггьярток,


"который," пишет доктор Расмуссен, без тени сомнения, "также получил посвящение в тайны сверхъестественного от Игьюгарьюка; к нему был применен третий вид испытания - утопление. Его привязали к большому шесту и отнесли к озеру - во льду сделали отверстие и опустили туда шест, таким образом, что Аггьярток, как будто, стоял на дне озера, его голова также находилась под водой. Так его оставили там на пять дней, а когда его вытащили из озера, его одежда была полностью сухой, а сам он стал великим магом, преодолевшим смерть.”[16]

Эскимосы-карибу, обитающие на суровых арктических просторах к северу от Гудзонова залива, являются одним из самых примитивных народов на земле, и они, наряду с другой народностью, обитающей в таких же суровых условиях Нового Света, на не менее мрачной и сложной для выживания скалистой местности южного континента - Огненной земле, являются представителями того образа жизни, который уже в последних тысячелетиях палеолита, 30,000-10,000 до н.э. считался старомодным. Неизвестно, когда люди, сейчас населяющие местность на окраине Южной Америки - этой "вершины мира" - впервые поселились на своем скалистом пристанище, вытесненные туда пришедшими позже, более развитыми сообществами севера, однако их предки, должно быть, перебрались в Новый Свет из Сибири много тысячелетий назад. Когда европейцы впервые прибыли в этот регион, он был поделен между четырьмя племенами: Яганами (или Яманами) на южных берегах, низкими и крепко сбитыми людьми, которые в основном занимались рыболовством и сбором морских блюдечек, искусно управляли каноэ и, время от времени, могли поймать на гарпун морского котика, черепаху, или даже небольшого кита; к северу от Яганов, в глубине острова обитали значительно более крупные и сравнительно привлекательные представители горных племен, известные как Она, которые, в основном, промышляли охотой; к западу и востоку, в указанном порядке, обитали племена Алакалуф и Ауш, первые, как и Яганы, промышляли с каноэ, а последние, как и Она (с которыми они находились в родственной связи), были охотниками. В 1870 отважный молодой священник Томас Бриджес основал там миссию Ушуая (город существует и по сей день), а его сын, Лукас, рожденный в Ушуае в 1874 писал о своей долгой жизни среди друзей Яганов и Она.

"Некоторые из этих пройдох," писал он, описывая лекарей, или, как их называли, джун," племени Она "были превосходными актерами. Склонившись, или опустившись на колени рядом с больным, врач буравил взглядом место, на боль в котором жаловался пациент, и, в какой то момент, он изображал на лице гримасу ужаса. Определенно он заметил что-то, невидимое для нас. Тогда он направлялся в сторону своего невидимого соперника, иногда медленно, а иногда - одним рывком, будто испугавшись, что злое существо, вызвавшее болезнь, сейчас сбежит. Он размахивал руками, в попытках загнать дурного духа в одну, конкретную часть тела пациента - обычно это была грудь, к которой он, затем, прикладывался ртом, начиная яростно отсасывать. Борьба длилась в течение часа, а затем снова возобновлялась, через некоторое время. Бывало, что джун выбегал от больного, делая вид, будто зажимает во рту что-то, что пытается вырваться. Затем он, неизменно становясь спиной к месту, где находился больной, отводил руки ото рта и крепко сжимая их, издавал утробный рев, который сложно описать и невозможно повторить, отрыгивая невидимый предмет на землю и яростно растаптывая его. Затем он подносил этот предмет больному (от случая к случаю это мог быть: маленький камушек, комочек грязи или даже молодая мышка) и считалось, что именно он вызвал недомогание, Лично я не встречал мышей на подобных представлениях, но знаю, что используют их часто. Возможно, в тот раз, когда я был там, доктору не удалось найти мышиного гнезда."[17]

Случай для наблюдения куда более загадочного проявления силы представился, когда очень известному джуну по имени Хоушкен, который до этого никогда не видел белого человека, пришлось показать небольшую демонстрацию сил мистеру Бриджесу, который пишет:

"Наша беседа, как это часто бывает в подобных случаях, шла медленно, прерываясь длинными паузами, как будто он впадал в глубокое раздумье. Я сказал Хоушкену, что слышал о его великих силах и хотел бы увидеть что-нибудь из его магии. Он не отказал мне, однако сдержанно выразил свое нежелание этого делать, в манере Она, т.е., сказав, что сделает это "вскоре".

По истечение четверти часа, Хоушкен сказал, что он чувствует жажду и отправился к ближайшему ручью напиться. Была яркая лунная ночь, и все было покрыто снегом, поэтому место, на котором ожидалось представление, было видно ясно, как днем. По возвращении Хоушкен уселся и начал монотонно скандировать. Это длилось некоторое время, а затем он вдруг резко зажал рот руками. Затем он отнял их и протянул вперед, ладонями вниз, на некотором расстоянии друг от друга. И тут мы заметили, что с его рук свисает отрезок шкуры гуанако, толщиной примерно со шнурок для ботинка. Она проходила через его большие пальцы, под полу сжатыми ладонями, и закручивалась вокруг мизинцев так, что с обеих сторон она свисала еще на три дюйма. Казалось, что отрезок он не длиннее восемнадцати дюймов.

Затем, не растягивая его, Хоушкен начал яростно трясти руками, постепенно разводя их, пока отрезок не достиг примерно четырех футов в длину, а концы, тем временем, все так же свисали с двух сторон. Затем он позвал своего брата Чашкиля, и тот взялся за один конец шкуры и отступил на некоторое расстояние. В это время Хоушкен продолжил наращивать нить левой рукой, и она увеличилась еще в два раза, достигнув 8 футов в длину. Когда Чашкиль направился в сторону брата, нить, по мере его приближения, начала сокращаться, пока совсем не исчезла в руке Хоушкена. Он продолжал трясти руками, и нить становилась все короче и короче. И вдруг, когда его руки уже почти сомкнулись, он резко поднес их ко рту, издал продолжительный крик, а когда он протянул руки к нам, ладонями вверх, они были абсолютно пустыми.

Даже страус не смог был проглотить такой отрезок шкуры, в восемь футов длинной с первой попытки и без видимых усилий. Куда она могла подеваться, я, откровенно говоря, не представляю. Хоушкен не мог спрятать ее в рукаве, потому что он сбросил одеяние перед началом представления (он как и все мужчины племени Она, ничего не носил под одеждой, т.е. был абсолютно голым). Там присутствовало около двадцати-тридцати людей, но из них, только девять были близки Хоушкену. Остальные были с ним далеко не в близких отношениях, и все они внимательно следили за процессом. Если бы они заметили какой-то простой трюк, то он сразу бы потерял все свое влияние в качестве великого лекаря; они бы не верили больше в его способности.

Однако представление еще не было окончено. Хоушкен поднялся и оделся. Он снова начал скандирование и казалось, будто он в вошел в транс, одержимый каким-то потусторонним духом. Он поднялся в полный рост, подошел ко мне и сбросил свою одежду, снова оставшись нагим. Торжественно он поднес руки ко рту, а затем развел их - они были сжаты в кулаках, большие пальцы плотно прижаты. Он поднял их на уровень моих глаз, и когда до моего лица осталось не более двух футов, медленно развел их. Тогда я увидел между ними что-то маленькое и очень темное. В центре оно было плотным, где-то дюйм в диаметре, а затем сужалось с двух сторон, по направлению к его рукам. Это мог быть полупрозрачный кусочек теста или резины, так или иначе оно казалось живым и вращалось с огромной скоростью, в то время как самого Хоушкена сильно трясло, по-видимому, от физического напряжения.

Луна светила так ярко, что можно было даже читать, поэтому я мог очень ясно разглядеть этот странный предмет. Хоушкен разводил руки все шире и шире, а предмет становился все более прозрачным, но, когда расстояние между его руками достигло трех дюймов, предмет неожиданно исчез. Он не сломался и не лопнул, как пузырь; он просто исчез, примерно через пять секунд после появления. Хоушкен не делал резких движений, но очень медленно разжал руки и поднес их ко мне, чтобы я мог рассмотреть их поближе. Они выглядели сухими и чистыми. Он был полностью обнажен, и рядом с ним не было ни одного человека. Я бросил взгляд на снег, и Хоушкен, несмотря на свою суровость, не смог удержаться от смешка - потому что на снегу тоже ничего не было.

Остальные люди столпились вокруг нас, и, когда предмет исчез, они были очень напуганы. Он поспешил их успокоить:

"Не волнуйтесь. Я верну его в себя."

Местные жители верили, что это был очень зловредных дух, принадлежащий, или даже, являющийся неотъемлемой частью джуна. Он мог принимать физическое обличие, наподобие того, что мы наблюдали, или быть полностью невидимым. Верили, что, если кто-то вызовет неудовольствие у его хозяина, он может подсадить в тело обидчика насекомых, маленьких мышей, острые камушки, а иногда, даже медузу или маленького осьминога. Я как-то видел крупного и сильного мужчину, который невольно сотрясался от ужаса при мысли о чудовищных последствиях подобного подселения. Любопытен тот факт, что, хотя каждый маг, должно быть, осознавал, что он сам мошенник и обманщик, к сверхъестественным способностям других лекарей они всегда относились с большим уважением и страхом. [18]

При сравнении данного случая с джуном племени Она с тем, что нам известно об их северных товарищах, мы находим ряд интересных деталей. Группы, рассмотренные нами, находятся на противоположных полюсах планеты и принадлежат, как мы помним, к разряду самых примитивных охотничьих сообществ на земле - если и был у них какой-то общий центр происхождения, то они не пересекались с ним уже на протяжении многих тысячелетий, однако мы видим, что в обеих группах понимание о роли и месте шамана в обществе одинаково, и сами шаманы подвергаются одинаковым испытаниям, и сталкиваются с идентичными задачами, касательно их взаимодействия с сообществом. "Он не был пройдохой," писал доктор Остерманн об упоминаемом нами ранее шамане Найагнеке-сила-десяти-лошадей с Аляски, "он просто был один против всех, поэтому, научился выполнять небольшие трюки, для поддержания своего авторитета." И даже мистер Бриджес, хоть и придерживался взгляда, естественного для сына священника, что все шаманы пройдохи, все же признавал, что они страшились могущества друг друга. Этот страх, неподдельный страх всегда был характерной реакцией на появление шамана, неважно мужчины или женщины.

В то же время и сами шаманы жили в страхе перед своим обществом.

"Лекари," писал мистер Бриджес, "часто подвергались большой опасности. Если вдруг кто-то в семье умирал во цвете лет, без видимой причины, "семейного доктора" часто начинали подозревать в темных делах, вплоть до некромантии. Кроме того, во время частых налетов, вследствие непрекращающихся клановых войн племени Она, главной задачей было убить лекаря вражеского клана."[19]

Шаман, по его словам, всегда был "существом, стоящим в стороне от честных охотников." Мы уже встречались со свидетельствами подобного разделения, как в случае с войной, которую эскимосский шаман Найагнек объявил своей деревне, так и когда читали миф Апачей-Хикарилья, где люди и шаманы были выстроены в два отдельных ряда.

Шаман обладает таинственной властью над силами природы, и может использовать ее как для того, чтобы навредить, так и на благо окружающих. На самом деле, шаман не обязательно должен быть человеком. Мистер Бриджес писал о горе, рядом с Ушуаей, которую все считали ведьмой: “когда она была недовольна, она вызывала бурю.”[20] Он также писал, о том, как однажды заметил высоко в горах гуанако (вид дикой ламы), а спустя некоторое время, он и его индейские друзья, обнаружили, что она обитает одна в маленькой пещере.

"Очень редко можно встретить," пишет мистер Бриджес “гуанако в горах, тем более так, пережидающих долгую зиму в одиночестве в пещере." Когда мы, той ночью, обсуждали этот случай, я предположил, что это, должно быть, какой-то отшельник забрался туда, чтобы изучать магию гуанако. Мои спутники не засмеялись, но серьезно покивали и согласились, что дело, должно быть, в этом."[21]

Из этих двух историй, о горе-ведьме и шамане-гуанако, мы видим, что единение с природой шаманов куда более глубокое и мистическое, чем-то у "честных охотников», которые так поражают белого человека своим знанием леса. Мистер Бриджес, далекий от леса человек, с восторгом описывает потрясающую восприимчивость Она даже к малейшим звукам и движениям в густом лесу; в то же время сами охотники Она с благоговением взирают на то, как их шаман этой природой управляет. Ведь в то время, как они искусно управляются с ее внешними проявлениями, он добирается до самой сути, приподнимая вуаль и добираясь до тех скрытых источников силы, с помощью которых он может обратить вспять естественные потоки энергии, трансформируя ее по своему желанию. Из его ладоней появляются эктоплазматические эманации; он может принимать обличие горы, а может предстать в облике зверя; он может вызвать или успокоить бурю и именно он является хранителем мифологии и легенд племени, которые, одновременно являются достоянием племени и, будто, следствием и плодом его индивидуального мистического опыта.

В каждом обществе, где были шаманы, они выступали в роли хранителей и исполнителей песнопений и традиций своего народа. "Будучи джуном," пишет мистер Бриджес о своем друге шамане, "Тининиск любил устраивать песнопения, и он также часто наставлял нас, говорил, что мы должны упорно работать, приводя в пример древние легенды."[22]

Почему бы и нет?

Сфера мифа, из которой, согласно примитивным верованиям, возникли все образы нашего мира, и сфера транса шамана — это одно целое. Именно то неподдельное состояние транса и глубокий отпечаток, который остается в сознании шамана, после пережитого в нем опыта, заставляет его верить в свои способности и могущество - пусть иногда, на людях, ему и приходится устраивать ловкие трюки, чтобы изобразить перед честными охотниками те чудеса, с которыми он столкнулся, когда приоткрыл вуаль реальности и вступил в чертоги магии.

Для изучения нашего предмета наибольшую важность и интерес представляет эта взаимосвязь между мифом и опытом шамана, полученным им в трансе. Ведь если шаман был хранителем мифологического наследия человечества на протяжении пяти или шести сотен тысяч лет, в тот период, когда главным источником добычи средств к существованию была охота, очевидно, что его внутренний мир сыграл значительную роль в формировании той части нашего духовного наследия, которую мы получили от эпохи палеолитического охотника. Поэтому нам следует рассмотреть, каковы же были видения шамана - плоды пережитого им глубинного опыта.

III. Видение Шамана

Мы можем составить себе некоторое впечатление о том глубинном опыте, с помощью которого шаман получает свое могущество и на котором, в конечном счете, строятся все шаманские обряды, исследуя письменные источники, которые были собраны в последние годы среди бурятских, якутских, остяцких, вогульских и тунгусских шаманов, населяющих обширную территорию Сибири - они находятся в своеобразном четырехугольнике, границы которого очерчены: Енисеем на западе, Леной - на востоке, озером Байкал на юге и Таймырским полуостровом на севере - эта территория еще со времен палеолита, является оплотом традиционного шаманизма, и здесь он лучше всего сохранился до наших дней.

"Человек не может стать шаманом, если у него в роду никогда не было шаманов" - заявляет тунгусский шаман Семенов Семен, во время беседы с российским фольклористом Г.В. Ксенофонтовым, который сам был чистокровным якутом, которая имела место в 1925, у него дома, вблизи Нижней Тунгуски. "Шаманский дар получают только те, чьи предки в прошлом были шаманами," продолжил он - "потому-то этот дар переходит от поколения к поколению. Мой старший брат, Илья Семенов, был шаманом. Он умер три года назад. Мой дед по матери тоже был шаман. Моя бабушка по матери была якутка из Чиринды из рода Ессейских якутов Джакдакар."

“Само собой разумеется," поясняет Ксеофонтов, "что эти шаманы, в свою очередь, воспринимали дар шаманства от той нисходящей родни, имена которых помнили они - получается беспрерывная нить шаманского предания, идущего из глубины веков. "Ессейские якуты," добавляет он, "вероятнее всего, — объякутевшие тунгусы."

"Когда я шаманю," продолжил шаман, приходит дух умершего Ильи и говорит моими устами. Эти-то мои предки-шаманы и принудили вступить на путь шаманского служения. До того, как стал шаманить, я целый год прохворал. Сделался я шаманом, когда мне исполнилось пятнадцать лет. Болезнь (заставившая стать шаманом) выражалась в том, что у меня вздувался живот и случались частые обмороки. Когда начинал петь, то болезнь обычно проходила.

Затем, мои предки шаманят. Они ставят меня как пень и стреляют из луков, пока я не лишусь сознания. Они разрезают мое мясо, отделяют кости, считают их. Мясо мое едят в сыром виде. Считая мои кости, они признали, что есть лишняя. Если бы не хватило костей, то я не мог бы стать шаманом. Когда производили всю эту операцию, я целое лето не ел и не пил. В конце они (духи шаманов) пьют кровь оленя и дают пить мне. После этой операции у шамана становится меньше крови, и он бывает бледен.

То же самое случается с каждым тунгусским шаманом. Только после того, как предки — шаманы таким образом разрежут его тело и разберут кости, можно начать шаманить. [23]

Как было показано профессором Элиаде Мирча в его труде по сравнительному изучению шаманизма,[24] сильный эмоциональный кризис, подобный вышеописанному, это характерная черта, можно сказать, профессиональная деформация любого шамана. Его аналоги отмечены везде, где появлялись и практиковали шаманы, то есть - в каждом первобытном сообществе мира. И, хотя на первый взгляд временный дисбаланс, вызванный подобным кризисом, можно принять за нервный срыв, спешить с выводами не стоит. Так как в этих обществах, подобные явления sui generis не считаются патологией, но наоборот - естественно присущи одаренным членам общества, потому что считается, что в такие моменты они сталкиваются и впитывают в себя силу - процесс, который, за неимением лучшего термина, мы можем назвать "иерофантической реализацией": осознанием "некого существа, обладающего глубинной связью со всем", обитающего повсюду в мире, а также внутри нас - олицетворение сакральности мира; то интуитивное восприятие глубины, совершенно недоступное "толстокожим" честным охотникам (за чем-бы они не охотились, будь то доллары, шкурки гуанако или построение рабочих гипотез), однако естественно приходит к тем, кого Уильям Джеймс называл "глубоко-восприимчивыми" особями нашего вида[25], и которые, как было показано Полом Радиным в его труде “Первобытный человек как философ" встречаются в первобытных обществах не реже, чем в развитых.[26]

Тем сильнее влияние этой иерофантической реализации на члена первобытного общества, где социальное устройство, и отношение социума к окружающему миру, строятся на мифологическом базисе. Здесь такой кризис не сопровождается разрывом с обществом и миром. Разрыв происходит лишь с тривиальным отношением к понятиям человеческого духа и мира, присущим большинству, в то время как самому шаману становятся доступны куда более глубинные знания.

Внимательные наблюдатели отметили, что в противоположность невротическим расстройствам, представляющим опасность для жизни (которые в первобытных обществах различают не хуже, чем в нашем, однако, в отличие от нас, они не путают их с шаманизмом), пережитый шаманом кризис, при условии, что он с ним справится, не только обогащает и углубляет его знания, но также наделяет его большей, по сравнению с другими членами его общества, физической выносливостью и силой духа.[27]Таким образом, кризис выступает в качестве некой высшей инициации: высшей во-первых, потому, что происходит спонтанно, без какого-либо влияния со стороны общества, а во-вторых потому, что за ним следует смещение восприятия психологических заряженных образов от того, что был присущ его племени* к некому обще вселенскому. Душевные энергии, освобожденные во время подобного молниеносного акта осознания природного естества, обладают куда большим могуществом, чем те, чьи проявления подчинены групповым, тщательно организованным зрелищным представлениям ритуалов зрелости и сакральных танцев. Они возвышают индивидуума, создают прочную почву под ногами, именно они наделяют индивидуума значимостью, которая столько характерна для шаманизма, и которую невозможно встретить в групповых ритуалах, к какому бы обществу они не принадлежали. И наконец, отметим, что групповые обряды охотничьих сообществ au fond, сформировались и были построены на тех образах, которые впервые были осознаны шаманами в их видениях и служили для передачи мифологических образов, в знании и толковании которых искусны лишь шаманы, поэтому, каждый юный адепт племени, через болезненных кризис, через мастерский зов шамана, идущий из далеких глубин прошлого, соприкасался не только с истоками его культурного наследия, но также осознавал психологические импульсы каждого члена племени.

По сути, шаман стоит особняком от группы и это неизбежно, сфера интересов и тревог общества чужда ему. Однако он, в некотором смысле, добрался до центра вселенной, осознал его, а общество, со всеми его заботами - всего лишь одно из ее проявлений, поэтому шаман обладает необходимым могуществом и знанием, чтобы помочь или, наоборот, навредить своему окружению различными способами, которые вызывают их несказанное удивление.

Но как же он достигает подобного могущества?

Для начала отметим, что как в ритуалах зрелости, так и в случае с Семеновым, главным мотивом является акт смерти и возрождения. Ранее мы упоминали об инфантильном восприятии родителя, в качестве великана-людоеда. Мы видим, что в видении шамана он, как жертва, будто был съеден на самом деле, однако спасся, благодаря чудесной силе возрождения, заключенной в его костях, которая унаследована им от предков. Он преодолел смерть.

Спенсер и Гиллен описали подобный случай среди лекарей племени Аранда. В этом австралийском племени, когда человек чувствует, что обладает силой. чтобы стать шаманом, он в одиночестве покидает лагерь и отправляется к некой пещере у входа которой он, взволнованный, укладывается спать, не решаясь зайти внутрь. На рассвете, когда дух возвращается к пещере и видит, что около нее спит человек, он метает в него невидимое копье, которое пронзает его шею со спины, проходит через язык и выходит изо рта. Рана на языке - отверстие размером с мизинец, остается на всю жизнь и служит единственным видимым свидетельством пережитого испытания. Дух, затем, метает в него второе копье, которое пронзает его голову от уха, до уха, а затем, его, уже погибшего, тут же относят в глубины пещеры, где обитают духи, среди бегущих ручейков и вечного солнечного сияния, ведь в этом месте не бывает ночи. Предполагается, что эта пещера уходит далеко вглубь долины и тянется вплоть до горы Эдит, на расстояние десяти миль. В этой пещере духи достают все органы из тела человека и заменяют их другими, после чего он возвращается к жизни, однако теряет рассудок. Однако ненадолго. Когда он немного приходит в себя, духи пещеры, которые невидимы для всех, кроме некоторых особо одаренных лекарей и богов, сопровождают его назад, к его народу. Однако еще некоторое время он продолжает вести себя чудаковато, но вот, однажды утром, люди замечают у него на переносице широкую линию, которую он нанес углем, смешанным с жиром. С этих пор любой намек на безумие пропадает и новый лекарь готов к работе. Однако он не должен практиковать еще год, и если за время этого "испытательного срока" рана на его языке заживет, он поймет, что сила покинула его и никогда не начнет практиковать. Все это время он проводит вместе с местными представителями его "профессии", изучая тайны своего ремесла, "которые состоят," заявляют Спенсер и Гиллен, "в основном в способности напустить на себя туману, да искусстве производить по желанию маленькие кусочки кварцевой гальки и палочки; навыком, не менее важным, чем ловкость рук, считалась способность изображать крайне торжественный вид, долженствующий подчеркнуть, что вы имеете дело с обладателем великих знаний, недоступных обычным смертным."[28]

Кишечник новоявленного шамана теперь состоит из кристаллов кварца, которые он может вводить в тело других людей, с целью как помочь, так и навредить.[29] И здесь мы снова встречаемся с мотивом смерти и возрождения, однако тут еще добавляется идея нового, несокрушимого тела. Мы находим аналог этого на востоке - идея об "алмазном" или "подобном молнии" теле (ваджра), которого можно достичь при помощи йоги, играет значительную роль в мифологиях индуистов и буддистов. При анализе данного мотива у первобытных народов мы можем применить психоаналитическое толкование, изобразив его в качестве компенсаторного механизма, защищающего инфантильную психику от присущего ей страха уничтожения тела.[30] Однако я не считаю, что уместным будет использовать подобное толкование по отношению к индуистской и буддийской мысли, или же, к известной метафизической концепции в которой все временное в нашем мире происходит из вечного источника. Нелегко установить, насколько далеко нужно углубиться в примитивное общество в поисках истоков идеи, стоящей в основе всех развитых традиций мистицизма, а именно: "уничиженное тело наше преобразит так, что оно будет сообразно славному телу Его",* однако, судя по тому, что мы узнали от эскимосских шаманов, я считаю, что проследить этот путь вполне возможно. Не в силах я также и предугадать, насколько вескими покажутся читателю доводы, представленные доктором Фрейдом, который утверждает, что все плоды развитой мысли, за исключением, конечно, психоанализа, являются лишь следствием инфантильной тревожности. Так или иначе, здесь мы определенно столкнулись с тем уровнем или стадией опыта, на котором мы видим именно то, о чем говорил Бастиан, когда писал об элементарных идеях... Интровертированность шаманского кризиса и его временный разрыв с общественными устоями жизни приводят его к полю опыта, погружаясь в который он возвышается над ординарностью и находит путь к переживанию чего-то большего. Я подозреваю даже, что здесь мы имеем дело с исконным святилищем и источником творения всего мира, всех его чудес и магических способностей - дара богов.

Тунгусский шаман Семенов Семен говорил:

Далеко в небесах находится дерево, где воспитываются души шаманов, пока они не обретут свою силу. На ветках этого дерева много гнезд, в которых лежат души шаманов, пока за ними ухаживают. Дерево зовется "Тууру." Чем выше расположено гнездо на дереве, тем сильнее будет шаман, который воспитывается в нем, тем больше он будет знать и тем дальше видеть.

Ободок шаманского бубна откалывается от стоячей лиственницы. Само дерево продолжает стоять в воспоминание и ради почитания того дерева — «Тууру», где воспитывалась душа шамана. В память того же Тууру шаман при каждом камлании водружает на дворе около того чума, где происходит служение, дерево с одной или несколькими перекладинами, которое тоже называется Тууру. Делается это как у нас, на Нижней Тунгуске, так и у Ангарских тунгусов. Тунгусы же, соприкасающееся с якутами, называют его "Сэргэ." Дерево это делается из длинной лиственничной жерди. К перекладине прикрепляется белая материя. У Ангарских тунгусов на такое дерево вешают шкуру жертвенного животного. Тууру, подобное нашему, делают и тунгусы по Средней Тунгуске.

По нашим понятиям, когда шаман шаманит, то его душа по этому дереву поднимается к Богу. Ибо во время его служения дерево это растет

и (невидимо) доходит до вершины неба. Бог при сотворении земли и людей создал два дерева: мужчину — лиственницу и ель — женщину.[31]

Подобное видение дерева является характерной чертой сибирской шаманизма. Возможно, что этот образ произошел от великий традиций юга, однако здесь он применяется сообразно шаманской системе опыта. Это дерево, подобно Вотану и Иггдрасилю, является осью мира и достигает его зенита. Шаман был вскормлен на этом дереве, и с помощью бубна, созданного из его древесины, он вводит себя в состояние экстатического транса, возвращаясь назад к нему. Как отметил Элиаде, сила шамана заключается в его способности входить в транс по желанию. Он не жертва транса, он управляет им, подобно тому, как птица контролирует свой полет. Сила его бубна уносит его прочь на крыльях ритма, духовных крыльях, переносящих в область сакрального. Танцы с бубном не только возвышают его дух, но и призывают его фамильяров - животных и птиц, невидимых для других, которые наделяют его силами и помогают в его полете. Именно в этом состоянии упоительного транса он творит чудеса. В трансе он, в облике птицы, взмывает в высшие миры, или спускается в подземный мир в облике быка или оленя.

У Бурятов, животное или птицу, которая защищает шамана, называют хубилган, что значит "превращение," от глагола “хубилку," "изменять себя, принимать другую форму."[32] Первые российские миссионеры и путешественники в Сибирь в первой части восемнадцатого века отмечали, что шаманы говорили со своими духами странным, скрипучим голосом.[33] Также, среди племен они находили множество изображений гусей с расправленными крыльями, иногда даже сделанных из меди.[34] И, как мы скоро увидим,* ряд изображений летящих гусей и уток, вырезанных из кости мамонта, был обнаружен на весьма занимательной стоянке палеолитического охотника, известной как Мальта, на озере Байкал. На самом деле, подобные изображения летающих птиц были найдены на многих палеолитических стоянках, а на крыльях одной из них, найденной рядом с Киевом, на Украине, на стоянке Мезин, изображена свастика, и это самое ранее из известных нам изображений свастики - символа, который соотносится (как мы уже отмечали) в позднем буддийском искусстве Китая и Тибета с духовным преображением Будды. Также, в знаменательной палеолитической пещере Ласко, на юге Франции, есть изображение шамана в одеянии птицы, распростертого в трансе, а рядом с ним лежит посох, на котором сидит птица. Сибирские шаманы и по сей день носят одеяния птиц, и верят, что многие из них были зачаты их матерями от птиц, спустившихся с небес. В Индии к знатокам йоги с уважением обращаются, используя термин "Парамахамса": первостепенный или высший (парама) лебедь хамса). В Китае так называемые "люди гор" или "бессмертные" (hsien) изображены с крыльями, как у птиц, либо летящими по воздуху на парящих животных. Немецкая легенда о Лоэнгрине, рыцаре-лебеде и множество сказок о деве-лебеде, которые бытуют во всех районах, где ранее процветал шаманизм, также являются свидетельством того, что птица считалась символом духовного могущества. Здесь также уместно будет вспомнить о голубке, которая спустилась к деве Марии и о том, что Елена Троянская, по легенде, была зачата от лебедя. Во многих странах душа представлялась в образе птицы, и птицы, повсеместно, выполняют роль духовных вестников. Сами ангелы, это ни что иное, как видоизмененные птицы. Но птица шамана выполняет специфическую роль - она дает ему силу и наделяет способностью в трансе переступать границы жизни и, тем не менее, возвращаться.

Мы можем составить себе некоторое представление о мире, в котором живут и действуют эти чудотворцы из легенды, рассказанной якутским шаманом Ааджей. Его замысловатая биография начинается с истории о двух братьях, чьи родители погибли, когда они были очень молодыми, а когда старшему стукнуло тридцать, а младшему двадцать, последний женился.

"В тот же год," читаем мы дальше, родился у них красно-пегий жеребенок и по всем признакам жеребенок обещал быть хорошим конем. Однако осенью того же года младший брат захворал и умер. Но, лежа мертвым, он слышал все то, что говорили окружающие. Он чувствовал себя как бы уснувшим. Хотя был не в состоянии ни шевельнуть членами, ни сказать что-либо, он отчетливо слышал, что делают гроб и копают могилу. Так, лежа, он, будто живой, горевал о том, что собираются хоронить его, тогда как он мог бы еще ожить. Но уложили в гроб, спустили в могилу и засыпали.

Лежа в могиле, душа его плакала и рыдала. Но вдруг он слышит, как наверху кто-то начал разрывать могилу. Обрадовался, думая, что это старший брат, удостоверившись, что он еще жив, хочет его вырыть. Наконец, открылась крышка гроба ..., и он увидел четырех черных людей, раньше ему не знакомых. Подняли и, погнув его тело, усадили (на гроб), обратив лицом в сторону его дома. Там в окно был виден огонь, из трубы шел дым.

Неожиданно где-то далеко, в глубине земли послышался рев пороза. Рев становился все ближе и ближе, затряслась земля и это сильно его испугало. Из глубины его могилы показался бык. Был он сплошь черной масти, с близко сходящимися рогами. Бык захватил сидящего человека между рогов и спустился обратно по тому самому отверстию, по которому он только что поднялся. Добрались до места, где был дом, а изнутри дома послышался голос, как будто, старика, сказавшего: "Эй парни, похоже и правда! Наш сынок принес человека. Идите и освободите его от его ноши!" Выскочили черные, сухопарые люди и, захватив принесенного, внесли в дом и посадили его на ладонь старика. Старик, подержав на весу, чтобы определить его тяжесть, сказал: "Вынесите его обратно наверх!" Оказывается, судьба назначила ему зародиться там наверху!" Бык, снова захватив рогами, вынес его обратно по старому пути и усадил на прежнее место.

Когда он (живой мертвец) опомнился, уже настала ночь и было темно. Немного погодя, вдруг появился черный ворон. Он, просунув свою голову между ног, поднял его и полетел вместе с ним прямо наверх. Там было отверстие и по нему вылетели они в одно место. Тоже светили солнце и луна, а дома и амбары были из железа. Здешние же люди все имели головы воронов, а тело их было человеческое. Опять послышался изнутри самого большого дома как будто голос старика: «Эй парни! Смотрите! Наш сынок, кажется, принес человека. Идите и принесите его!" Выскочившие парни схватили и внесли его в дом, где усадили на ладони седовласого старца, а последний, испытав на ладони его тяжесть, сказал: "Парни, возьмите-ка его и положите на самое верхнее гнездо!"

Там стояла лиственница, размеры которой трудно с чем- либо сравнить. Верхушка, наверное, достигала до самого неба. У основания каждой из ее ветвей было по гнезду величиной с добрый зарод сена, покрытый снегом. Положили его на самое верхнее гнездо, а когда уложили, прилетел крылатый олень белой масти и сел на гнездо - соски оленя как раз приходились ему в рот, и он стал сосать их. Так он пролежал три года. Чем больше сосал он оленя, тем все меньше и меньше становилось тело, пока, наконец, не стало с наперсток.

Лежа у себя в гнезде, однажды он услышал голос того же старика, который говорил одному из своих семерых вороноголовых сыновей: «Паренек, спустись-ка на среднюю землю и вернись, взяв оттуда жену себе!" Сын спустился и спустя некоторое время вернулся, держа за волосы женщину со смуглым лицом. Все были рады, устроили пиршество и плясали. Затем услышал (лежащий в гнезде) голос, говорящий: «Как бы тот наш сын, который живет в средней земле, поднявшись, не похитил эту женщину, запрячьте ее в железный амбар!»

Заперли ее в такой амбар, а дальше, лежа у себя в гнезде, он слышит гром шаманского бубна в средней земле, донеслись до него и звуки пения шамана. Они постепенно росли, становились ближе и ближе и, наконец, в выходном отверстии снизу показалась голова - из гнезда увидел он, что это человек среднего роста, ловкого сложения, с уже седеющими волосами. Едва поднявшись, он приставил поперек ко лбу колотушку своего бубна и тотчас же превратился он в быка с единственным рогом, выросшим из середины лба. Одним ударом сбил двери того амбара, где была заперта женщина, и вместе с ней спустился вниз. [35]

Здесь- поясню - описано, как земной шаман отправился в высший мир, чтобы спасти умершую женщину. Так-как согласно шаманской теории, болезнь может быть вызвана либо проникновением в тело инородного объекта, как в случае с лекарями племени Она, описанным мистером Бриджесом (это может быть мышка, галька, червяк или какая либо бестелесная проекция шамана), либо тем, что душа, покинув тело, попадает в заточение в одном из миров духов, которые расположены над, под или за пределами нашего мира. Таким образом шаман, который работает с больным, должен в первую очередь определить, чем было вызвано заболевание. Если он видит, что необходим массаж, слабительная настойка, либо отсасывание инородного объекта, он примется за работу в этом ключе, но если он понимает, что душа покинула тела, то он должен, с помощью своего ясновидения, определить, куда именно она попала. А затем, окрыленный - как они говорят - звучанием бубна, он должен отправиться в путь, на крыльях транса в ту обитель духов, где томится в плену душа, преодолеть хранителей этой небесной, инфернальной или потусторонней обители и стремительно унести прочь спасенную душу. Последний пункт является классическим шаманским чудом и требует, в частности если пациент уже мертв, огромной физической выдержки и духовного мужества.

Мы рассмотрели данный случай с земной точки зрения, а теперь, давайте вернемся к нашему рассказу о духовной обители. Искусный шаман прибыл туда, принял обличие быка, выбил двери амбара и унесся прочь вместе со своей добычей - душой женщины, которой богами было предначертано погибнуть.

Тут же вслед за ним раздались плач и рыдания, шум и гам, а сын старика снова спустился на среднюю землю Он вынес оттуда другую, бело ликую женщину, ее тоже запрятали, уменьшив предварительно в крошечное насекомое земли, у среднего столба юрты, однако вскоре опять послышались звуки бубна и пения шамана. И на этот раз прибывший нашел запрятанную женщину. Раздробив столб, где она находилась, он унес ее вниз.

Сын старика спустился в третий раз и вернулся с той же женщиной. На этот раз вороноголовые люди-духи заранее приготовились. У выходного отверстия зажгли костер и, держа в руках горящие головни, стали около. Когда показался в отверстии шаман, они, ударяя головнями, спровадили его обратно на землю.

Наконец, лежащий в гнезде к концу третьего года слышит раздавшийся голос старика. "Года его исполнились," сказал голос. То наше дитя низриньте вниз на среднюю землю. Пусть, внедрившись в женщину, родится он. И прогремит там, ставши известен под именем, данным нами, — «Ааджа-Шаман» — и имя это всуе да не произносится в священный месяц!"

И вот с песнями и благословениями низринули его вниз на среднюю землю, где он тут-же потерял сознание и не помнил, где и как пребывал. Только вступив в пятилетний возраст, восстановил он в памяти, вспомнил, как раньше родился и жил на земле, как возродился наверху, как был он там очевидцем явлений шамана.

Семи лет от роду он был одержим духами, невольно воспевал и был рассечен на служение. Восьми лет стал шаманить - совершать священную пляску. Девяти лет был уже известен. А двенадцати лет стал великим шаманом.

Оказалось, что он родился всего в 15-ти верстах от того места, где жил в первое свое рождение. Когда он пошел навестить бывшего брата, он увидел, что жена его уже вышла замуж, а тот самый пегий жеребенок, который родился в год его смерти, уже стал знаменитым конем. Родные не узнали его, и он сам им не сказал ничего. Однажды летом один хозяин устроил праздник «Ысыах» (освящение кумыса), сопровождавшийся обрядом "Вознесения вверх Души Конного скота" и он встретился там с тем самым шаманом, который поднимался наверх (когда он лежал в гнезде). Тот его сразу узнал и говорит: "В первый раз я в качестве помощника помогал шаману «поднять» душу больной женщины и видел, как ты, лежа в гнезде на девятом суку, сосал своего мать-зверя. Тогда ты выглянул из гнезда". Услышав эти слова, молодой шаман ту же разгневался. "Зачем разглашаешь секрет моего рождения?" - спросил он. На что второй ответил: "Если питаешь злобу на меня, то уничтожь, съешь меня! Я воспитался раньше на восьмом суку той лиственницы, где воспитался и ты. Я снова должен возродиться, воспитавшись у "Хара-Суоруна"(Черного-Ворона).

"И говорят," пишет в заключение рассказчик Попов Иван, "что молодой шаман в ту же ночь умертвил того старого шамана." Его

невидимо умертвили, пожрали шаманские духи. - Этот рассказ я слышал от одного глубокого старца."[36]

Австралийские шаманы принимают инициацию от духов в пещеры, сибирские - на дереве. Однако можем ли мы сомневаться в идентичности обоих этих переживаний? В Сибири плоть шамана пожирается, а затем восстанавливается; в Австралии его внутренности вынимают и заменяют на сделанные из кристаллов кварца. Но разве это не две версии одного и того-же события? В обоих случаях мы видим, что требуется два посвящения: одно - духами, а второе - земными наставниками. И оба этих посвящения являются неотъемлемым условием шаманизма и существуют везде, где есть шаманизм. Конечно, в различных регионах мы находим отличия в видениях, а также в техниках достижения экстатического состояния и обучения магии - ведь кризис шамана переживается им через призму паттернов культуры, которые обусловлены местом его проживания. Однако морфология этого кризиса (и в этом не остается никаких сомнений), - идентична во всех регионах проживания и практики шаманов.

Главная мысль, которая была столь наглядно проиллюстрирована тут, заключается в том, что при изучении феноменологии мифологии и религии следует различать два типа факторов: исторические и не имеющие отношения к истории. В религиозной жизни "толстокожего", суетного, либо просто посредственного большинства человеческого общества преобладает исторический фактор. Весь спектр их опыта сосредоточен на локальной, общественной сфере и его можно изучить с точки зрения истории. Однако в духовных кризисах, актах самосознания личностей "нежного склада", имеющих склонности к мистицизму, преобладает не-исторический фактор, и для них образы окружающей их культуры, вне зависимости от того, насколько она развита, являются всего лишь проводником, более или менее подходящим для того, чтобы передать смысл пройденного им опыта, пережитого им в обители, находящейся далеко за пределами нашей реальности. Ведь, в конечном итоге, религиозный опыт получается на психологическом уровне и является глубоко спонтанным - он переживается внутри, иногда внешние обстоятельства способствуют ему а иногда наоборот, затрудняют, однако он настолько присущ человечеству, что в любом уголке нашего мира, от Гудзонова пролива до Австралии, от Огненной земли до озера Байкал, мы становимся его свидетелями.

К слову, в данной главе, посвященной шаманизму, мы в общих чертах рассматриваем феномен мистического опыта, который, хоть и не является историческим, все же, где бы он не проявлялся, вкладывает смысл и глубину в образы (какими-бы они ни были) лелеемые в местной для него культуре, культивируемые местными жрецами и приспособленные, более или менее грубо, к социальным нуждам и запросам на духовность местного общества. В примитивном обществе эту роль выполняет шаман, в более развитых - мистик, поэт и художник.

Таким образом я хотел бы предположить в качестве гипотезы идею о корреляции элементарных идей с мистическими, а этических с историческими факторами, описанными мной выше. Элементарные идеи всегда передаются и переживаются исключительно медиумами в рамках их этноса, поэтому может показаться, будто мифологию и религию можно изучать и обсуждать в рамках исторической плоскости. Однако на самом деле за ними стоит созидательная сила, которая, действуя совершенно спонтанно, подобно магнитному полю притягивает и формирует этнические структуры, при этом находясь за их пределами, или на более глубоком уровне познания, что, в конечном итоге, делает невозможным их интерпретацию с точки зрения экономики, социологии, политики или истории. В конечном итоге, любая историческая структура обусловлена психологией и работает по ее законам.

Однако, с другой стороны, все мифологические образы и ритуальные формы можно и должно изучать с исторической точки зрения, чтобы определить их влияние на общество, а также установить их философскую нагрузку. Профессор Йенсен критически относился к использованию чисто психологического подхода при изучении мифологии и один из его главных доводов звучал следующим образом: "Миф нельзя воспринимать как случайную последовательность бессвязных образов, потому что каждый миф это значимая цельность, в которой отображается какой-либо аспект реального мира."[37] Во второй части данного труда мы рассматривали механизм обыгрывания человеческим воображением темы рождения и смерти, почерпнутой им из наблюдений за растительным миром; главы третьей части будут посвящены изучению влияния животного мира на восприятие этой темы человеком. В рамках каждого из этих контекстов мужчина и женщина прочно связаны, как друг с другом, так и с окружающим их обществом, можно сказать "вовлечены" в местный образ жизни и мифы в первую очередь служат социальным целям. Однако, как только они вступают в фазу нашего предмета изучения, а именно - шаманизма и техник достижения экстатического состояния, те же самые символы служат для "освобождения."

Мы можем обобщить предметы нашего изучения следующим образом:

А. Фактор переживания шаманом вне рамок истории мистического-экстатического опыта, выраженный с помощью:

(1) образов охотничьих сообществ
(2) образов сообществ первобытных земледельцев
(3) образов иератического города-государства

Б. Исторически обусловленный и формирующий фактор местной социально ориентированной традиции, выраженный с помощью:

(1) образов охотничьих сообществ

(2) образов сообществ первобытных земледельцев

(3) образов иератического города-государства

Также мы можем следующим образом структурировать процесс переживания шаманом его кризиса:

А. Спонтанный разрыв с повседневностью, сопровождающийся симптомами, идентичными тяжелому психическому расстройству: видениями расчленения, инициации в мире духов и восстановления

Б. Обучение шаманизму и мифологическим образов под руководством наставника - шаман достигает высшего уровня посвящения

В. Общественная деятельность в качестве мага; авторитет в обществе поддерживается с помощью различных трюков и имитации силы

Шаман исцеляет при помощи искусства, т.е. мифологии и песни. "Как только я начинал петь," говорил шаман Семенов Семен, "моя хворь обычно пропадала." И практика его тесно связана с искусством: имитация и отображение в поле пространства и времени тех образов, что были "уловлены" им во время его духовного путешествия. В центре юрты располагается шест с перекладинами, по которым шаман взбирается, имитируя магическое восхождение его души, "ведь дерево," говорят нам, «растет во время ритуала и невидимо доходит до вершины неба."

"В старину, я помню," рассказывает Алексеев Михаил из старого якутского поселения на реке Лене, "шаманы при камлании ревели, подражая порозу. И наращивали на голове чистые прозрачные рога. Это я наблюдал однажды. Давно у нас был шаман по имени Кённёр. Когда умерла его старшая сестра, он совершил камлание. В процессе на голове у него выросли рога. Он, ставши на четвереньки, подобно детям, играющим в быков, гулко мычал и ревел по-бычьи."[38]

"Каждый шаман," говорил другой опрашиваемый, Павлов Капитон, "должен иметь животное-мать, то есть, животное-прародителя. Обычно оно изображается лосем, реже - медведем. Животное это живет независимо, вдали от шамана. Его, по-видимому, надо понимать, как силу огня шаманского зрения, бродящего по земле."[39] "То есть, как воплощение пророческого дара шамана," поясняет Г.В. Ксенофонтов, "силы его прозрения, проникновения в прошлое или будущее."[40]

Помимо этого, у шамана есть фамильяры- птица и животное, которые помогают ему в его деле. "Сами шаманы рассказывают," рассказывает Самсонов Спиридон," что у них бывают две собаки (невидимые их слуги). При камлании именуют их—«Хардас» и «Бётёс». У кровожадного шамана, вдохновляемого злыми духами, эти собаки, будто бы, убивают скот и людей, но взрослых людей не убивают."

"Говорят так же," продолжил он, "что некоторые шаманы имеют медведя и волка и показывают их при камлании."[41]

Но не все желающие могут стать шаманом. Данилов Петр описал одну такую неудавшуюся попытку:

В Бёртюнцах два года тому назад, летом, один человек говорил, что он должен скоро сделаться шаманом. Велел построить себе в лесу по соседству маленький домик. Домик был поставлен у самого большого лиственничного дерева, где имелся склад шаманских идолов, сносимых туда после камлания. Его должны были строить по заказу из неочищенных от коры бревен молодые, еще не женившиеся парни. Зовут этого человека Михаил Саввич Никитин, ему приблизительно около сорока лет.

Он отправился потом в этот свой домик и пролежал там три дня. Говоря при этом: "Я пролежу там три дня мертвый, подвергаясь рассеканию. На третий день я должен воскреснуть." К этому дню он заказал привести шамана по имени Бёчюккэ, сына Тааппына, чтобы тот совершил над ним обряд «Поднятия тела» и «Обучения-Посвящения». Говорили при этом, что один человек по имени Димитрий, по прозванию Саба-Юктююр, был при нем в качестве прислуживающего.

Когда прибыл туда званный шаман, у домика собралось много народа, желавшего наблюдать совершение упомянутых обрядов, и я тоже пошел посмотреть. Пришедший шаман был с бубном, а кандидат в шаманы имел облачение (шаманский плащ). При мне посвящающий шаман после небольшого заклинания и восхваления своих духов, сказал: "Теперь лето в полном расцвете, когда уже распустилась хвоя и листва деревьев и трав, не должно совершать обряд становления шамана. Он впору бывает только весной и осенью!" Так сказавши, он прекратил служение.

Упомянутый якут до сего дня надлежащим образом еще не шаманит. Он лишь без облачения совершает предварительное моление и внедрение в себя мелких бесов при незначительных заболеваниях.[42]

"Считается," заявил Алексеев Иван, "что избранные шаманы, как говорят, три раза подвергаются рассеканию, а плохие только раз. Дух редких исключительных шаманов, рассказывают, после смерти снова рождается. А про великих шаманов говорят, что трижды возрождаются."[43]

IV. Похититель огня

Однажды, говорится в одной сказке народов Северной Америки, шел Старик через лес, и вдруг натолкнулся на что-то странное. На дереве сидела птица и издавала странный звук, и каждый раз, когда она издавала этот звук, ее глаза вылезали из орбит и приклеивались к дереву. Затем птица издавала другой звук, и ее глаза возвращались на место.

"Сестричка," сказал Старик, "научи меня так делать."

"Я покажу тебе," ответила птица, "однако ты должен пообещать, что не будешь выпускать глаза из головы больше трех раз в день. Иначе ты пожалеешь."

"Как скажешь, сестричка! Тебе лучше знать."

Птица обучила его, и Старик был так рад, что тут же сделал это три раза. Потом он остановился. Но тут же почувствовал, что хочет снова сделать это, сомнения в нем боролись с сильным желанием и тогда он сказал себе: "И почему она сказала, что это можно делать только три раза? Да и что она может знать, это же всего лишь глупая птица. Сделаю еще раз." Он выпустил глаза из головы в четвертый раз, но они уже не вернулись назад. Тогда он начал звать птицу, "О сестричка, вернись, помоги мне вернуть глаза назад." Но птица не ответила - она уже давно улетела. Старик начал ощупывать дерево руками, но не смог найти глаза. Так он бродил долгое время, плача и умоляя животных помочь ему.

Один волк, заметив, что Старик совсем слепой, начал издеваться над ним и высмеивать. Волк нашел труп буйвола, отрывал от него по кусочку мяса, которое уже было гнилым и неприятно пахло, а затем подносил его к Старику. "Похоже, рядом кто-то умер," говорил тогда старик. "Как бы я хотел его найти, я просто умираю от голода." Тогда он начинал ощупывать окрестности в поисках мяса, а волк тем временем быстро убегал. Однако однажды, когда волк снова проделывал этот трюк, Старик умудрился схватить его, и тогда он вырвал у него один глаз и вставил его себе. Так он вернул свои глаза и снова мог видеть. Но больше никогда не получилось у него выполнить тот фокус, которому научила его птичка.[44]

Некоторое время спустя, гулял этот Старик по прерии и тут услышал очень странное пение. Никогда раньше он не слышал ничего подобного, и он начал осматриваться в поисках источника звука. Наконец он наткнулся на кроликов, которые сидели в кругу, пели и ворожили; они зажгли костер и насобирали углей, а затем все они, за исключением одного, ложились в эти угли, а последний засыпал их ими сверху. Через некоторое время он раскапывал их, и они выпрыгивали оттуда. Это вызывало у них бурное веселье.

"Братишки," сказал Старик, "как чудесно, что вы можете лежать среди этих горячих углей и не обжигаться. Хотел бы, и я уметь так же."

"Подходи Старик," сказали кролики. "Мы покажем тебе, как это делать. Пой нашу песню, только не оставайся в углях надолго." Старик начал петь и улегся, они завалили его углями и пеплом, но он ни капельки не обжегся.

"Как чудесно," сказал он. "Ваша ворожба и вправду могущественная. Хочу научиться ей как следует, поэтому давайте теперь вы ложитесь, а я буду вас засыпать."

Когда все кролики улеглись среди пепла, он разжег огромный костер, чтобы их спалить. Выбраться сумела только одна старая крольчиха, и когда Старик уже собирался забросить ее назад, она взмолилась: "Пощади меня, у меня скоро родятся дети." "Хорошо," сказал он. "Тебя я отпущу, чтобы в мире и дальше жили кролики, но остальных я зажарю и попирую хорошенько."

Он подбросил дров в огонь, а когда кролики зажарились, достал ивовый прут и подвесил их на нем, чтобы они остыли. Их жир впитался в древесину, и следы его можно увидеть и по сей день, если подержать ветку красной ивы над огнем. И с тех пор у всех кроликов на спине - место, которое опалила себе избежавшая смерти старая крольчиха, есть черное выжженное пятно.[45]

Как-то раз трикстер, в обличии койота убил буйвола, и когда он начал разделывать его правой рукой, левая, вдруг, схватилась за животное. "Сейчас же отдавай!" - прокричала правая рука. "Он мой!" Но левая рука снова схватила его, тогда правая отогнала ее ножом. Но левая рука не прекращала попыток, и ссора переросла в ожесточенную схватку. Когда левая рука была уже вся изрезана и ужасно кровоточила, Трикстер воскликнул: "О, зачем я сделал это? Как я мог такое допустить? О, как же я страдаю!"[46]

В другой раз он убил лося и сделал из его печени - вагину, а из почек - груди, а затем облачился в узкое женское платье и таким образом, превратился в женщину. В таком виде, он вступил в сношение с лисом и забеременел от него, затем он сделал тоже самое с сойкой, а потом с блохой. А потом он пошел в деревню, вышел замуж за сына вождя и родил четырех прекрасных мальчиков.[47]

Однажды, прогуливаясь по лесу, он услышал, как кто-то говорит: "Любой, кто съест меня, начнет испражняться, о, еще как начнет." "Хм," сказал Трикстер, "что это он такое говорит?" Он пошел по направлению голоса и тут, снова услышал его. Оглянувшись, он увидел на кусте луковицу. "Я точно знаю," подумал он про себя "что не начну испражняться, если съем это." Так он сорвал ее, положил в рот, прожевал, проглотил и пошел своей дорогой. Он сказал: "Ну и где теперь эта луковица, которая так хвалилась? Как будто на меня может повлиять такая мизерность. Когда захочу испражняться, тогда и пойду, и ни минутой раньше." Но пока он говорил это, он вдруг неожиданно пустил газы. "Что ж," подумал он, "похоже она имела в виду это, когда угрожала мне. Правда она говорила, что я начну испражняться, а я просто пустил немного газов. Пусть и я упустил немного газов, все равно я остаюсь великим." Спустя некоторое время он снова пустил газы, и на этот раз очень сильные. "Ох, похоже и правда начинается! Как глупо было есть эту луковицу! Наверное, поэтому все зовут меня глупцом!" Он снова пустил газы, на этот раз очень громко, и тут его задний проход начало ужасно жечь. В следующий раз, когда он пустил газы, его немного подбросило в воздух. "Так, так" подумал он про себя вызывающе, "пусть меня немного и подбросило, но испражняться я не начну." Это случилось снова, на этот раз его еще сильнее подбросило в воздух, и он упал на колени. "Ах так! Ну-ка, попробуй сделать это еще разок!" закричал он. "Давай же!" Это случилось опять, и на этот раз его подбросило так сильно, что он упал лицом вниз, распластавшись по земле. Тут уже он понял, что это не шутки. Он взял в руки полено, но это не помогло - его подбросило в воздух вместе с ним. Да еще и когда они падали, полено оказалось сверху, и его чуть не убило. Он решил схватиться за тополь - тот сначала устоял, но его тело так рвануло в воздух, что он чуть не сломал спину. А на второй раз дерево вырвало с корнями. Тогда он схватился за дуб; тот устоял, но ноги его снова ужасно рвануло в воздух. У Трикстера появилась идея и он быстро побежал в деревню: там он взвалил на себя все хижины, а вместе с ними всех собак и людей, и все, что в них было. Это не помогло - их всех подорвало в воздух и разбросало во всех стороны, а пока они падали, люди ужасно кричали друг на друга, а собаки истошно завывали. Это ужасно развеселило Трикстера и он хохотал до колик. Но тут он начал испражняться. Все началось с малого, потом навалило прилично, а затем уж стало так много, что ему пришлось взбираться на дерево, чтобы не потонуть в своих экскрементах. Он взбирался все выше и выше, пока не достиг самой верхушки, но там он поскользнулся, упал на самое дно огромной кучи, и с трудом выбрался оттуда, весь покрытый своими нечистотами.[48]

Для любого, кто знаком с образом Бога Творца в том виде, в каком он передается в развитых мифологиях и религиях цивилизаций, основанных на земледелии, будет удивительно узнать, что персонаж из только что прочитанного нами мифа, считается творцом всех людей и животных.

В другом рассказе, посвященном его приключениям (каких существует великое множество), описывается, как он, отправляясь с юга на север, попал в страну Черноногих*[49], а по пути создавал птиц и животных. Сначала он создал горы, прерии, леса и кустарники, тут и там раскидывая речки, а над ними - водопады, тут и там раскрашивая землю в красный цвет - так он создавал мир таким, каким видим мы его сегодня. Долины он покрыл травой, чтобы животные могли насытиться ею. В землю он посадил деревья, а на земле поселил все виды животных. Когда он создал Толсторога, с его огромным лбом и рогами, он сначала отправил его в прерию. Но в прерии ему было не очень-то удобно, поэтому он взял его за рог и отвел в горы, где тот с легкостью прыгал со скалы на скалу и даже самые жуткие вершины были ему не страшны. И тогда он сказал: "Это место подходит тебе и для него ты приспособлен - для скал и гор." И там же в горах он создал из грязи антилопу и пустил ее на волю, чтобы посмотреть, какого ей будет. Но она побежала так быстро, что тут же упала со скалы и сильно поранилась. Он решил, что так не пойдет, отнес антилопу вниз, в прерии и там отпустил. Она побежала и бег ее был очень изящен, и тогда он сказал, "Вот для чего ты приспособлена."

Однажды он решил создать женщину и ребенка, и слепил их обоих из глины. Когда он придал глине человеческую форму, он сказал, "Вы будете людьми." Потом он накрыл ее и ушел. На следующее утро он, вернувшись, снял накидку и увидел, что глиняные фигуры немного изменились в форме. На второе утро они изменились еще немного, и на третье тоже. Когда наступило утро четвертого дня, он снял накидку, осмотрел фигуры и сказал им, чтобы они поднялись и пошли - и они сделали это. Вместе с ним они спустились к реке, и он сказал им, что его имя - Старик.

Пока они стояли там, у реки, женщина спросила у Старика: "Как все будет? Будем ли мы жить вечно и нашей жизни не будет конца?" И он ответил: "Я никогда не думал об этом. Надо решить этот вопрос. Я возьму кусочек высохшего буйволиного навоза и брошу его в реку. Если он всплывет, то люди будут умирать, однако через четыре дня они будут возрождаться, то есть, они будут мертвы только четыре дня. Но если утонет - будут умирать навечно." Он бросил кусочек в воду, и тот всплыл. Но тут женщина повернулась, взяла камень и сказала: "Нет, пусть будет по-другому. Я брошу этот камень в реку, и если он всплывет - люди будут жить вечно, но если утонет - они должны будут умирать, и тогда они будут сильно грустить и горевать друг о друге." Женщина бросила камень в реку, и он утонул. "Ну вот!" сказал Старик. "Выбор сделан. Так тому и быть."

Первые люди были бедны, ходили без одежды и совсем не знали, как жить, но Старик показал им корни и ягоды и научил есть их; еще он научил их, что в определенный месяц можно снимать кору некоторых деревьев, чтобы съесть ее и это будет хорошо. Он сказал им, что животные будут для них едой. Он создал всех птиц, что населяют небеса, и сказал людям, что их плоть можно есть. И он говорил иногда о таком-то растении: "Корень этого растения, если собирать его в положенный месяц, поможет вам при таком-то заболевании." Так они узнали о свойствах всех трав.

Старик научил людей изготавливать оружие, убивать и разделывать буйвола, и, так как мясо есть сырым очень вредно, он научил их собирать мягкую, сухую, сгнившую древесину и делать из нее трут, а затем, он достал кусок прочной древесины и, проковыряв в ней стрелой дыру, научил их добывать огонь с помощью огненных палочек и готовить на нем мясо животных и есть его.

А затем он сказал им: "Если вы утомились, можете отправляться спать и восстанавливать свои силы. Во снах вы увидите кое-что и оно поможет вам. В вашем сне появятся животные и вы должны сделать все, что они вам прикажут. Пусть они направляют вас. Если вам нужна помощь, если вы путешествуете в одиночку - крикните о помощи и на вашу мольбу ответят - быть может орлы, или буйволы, или же медведи. Какое-бы животное не ответило на вашу мольбу, вы должны будете его слушать." И так первые люди расселялись по миру, поддерживаемые могуществом своих снов. [50]

Когда Трикстер, по окончании своих странствий, собрался покидать землю, он сделал из камня котелок и блюдо, сварил в нем еду и сказал: "Теперь я в последний раз отведаю пищу на земле." Он сел на скалу, на которой и следы этого сохранились и по сей день. Вы можете увидеть на ней отпечаток его ягодиц, отпечаток его яичек, отпечаток котелка и блюда. Скала эта находится недалеко от места, где Миссури соединяется с Миссисипи. А затем он покинул мир - сначала он вошел в океан, а затем вознесся на небеса. Сейчас он находится под землей управляя низшим из четырех миров. За второй мир отвечает Мочевой пузырь, за третий - Черепаха, а за мир, в котором живем мы - Кролик.[51]

Этот двусмысленный и весьма любопытный образ трикстера, похоже, был главным мифологическим персонажем палеолитического мира. Глупец, жестокий, распутный обманщик, воплощение хаоса - он, тем не менее, также является тем, кто принес в мир культуру. Он предстает перед нами в различных обличьях, как животных, так и человеческих. Среди индейцев северо-американских равнин он, обычно, изображается в обличии койота. Среди лесных племен на севере и востоке он был Великим Кроликом, Мастером Кроликом, и часть его проделок была позаимствована американскими неграми и приписана персонажу африканской мифологии, кролику-трикстеру, который нам знаком из сказок о Братце Кролике. Племенам северо-западного побережья он виделся как Ворон. Еще одно из его обличий - Сойка. В Европе он известен из "Романа о Лисе", а также, в более серьезном смысле, он предстает в качестве дьявола.

Ниже приводим рассказ, записанный у христианизированных якутов Сибири:

Сатана был старшим братом Христа, только он был коварен, а Христос был добр. И когда Бог задумал сотворить землю, он сказал Сатане: "Ты все хвалишься, что на все способен, и говоришь, что более велик, чем я; ну что ж, отправляйся на дно океана и принеси мне песка." Сатана нырнул на дно океана, но, когда он всплыл на поверхность, он увидел, что вода унесла весь песок у него из рук. Он нырнул еще дважды, но безуспешно, однако на четвертый раз он, превратившись в ласточку, умудрился-таки добыть немного грязи в своем клюве. Христос благословил ее, и она превратилась в землю. И получилась земля красивой, и плоской, и гладкой. Но Сатана, вознамерившись создать свой собственный мир, спрятал кусочек грязи у себя в горле. Но Христос разгадал его уловку и ударил его по шее сзади. Грязь вылетела из его горла и из нее появились горы, хотя изначально была земля плоской, как тарелка.[52]

В Европе этот персонаж до сих пор сохраняется в разнообразных карнавальных образах — это многочисленные клоуны, скоморохи, дьяволы, Пульчинеллы и карлики, которые в них играют ту же роль, что и шуты в ритуалах индейцев Пуэбло, переворачивая всех вверх дном. Для благопристойных граждан они представляются как персонификации принципа хаоса, принципа беспорядочности, страшной силы, что, шутя, нарушает все табу и ломает границы. Но если мы проникнем глубже в ту обитель, откуда изначально возникают все энергии жизни, мы не найдем там отвращения к этому принципу. Напротив, как ни удивительно, в период возведения соборов в расцвете Средних веков, как отметил доктор Юнг в своей статье "О психологии образа Трикстера"[53], бытовали странные церковные обычаи, напоминающие нам о выходках этого повелителя хаоса, самый примечательный из которых - festum asinorum, Ницше парадировал в главе под названием "Праздник ослов" в Так говорил Заратустра. Во время этого причудливого праздника разыгрывалась сцена побега Святого семейства в Египет, и в Соборе Святого Петра девочка, играющая роль Марии, вместе с ослом поднималась прямо на алтарь, где они становились рядом с амвоном* и, в конце каждого отрезка Священной мессы все собрание истошно ревело, подражая ослу. В кодексе одиннадцатого века значится: "в конце мессы, вместо слов Ite missa est ("Месса окончена, идите с миром"), священнослужитель должен прореветь три раза, а вместо слов Deo gratias ("Благодарим Бога"), собрание должно прореветь три раза."[54]

По мнению доктора Юнга "трикстер — это коллективный образ Тени, сумма всех низших черт характера людей."[55] Однако, такое понимание строится на нашем нынешнем, "скованном" стиле мышления. В палеолитическом мире, откуда берет свое начало этот персонаж, он являлся архетипом героя, дарителем великих благ, похитителем огня и учителем всего человечества.

У Бурятов, проживающих в районе озера Байкал, есть легенда о Великом Духе Сомбол-Бурхане, который однажды, пролетая над озером, заметил, что по нему плывет птицы с двенадцатью птенцами. "Водная птица," сказал он, "нырни и принеси мне земли: в клюве - черной почвы, а в лапах - красной глины." Птица так и сделала, и тогда Сомбол-Бурхан рассыпал во воде сначала красную глину, а затем - черную почву, после чего, он поблагодарил ее. "Ты будешь жить вечно," сказал он, "и вечно нырять в воду."[56]

Здесь мы видим более примитивную, по сравнению с ранее представленной нами легендой христианизированных Якутов, версию мотива "ныряние за землей". Освобожденная от этического дуализма понятий "Бог" и "Дьявол", созидательная сила предстает здесь в своем первоначальной, невинном облике. Однако у Остяков, проживающих в районе реки Енисей, бытует еще более упрощенное восприятие творца - как шамана. Великий Шаман Дох - говорят они - парил над водой вместе с лебедями, гагарами и другими водными птицами, и они все никак не могли найти места, где можно было бы присесть и отдохнуть, и тогда он попросил одну из птиц нырнуть и принести со дна немного земли. Птице пришлось нырнуть дважды, и она смогла достать лишь маленькую щепотку, однако Великому Шаману Доху хватило и этой щепотки, чтобы сотворить на озере остров.[57]

Охотничьи племена Северной Америки приписывают этот же шаманский акт сотворения земли их палеолитическому герою-трикстеру. Этот двусмысленный персонаж предстает перед нами во время великого потопа, плывущим на плоту, полном животных, которым он по очереди приказывает нырять за землей. Трое из них отправляются, однако возвращаются истощенными и с пустыми руками; затем ныряет какой-либо чрезвычайно искусный пловец: гагара, выхухоль или черепаха и, спустя долгое время (в некоторых рассказах промежуток достигает нескольких дней), появляется на поверхности, пузом кверху, практически при смерти, однако зажав в лапе щепотку земли. Тогда Старик, Койот, Ворон или Великий Кролик, в зависимости от того, в каком образе предстает перед нами трикстер, берет эту щепотку и, читая заклинание, бросает ее на поверхность воды. Щепотка увеличивается в размерах и за четыре дня достигает нынешнего размера Земли, все животные выходят на берег и начинается новая жизнь.[58]

Вряд ли уместно воспринимать данного персонажа в качестве Бога или приписывать ему какие-то сверхъестественные свойства. Он скорее сверх-шаман. И мы находим подобных персонажей в мифах и легендах всех областей мира, затронутых шаманизмом: от Океании и Африки, до Сибири и Европы. В Полинезии в качестве трикстера выступает Мауи. Мы уже наблюдали некоторые из его подвигов. * У Братца Кролика мы находим отголоски его африканского прошлого, где он известен в облике паука Ананси. У греков эту роль выполняет Гермес (Меркурий), бог хитрости и проводник душ в загробный мир, наряду с Прометеем, похитителем огня. В Германо-Скандинавской мифологии мы находим обманщика Локи, который повелевал стихией огня и, во время Рагнарёка, Гибели Богов, выступает в качестве предводителя войск Хель.

Рассказывается, что однажды, этот герой-трикстер в образе Койота, стоял на вершине горы и смотрел на юг. Вдали он заметил свет. Сначала он не знал, что это, однако с помощью гадания он определил, что видит огонь; тогда он решил наделить человечество этим чудом и собрал с собой группу спутников. Вместе с ним отправилась Лиса, Волк и Антилопа, все - отличные бегуны. Проделав очень длинный путь, они достигли дома Народа Огня, которым они сказали: "Мы пришли к вам погостить, чтобы танцевать, развлекаться и играть в азартные игры." Так, в честь их прибытия в ту ночь начали приготовления к танцам.

Койот сделал себе головной убор из смолистых сосновых стружек с длинными полосами кедровой коры, доходящих до земли. Танец начали люди из Народа Огня, и огонь был очень слабеньким. Затем танец вокруг пламени начал Койот и его спутники, и они пожаловались, что ничего не видят. Люди Народа Огня развели костер побольше и так повторилось четыре раза, пока, наконец, пламя не вспыхнуло, поднявшись высоко в небо. Тогда спутники Койота притворились, будто им очень жарко и нужно отойти, чтобы охладиться - так они заняли свои позиции, приготовившись к бегу, а у костра остался лишь один Койот. Он дико скакал вокруг него до тех пор, пока его головной убор не загорелся, а затем, притворившись, что испуган, он попросил Огненный Народ потушить его. Они предупреждали его не танцевать так близко к пламени. Но когда он подошел к двери, он захватил огонь длинными полами своего головного убора и выбежал. Когда Народ Огня начал его нагонять, он передал головной убор Антилопе, которая затем также передала его следующему и так эстафета передавалась от одного к другому. Люди Народа Огня нагоняли животных одного за другим и убивали их до тех пор, пока не остался один только Койот, и они почти уже нагнали и его, однако он успел забежать за дерево и

передать ему огонь. С тех самых пор люди умеют добывать огонь с помощью трения деревянных палочек.[59]

Эту версию легендарного события мы находим у Индейцев Плато Британской Колумбии. У индейцев племени Крик проживавших на расстоянии трех тысяч миль, на территории Джорджии и Алабамы, мы видим абсолютно идентичную ситуацию, где их трикстер в облике Кролика отправляется в точно такое же путешествие, тут повторяются танцы и прочие детали: головной убор, охваченный огнем и эстафета животных[60] и, опять же, среди племени Чилкотин, обитающих значительно севернее племен Крик, героем такого же приключения является Ворон, и в нем так же задействован огненный головной убор, танец и эстафета животных.[61]

Однако еще дальше к северу, у Каска, примитивного Атабаскского племени, обитающего на арктических склонах Скалистых гор в самой дальней точке Британской Колумбии, миф принимает другой оборот.

Огонь, говорят люди этого племени, раньше принадлежал Медведю, у которого был кремень, с помощью которого он мог высекать искры, когда только пожелает. Но у людей огня не было - ведь Медведь ревниво берег свой кремень и всегда держал его привязанным к ремню.

Как-то лежал он спокойно в своей берлоге у огня, и тут, вдруг, туда влетела маленькая птичка и приблизилась к нему. Медведь спросил хрипло: "Чего тебе нужно?" Птичка ответила: "Я ужасно замерзла. Я пришла погреться немного." "Так и быть," сказал медведь, "проходи. Но пока будешь греться, повыбирай у меня вшей."

Гостья согласилась. Она начала прыгать по медведю и клевать вшей - так она прыгала тут и там, и, будто невзначай, клюнула узелок, на котором держался ремень с медвежьим кремнем. Так она проклевала этот ремешок, и он порвался - тогда она внезапно схватила кремень и улетела.

К тому времени снаружи собрались уже все животные - все дело в том, что они заранее подготовились к этому похищению. Все они ждали, собравшись в длинный ряд друг за другом. Медведь преследовал птичку и схватил ее как раз в тот момент, когда она достигла первого животного из ряда и успела передать ему кремень. И это первое животное Медведь схватил как раз в тот момент, когда оно успело передать кремень второму. Так кремень передавался от одного к другому в ряду, пока, наконец, не достался Лису, который забрался с ним высоко в горы. К этому времени медведь уже так устал, что не мог больше бежать. И так, на вершине горы, Лис разломал кремень на части и отдал по фрагменту каждому племени. Так у многих племен по всему миру появился огонь. И вот почему огонь можно добыть не только из дерева, но и из камня.[62]

Столкнувшись с мифологией андаманцев, в высшей степени примитивной расы низкорослых народностей Негритосов, населяющих цепь отдаленных островов в Бенгальском заливе, мы обнаружили ряд версий той же легенды, в самой распространенной из которых главная роль отводится зимородку. Согласно этой версии, огонь изначально принадлежал самому могущественному и важному персонажу местного пантеона - Билику, которая представляет собой весьма темпераментную женскую персонификацию силы северо-восточного муссона, попеременно выступающую то в качестве положительного, то отрицательного персонажа и ей также приписывается сотворение земли. И вот однажды, древние предки решились на похищение огня и, в то время, когда они точно знали, что она спала, зимородок бесшумно залетел в ее хижину и забрал его. Но она проснулась как раз в тот момент, когда он собирался скрыться и швырнула в него раковину, которая отрезала его крылья и хвост. Однако он нырнул в море и доплыл до места, известного как Бетра-куду, где передал огонь другому животному, которое, в свою очередь, отдало его бронзовокрылой голубке а она уже передала его всем остальным. Зимородку, за его заслуги, подарили обличие человека, а Билику в ярости навсегда покинула свою земную обитель и с тех пор живет где-то в небесах.[63]

В своем раннем творчестве Ницше, в книге "Рождение трагедии" противопоставлял библейский миф о Грехопадении мифу о Прометее, который он считал исполненным исконно греческого героизма и трагедии. Вся сущность мифа о Грехопадении, с его концепцией неповиновения высшей силе, ложном искажении змея, понятиями искушения, жадности и похоти, вкратце - целое собрание образов, названных им "женскими аффектами", давало, по мнению Ницше, ясное представление о человеческих ценностях, которые иначе как презрительными и презренными назвать было нельзя; в то время как в акте дерзкого неповиновения греческого титана, отражающем бесстрашные попытки человечества способствовать своему культурному и духовному росту, вопреки нападкам ревнивых богов, он видел поистине важное мужественное достоинство.

Теперь нам известно, что мотив похищения огня не является исключительно индоевропейским, также, как и идея "грехопадения" не является исконно библейской. Неизменным, однако, остается тот факт, что они представляют собой два противоположных полюса мифологического наследия Западного мира. Греческий титан - сублимированный образ самоуверенного, шаманского трикстера, чьи приключения довольно часто плохо кончаются, в греческой драматургии получает новое отражение: он не осужден за его дерзкое неповиновение Зевсу, и не высмеян, подобно шуту, а скорее представлен нам в качестве трагического образца человека, в его взаимоотношении с правящими естественными силами нашей вселенной. Тем временем Библия с ее атмосферой священнического благочестия, показывая нам столкновение между Богом и человеком, где встает на сторону Бога, ломая не только волю человека, но и волю змея.

Прометей осознает, сколько он сделал для человечества и готов кричать об этом Богу в лицо. До него, людям неизвестны были никакие ремесла, и они жили во тьме, роя ямы и селясь в них, подобно муравьям. Пока он не научил их за ходом звезд, у них не было календаря. Он даровал им цифры, обучил письму, земледелию и езде на лошади; обработка металлов, врачевание, ворожба и да, даже способ воздаяния жертвоприношений Зевсу - всему этому обучил он их. В смелой трагедии Эсхила "Прометей прикованный" мы слышим, как вырывается из уст этого великого титана дерзкий вызов:

Всех, говоря по правде, ненавижу я

Богов, что за добро мне отплатили злом

Не смей и думать, что решенья Зевсова
По-женски устрашусь я и, как женщина,
Заламывая руки, ненавистного
Просить начну тирана, чтоб от этих пут
Меня освободил он.
Не дождется, нет!.. [64]*

С другой стороны, мы восхищаемся не менее гордым, хотя и смиренным благочестием Иова, который, когда ему было показано, как та божественная сила, что сотворила мир, обошлась с ним так жестоко и несправедливо, посыпает голову пеплом. "Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя,» так исповедуется Иов перед своим Господом, "поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле."[65]

Две эти традиции смешиваются в наследии не только Запада, но и всех цивилизаций и представляют два полюса духовной борьбы человека, а именно: жреческого представления о том, что сила, сотворившая вселенную, лежит за пределами человеческой критики и вызова, к той силе, что сотворила солнце и луну, океаны, Левиафана, Бегемота и горы единственно возможным отношением является благоговение; с другой стороны мы видим непримиримость самоуверенного колдуна, титаническую силу шамана, строителя Вавилонской башни, равнодушного к гневу божьему, который осознает, что он древнее, могущественнее и выше богов. Ведь воистину это человек сотворил богов, и та же сила, что сотворила вселенную, выступает в качестве воли в самом человеке, которая в нем и только в нем привела к осознанию ее царствия, могущества и славы.

Насколько известно, Зевс воспринял поступок Прометея, который обманул его во время жертвоприношения, как оскорбление. Титан, убив жертвенного быка, разделил его тушу, сложив в одну кучу съедобное мясо, которое подготовил для себя и своих людей, а кости, он замаскировал, прикрыв кусками сочного жира; когда он представил две эти части перед царем богов и предложил выбирать любую, Зевс, введенный в заблуждение, взял ту часть, что была обернута в жир. Обнаружив в своей части одни только кости, Зевс впал в такую ярость, что отнял у человечества столь ценный для него огонь. Тогда Прометей, спаситель человечества, похитил его, согласно одной версии - из мастерской хромого бога огня и кузнечного ремесла Гефеста, а согласно другой - из очага самого Зевса, что находился на вершине Олимпа. Прометей пронес с собой полый стебель тростника, которым он смог захватить огонь и так, размахивая им, чтобы поддерживать огонь, смог его унести. Еще в одной версии говорится, что Прометей достал огонь у солнца.[66]Так или иначе, Зевс наложил на него суровое наказание. Он приказал Гефесту приковать Прометея к самой высокой скале Кавказских гор, пробил ему грудь копьем и приказал орлу клевать его печень. То, что орел успевал склевать за день, вырастало за ночь и так мучение продолжалось бесконечно. И однако, этой каре придет конец, ведь Прометей знает о Пророчестве, согласно которому, однажды его цепи падут, а вместе с ними окончится и царствование Зевса.

Пророчество это сродни Гибели богов из Эдды, в котором Локи возглавляет войско суровых обитателей Хельхейма:

И тогда свершится великое событие: Волк поглотит солнце, и люди почтут это за великую пагубу. Другой же волк похитит месяц, сотворив тем не меньшее зло; звезды скроются с неба. И вслед за тем свершится вот что: задрожит вся земля и горы так, что деревья повалятся на землю, горы рухнут, и все цепи и оковы будут разорваны и разбиты.... А Фенрир Волк наступает с разверстою пастью: верхняя челюсть до неба, нижняя-де земли. Было бы место, он и шире бы разинул пасть. Пламя пышет у него из глаз и ноздрей. Мировой Змей изрыгает столько яду, что напитаны ядом и воздух, и воды. Ужасен Змей, и не отстанет он от Волка.... Трепещет ясень Иггдрасиль, и исполнено ужаса все сущее на небесах и на земле.[67]*

Ограничению шаманов Хактчин, богами и жрецами - процессу, который начался с победой неолитического образа жизни над палеолитическим, похоже теперь наступает конец, ведь сегодня происходит необратимый процесс перехода общества от земледельческого к индустриальному, и теперь не благочестие земледельца, смиренно преклоняющегося перед волей календарного хода и божеств дождя и солнца, но магия лабораторий и полет космических ракет покоряют те обители, что раньше принадлежали богам и вместо них, сулят нам блага нашего будущего.

"Неужели это возможно? Этот старый святой отшельник в своём лесу до сих пор не слышал о том, что Бог умер!"[68]

Так из уст Ницше мы услышали первое возвещение о том, что титан Прометей, что находится внутри нас, сбросил свои оковы, готовый к началу новой эры. И пусть трепещут жрецы Зевса, наблюдая, как безвозвратно таят эти путы.



[1] Приводится по Роберт Лоуи, «Примитивная религия» (Блэк энд голд лайбрери; Нью-Йорк: Бони и Ливрайт, 1924), с. 7. Авторское право: (R) 1951 Роберт Х. Лоуи.

[2] Рут Бенедикт, Паттерны культуры (Бостон: Компания Хафтона Миффлина, 1934), С. 59-60.

[3] Алекс Д. Кригер, Цит. соч., Антропология сегодня, С. 251.

[4] Оплер., Цит. соч., С.1

[5] Ваджрачедика 32

[6] Буря IV. 156-58.
* перевод М. Донского (Прим. Пер.)

[7] Оплер, Цит. соч. С 1-18 сжато.

[8] Там же. С. 17.

[9] Рамаяна, 1.45, 7.1.

[10] Оплер. Цит. соч. С. 26

[11] Иоанна 12:24
*Перевод Еп. Кассиана (Прим. Пер.)

*

[13] Натали Кертис, Индейская книга, (Нью-Йорк: Харпер и братья, 1907), с. 38-39.
*В оригинале термин «Great Mystery» мужского рода, однако на русский переводится в женском. (Прим.Пер.)
*Типи - повсеместно принятое название для традиционного переносного жилища кочевых индейцев Великих равнин. (Прим. Пер.)
*Сейчас это озеро называется Яткайед, находится в Канаде. (Прим. Пер.)

[14] Кнуд Расмуссен, «Великий санный путь» (Нью-Йорк и Лондон: «Сыновья Г. П. Путнэма», 1927), с. 82–84. Авторские права G. P. Putnam's Sons, Inc. Перепечатано с разрешения редакции.

[15] Там же. С. 84-85

[16] Там же. С. 85-86

[17] Э. Лукас Бриджес, Отдаленный уголок Земли (Нью-Йорк: Э. П. Даттон и компания; Лондон: Ходдер и Стоутон, 1948), с. 262.

[18] Там же. С.284-286.

[19] Там же. С. 264

[20] Там же. С. 232, 302-304

[21] Там же. С. 290

[22] Там же. С. 261

[23] Г. В. Ксенофонтов, Легенды и рассказы о шаманах у якутов, бурят и тунгусов. Издание второе. С предисловием С. А. К-карева (М .: Издательство Безбожник, 1930); переведенный (на немецкий) Адольфом Фридричем и Георгом Буддруссом. Schamanengeschichten aus Siberien (Мюнхен: Отто Вильгельм Барт-Верлаг, 1955), с. 211-12.

[24] Мирча Элиаде, Le Chamanisme et les techniques archaïques de l'extase (Париж: Payot, 1951).

[25] Уильям Джеймс, Прагматизм (Нью-Йорк: Лонгманс, Грин и Компания, 1907), С. 12.

[26] Пол Радин, Первобытный человек как философ (Нью-Йорк и Лондон: Д. Эпплтон и компания, 1927).

[27] Элиаде, Цит. соч. С. 40
*

[28] Спенсер и Гиллен, Цит. соч., С. 523-25.

[29] Газа Рохейм, Социальная антропология (Нью-Йорк: Бони и Live-право, 1926), с. 350-51.

[30] Рохейм, Вечные мечты, с. 191.
*Флп 3:21

[31] Ксенофонтов, Цит. соч. 213-14.

[32] Уно Холмберг (Харва), финно-угорская, сибирская мифология. Мифология всех рас. IV (Бостон: Маршалл Джонс Компани, 1927), с. 499.

[33] Б. Мункачи, Народная коллекция Вогул, Том. III (Будапешт, 1893), с. 7, цитируется Газой Рохейм, Венгер и Вогул (Локуст вэллей, Н.Ю .: Монографии Американского этнологического общества, Дж. Дж. Августин, 1954), с. 22.

[34] Мункачи, Цит. соч. Том. II, часть 1, 1910-1921, с. 066, цитируется Рохейм, Цит. соч. С. 30.
*

[35] Ксенофонтов, Цит. соч. С. 179-181.

[36] Там же. С. 181-183.

[37] Йенсен, Das religiöse Weltbild einer frühen Kultur, С. 131.

[38] Ксенофонтов, Цит. соч. С. 160-161.

[39] Там же. С. 163

[40] Там же. С. 163

[41] Там же. С. 161

[42] Там же. С. 133

[43] Там же. С. 146-147

[44] Адаптировано из книги Джорджа Берда Грин-Нелла, «Сказки Логова Блэкфута» (Нью-Йорк: Сыновья Чарльза Скрибнера, 1892), с. 153–54.

[45] Там же. С.155-156

[46] Приводится по Полу Радину, Трикстер (Нью-Йорк: Философская библиотека, 1956), с. 8.

[47] Там же. С.22-23

[48] Там же. С. 25-27

*Черноногие - индейский народ в США и Канаде, названы по цвету мокасин. (Прим. Пер.)

[50] Приводится по Гринессу, Цит. соч. С. 137-142.

[51] Приводится по Радину, Трикстер, С. 53.

[52]В. Л. Серосевский, Якуты (Петроград, 1896), с. 653.

* Амвон - специальное сооружение в христианском храме, предназначенное для чтения Священного Писания, пения или возглашения некоторых богослужебных текстов, произнесения проповедей. (Прим. Пер.)
[53] Юнг, "О психологии фигуры Трикстера", Радин, Трикстер, с. 197-99.

[54] Шарль дю Френ дю Канж, Glossarium Mediae et Infimae La-tinitatis (1733), s.v. festum asi-norum.

[55] Юнг, Цит. соч. С 209.

[56] "Сказания бурят, записи различных собирателей", Записки Восточно-Сибирского Отдела Русского Географическое общества, 1.2 (Иркутск, 1890), с. 65-66.

[57] Ануцин В.И., Очерк шаманства у енисейских остяков, Сборник музея по антропологии и этнографии при Академии наук, II.2 (Петроград, 1914), с. 14.

[58] См., Например, Джордж Берд Гриннелл, «Индийские истории Блэкфут» (Нью-Йорк: «Сыновья Чарльза Скрибнера», 1917), стр. 145–46; и, для обширной библиографии, Стит Томпсон, «Сказки североамериканских индейцев» (Кембридж, Массачусетс: издательство Гарвардского университета, 1929), с. 279, прим. 30 «Ёс дайвер».

[59] Приводится по Джеймсу А. Тейта, «Сказки Томпсона», в «Народных сказаниях о племенах салишан и сахаптин», Франц Боас, изд., Стр. 2; «Воспоминания Американского фольклорного общества», том XI (1917); цитируется Джеймсом Г. Фрейзером, Мифы о происхождении огня (Лондон: Macmillan and Company, 1930), с. 173-74.

[60] Джон Р. Свантон, Мифы и рассказы юго-восточных индейцев (Вашингтон, округ Колумбия: Бюро американской этнологии, Бюллетень 88, 1929), с. 46; цитируется Фрэзером, Мифы о происхождении огня, с. 147.

[61] Ливингстон Фарран, «Традиции индейцев чилкотина», экспедиция Джессопа в северной части Тихого океана, (Нью-Йорк: мемуары Американского музея естественной истории. 1900), том. II, часть I, с. 3; цитируется Фрэзером, Мифы о происхождении огня, с. 182-83.

[62] Адаптировано из книги Джеймса А. Тейта, "Сказки и мифы Каска", журнал Американский фольклор, Том. XXX (1917), с. 443.

[63] Рэдклифф-Браун, Цит. соч. С. 202-203.

[64] Эсхил, Прометей прикованный, 937, перевод – С. Апта.
*Перевод с древнегреческого - С. Апта (Прим. Пер.)

[65] Иов 42:5-6.

[66] См. Карл Кереньи, «Боги ручьев» (Лондон и Нью-Йорк: «Темза и Гудзон», 1951), стр. 215-16, где цитируется Hesi-odi Opera et Dies 50, Hygini Astronomica 2.15 и Scholium Vergilius Eclogae 6.42.

[67] Стурлусон, Цит. соч. "Видение Гюльви" LI, С. 78-79.
*Перевод: О. А. Смирницкая (Прим. Пер.)

[68] Ницше, Так говорил Заратустра, Пролог 2.

Другие главы перевода

22
1. Изначальная мифология. Пролог. К естественной истории Богов и героев

8 января 2017 г.

2. Глава 1. Психология Мифа. Введение. Урок маски

7 марта 2017 г.

3. Глава 1. Загадка врожденного образа

7 мая 2017 г.

4. Глава 2. Отпечатки Опыта

7 августа 2017 г.

5. Глава 3. Культурная область высоких цивилизаций

4 сентября 2017 г.

6. Глава 4. Область обреченных на заклание царей

7 декабря 2017 г.

7. Глава 5. Ритуал Любви-Смерти

8 декабря 2018 г.

8. Глава 6. Шаманизм

8 января 2019 г.

9. Глава 7. Повелитель животных

8 февраля 2019 г.

10. Глава 8. Палеолитические пещеры

8 марта 2019 г.

11. Глава 9. Мифологические этапы палеолита

7 апреля 2019 г.

12. Глава 10. Мифологические этапы неолита

8 июня 2019 г.

13. Заключение. Функционирование мифа

7 июля 2019 г.

14. Том 2. Глава 1. Отпечатки четырех великих Культур

7 августа 2019 г.

15. Том 2. Глава 2. Города Бога

8 сентября 2019 г.

16. Глава 2, часть 2. Города Бога

4 ноября 2019 г.

17. Глава 3. Города людей

8 февраля 2020 г.

18. Глава 4. Древняя Индия

8 февраля 2020 г.

19. Глава 4

8 марта 2020 г.

20. Глава 4 — окончание

8 апреля 2020 г.

21. Глава 5 Джозеф Кемпбелл "Маски бога"

24 июля 2020 г.

22. Джозеф Кэмпбелл. Маски Бога.

25 июля 2020 г.

мифология, юнгианская культурология

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"