Перевод

Глава 5. В Начале Был Хаос

Cовременная женщина в поисках Души

Джун Сингер

Современная женщина в поисках души

Глава 5

В Начале Был Хаос

Вначале был хаос, нестабильность, инфляция и радиация. В пределах почти бесконечно малой доли секунды появились первые микрочастицы. После полумиллиона лет появились устойчивые атомы - материя в неионизированном состоянии. В течение пяти миллионов лет галактики начали обретать форму и звёзды. За последние три миллиарда лет жизнь появилась на земле. За последнюю четверть миллиона лет или около того гоминиды с сознательным умом бродили по этой планете. И в течение последних нескольких тысяч лет мы, разумные, задавались вопросом: откуда мы пришли - и куда мы идем? Сегодня, примерно через 20 миллиардов лет с момента возникновения Вселенной, мы можем приблизиться к подступам к ответу.

ЛАСЛО, Эволюция: Великий Синтез

Одна из причин, по которым психология Юнга привлекала меня, заключалась в том, что это была единственная наука, которая серьезно относилась к хаосу. Юнг лечил шизофреников в то время, когда не было психотропных препаратов, и психотикам позволяли болтать по своему усмотрению, создавая то, что их терапевты будут называть «логорея». Большинство профессионалов в области психического здоровья отказались от этого бреда как от вздора, но Юнг попытался понять содержание этих путаных и неупорядоченных словесных произведений. Он заметил, что под кажущейся тарабарщиной скрывалась попытка со стороны взбудораженного человека создать какой-то смысл из опыта, который не мог быть использован в специфической среде в обычных категориях опыта людей. Шизофреник получал не подкрепленные в согласованной реальности данные от окружающей среды, а также от бессознательного. Не имея явной структуры, эти данные воспринимались пациентом как хаотические, и он мог разрабатывать сложные бредовые системы, чтобы навязать им порядок. Первая опубликованная работа Юнга, его докторская диссертация «О психологии и патологии так называемых оккультных феноменов», (1902), представила историю болезни женщины, которая в "полусомамбулическом состоянии" создала своего рода «мистическую науку», в которой силы в известном мире и за его пределами были раскрыты ей «духами» как различные формы энергии, расположенные в семи концентрических кругах. Юнг описал видения, рассказанные ему пациенткой, таким образом: «С шестого круга начинается видимый мир; он кажется настолько резко отделенным от Запредельного только из-за несовершенства наших органов чувств. На самом деле переход является очень постепенным, и есть люди, которые живут на более высоком уровне космического знания, потому что их восприятие и ощущения тоньше, чем у других людей. Такие «провидцы» способны видеть проявления сил там, где простые люди ничего не видят» (1902/1970, пар. 65-70).

С начала первой главы Книги Бытия до анналов современной физики, здравомыслящие люди также обращались к вопросу: «Что лежит за рамками человеческого знания?» Мне кажется, что существенное различие между здравым и не-здравым человеком, стоящими перед этим вопросом, состоит в том, что человек не мыслящий здраво, не имеет контекста в консенсуальной реальности для изучения смысла, в то время как у всех нас есть понимание границ известного, неизвестного и, возможно, даже непознаваемого. Мы не дрейфуем в мире собственного построения конструкций. У нас есть некоторые якоря в знаниях, которые мы получили через науку и через историю. Ответ на вопрос о том, что находится за пределами, сводится, как бы то ни было, к одному и тому же принципу, независимо от того, как это выражается. Существует знание, существует познаваемое, и существует хаос.

Хаос означает все, что человеческий разум не смог вписать в какой-то порядок или какой-то набор правил или положений, гарантирующих нам, что природа является систематической и предсказуемой. Каждый человек должен иметь дело с хаосом в жизни, в форме непонятных, непредсказуемых, иррациональных, запутанных аспектов личного и природного существования. Большинство из нас находят способы избежать существенного вопроса. Один из наиболее распространенных способов - отступить за наши поверхностные знания, и справиться с этим, оставив Большой Вопрос богословам или ученым. Другой - внимать популярным пророкам своего времени, которые предлагают простые ответы, основанные на убедительном авторитете или замаскированные под личное откровение.

Более сложный путь состоит в том, чтобы противостоять реальности хаоса и задать о беспорядке в природе тот же вопрос, который задал Юнг относительно умов людей с психическим расстройством: может ли какой-то порядок быть спрятан глубоко в хаотических системах? Джеймс Глейк пишет в прологе к своей книге «Хаос» (1987): «Когда начинается хаос, классическая наука заканчивается. Пока в мире есть физики, интересующиеся законами природы, она испытывает особое невежество в отношении хаотических проявлений в атмосфере, турбулентности в море, колебаний популяций дикой природы, апериодичности пиков энцефалограммы мозга и сокращений сердца. Беспорядочная сторона природы, прерывистая и неустойчивая сторона - была головоломкой для науки или, что еще хуже, уродством» (стр. 3). Я была взволнована, когда прочитала эти слова. Они подтвердили мне, что, поскольку современные ученые все глубже проникают в бездну хаоса, они могут обнаружить общую точку зрения между физическими и гуманитарными науками. Я обратила внимание на работы тех, кого я назвала новыми учеными, в надежде, что некоторые из метафизических вопросов, которые привели меня в юности к посещению почти каждой церкви в моем районе, а затем к изучению глубинной психологии, теперь могут рассматриваться на другом уровне и с точки зрения другой дисциплины.

Генри Миллер однажды сказал, что, начиная с Томаса Аквинского, метафизика исчезла. Он был неправ - новые ученые открыли дверь метафизике далеко за пределами Аквинского. Пусть новая порода теоретиков не может ограничиться узкой областью специализации, но в своем мировоззрении они охватывают весь мир. Они варьируются от ботаника и биохимика Руперта Шелдрейка до астрофизика Стивена Вайнберга, до теоретиков-физиков Дэвида Бома, Стивена Хокинга и Пола Дэвиса, системного теоретика Эрвина Ласло, это если назвать лишь некоторых из них. Ни один из этих людей не ограничил свой горизонт пределами своей научной области, но каждый по-своему преодолел границы дисциплины, чтобы осмысливать и исследовать самые передовые края знания и еще дальше. Часто эти исследования сталкиваются с духовными аспектами невидимого мира.

Откуда мы пришли?

Одно из моих первых открытий современного ученого, изучавшего возможный источник всего, что проявляется в видимом мире, случилось, когда я прочитала книгу Дэвида Бома «Целостность и Скрытый порядок» 1980 года. Бом, профессор теоретической физики в Биркбек Колледже в Лондоне, является одним из представителей нового поколения ученых, физика у которых приблизилась к философии. Бом развивает теорию квантовой физики, рассматривающую совокупность существования, включая материю и сознание, как непрерывное целое. Это тот же самый человек, который написал классический текст в квантовой механике «Причинность и Случайность в современной физике» (1957) четверть века назад.

Когда Бом подошел к границе своего понимания физического мира и должен был сделать скачок в неизвестное, он обратился к мудрости Востока, и особенно Индии. Там он нашел традицию, в которой люди рассматривали мир как нечто фундаментально целое, а не фрагментированное. Руководствуясь индийским мудрецом и мистиком Кришнамурти, Бом узнал, что, хотя западная наука и техника полагаются в основном на измеряемость, Восток рассматривает первичную реальность как неизмеримую. Кришнамурти сказал, что измерение было открытием, созданным людьми. Он считал, что реальность, которая находится за пределами человека и которая была прежде человека, не может зависеть от такого понимания. Бом видит общепринятое мировоззрение нашего дня как фрагментированное, осажденное фрагментарными проблемами, фрагментарным мышлением, фрагментарным содержанием и фрагментарным процессом, и он встревожен. Центральной основной темой Целостности и Скрытого Порядка является «непрерывная целостность совокупности существования как неразделенного движения без границ» (стр. 172). Он понимает скрытый порядок, пределами которого окружена тотальность существования. Скрытый порядок невидим; увидеть его можно только путем наблюдения за его проявлениями. Скрытый порядок «разворачивается» в мир проявления. Тогда то, что было скрыто в имплицитном порядке, разворачивается в эксплицитном порядке (то, что я назвала видимым миром). Мы ощущаем эксплицитный, явный, порядок, когда воспринимаем реальность нашими чувствами. То, что мы обычно воспринимаем, в этом здравом смысле повседневного аспекта реальности, является отдельными объектами, которые подвергаются воздействию различных сил, взаимодействуют друг с другом и оказывают влияние друг на друга самыми разными способами. Когда мы смотрим на единый организм, то, что мы видим - это сущность с несколькими системами, действующими внутри нее, так же, как снаружи - кровеносная система, респираторная система, репродуктивная система и т. д.  У нас «есть» тело, но мы не обязательно чувствуем, что мы «являемся» этим телом. У нас также есть «психика» (мы говорим о «моей душе»); у нас «есть» эго, которое не является всей полнотой психики, а лишь частью - а есть и другие части. В этом явном мире вещей и мыслей мы можем надеяться объединить его разрозненные части. Целостность представляется нам как идеальное состояние бытия, но лишь немногие в западном мире могли бы утверждать, что достигли его. Кроме того, мы рассматриваем нашу индивидуальную жизнь в терминах согласованности и непрерывности от рождения,  или, возможно, от зачатия, до смерти.

Мы можем сравнить мнение Бома с точкой зрения Юнга, который, к его чести, не ограничивал понятие сознания или бессознательного жизненным циклом личности. Он видел их, как возникающие, и  в конце жизни предающиеся обратно матрице коллективного бессознательного. Для Юнга коллективное бессознательное было фундаментальной реальностью, из которой вытекало человеческое сознание.

Подобным же образом Бом видит скрытый порядок как фундаментальную реальность, с явным порядком и всеми его проявлениями как производными. Чтобы проиллюстрировать свое видение, он использует образ турбулентной массы вихрей в потоке. Он говорит, что структура и распределение вихрей, составляющих своеобразное содержание описания движения, не отделены от формирующей активности потока, который создает, поддерживает и в конечном итоге растворяет совокупность вихревых структур. Поэтому попытка устранить вихри без изменения формообразующей активность потока, по-видимому, была бы абсурдной. Затем он переходит в психологическое измерение проблемы:

Как только наше восприятие будет руководствоваться надлежащим пониманием значимости всего движения, мы, очевидно, не будем склонны пытаться использовать такой бесполезный подход. Скорее, мы рассмотрим всю ситуацию в целом и будем внимательны и готовы к тому, чтобы узнать, и узнаем, что действительно является подходящим действием в целом, чтобы довести турбулентную структуру вихрей до конца. Точно так же, когда мы действительно понимаем истину единства процесса мышления, который мы на самом деле выполняем, и содержание мысли, которое является продуктом этого процесса, тогда такое понимание позволяет нам наблюдать, смотреть, узнавать обо всем движении мысли, и тем самым обнаруживать действие, имеющее отношение ко всему, действие, которое закончит «турбулентность» движения, являющуюся сущностью фрагментации на каждой фазе жизни. (1980, стр. 18-19)

Как различные формы жизни стали такими, какие они есть?

Тесно связанный с вопросом, откуда мы пришли? это другой вопрос: как множество разнообразных форм жизни стали такими, какие они есть? Этот вопрос был главной заботой другого нового исследователя Руперта Шелдрейка, который изучал философию и историю естественных наук в Гарварде, затем вернулся в Кембридж и получил степень доктора в биохимии. Он работал над физиологией тропических культур в Индии, где познакомился с отцом Бедой Гриффитсом, философом-священником, который объединил гармоничные принципы, лежащие в основе, как христианства, так и индуизма. Я впервые встретилась с Рупертом Шелдрейком, когда он обратился к Международной Трансперсональной Ассоциации в Бомбее, Индия, в 1982 году на конференции с темой «Восток и Запад: древняя мудрость и современная наука». В то время Шелдрейк был относительно неизвестен, хотя д-р Станислав Гроф, организатор конференции, имел достаточную дальновидность, чтобы признать, что идеи, выдвигаемые этим новым ученым, наэлектризуют аудиторию. Книга Шелдрейка «Новая наука жизни» (1981) была только что опубликована, и я была на этой конференции одной из немногих прочитавших ее. Шелдрейк написал большую часть книги, живя в Индии в христианском ашраме во главе с отцом Гриффитсом. В этой книге он впервые публично представил свою «гипотезу о формирующей причинности». Когда его книга появилась в 1981 году, Руперт Шелдрейк был назван «самым спорным ученым со времен Галилея». Я нашла в подходе книги к биологии концепцию, аналогичную концепции архетипов Юнга и коллективного бессознательного, и я очень хотела услышать Шелдрейка и узнать, действительно ли он знал работу Юнга или пришел к своим открытиям совершенно независимо от Юнга.

Выступление Шелдрейка на конференции было отложено несколько раз, по-видимому, из-за транспортных трудностей. Я заверила своих коллег по конференции, что они найдут Шелдрейка в высшей степени достойным этого ожидания, и действительно так и оказалось. Высокий, долговязый молодой англичанин, он пришел, немного запыхавшись, если я правильно помню, одетый в длинную белую тунику и брюки типичного индийца-крестьянина. Он казался очень спокойным и расслабленным, когда обратился к ожидавшей его аудитории. Несомненно, под влиянием ценности, которую отец Гриффитс придавал бесконечному и невидимому измерению, Шелдрейк рассмотрел две важные нерешенные проблемы современной науки: природу жизни и то, как определяются формы и инстинкты живых организмов.

Существенное предположение гипотезы Шелдрейка о формирующей причинности состоит в том, что существует уровень реальности за пределами той, которую мы знаем, и вне материального мира, в котором у нас есть конечное и временное существование. Этот уровень реальности соответствует миру идей Платона, коллективному бессознательному Юнга и «prima materia» алхимиков. С точки зрения эго эту другую реальность можно рассматривать как «теневую вселенную», содержащую в себе потенциал для реальности в этом мире. Другой мир содержит потенциальную возможность формирования паттернов, т. е. для создания преформ для различных типов структур или видов. Шелдрейк называет эти преформы «морфогенетическими полями» (от морфо, то есть, формы, и генетическими, относящимися или определяемыми происхождением, развитием или причинным предчувствием чего-то).

Морфогенетические поля или «M-поля» 

Шелдрейк предлагает, что морфогенетические поля порождают конкретные формы в природе, вид за видом, каждый со своими специфическими характеристиками. Его морфогенетические поля, или «M-поля», порождают формы цельных организмов. Шелдрейк не проводит различия между физиологическими и психологическими структурами, но рассматривает организмы как примеры неразделенной целостности. Организм является завершенным в себе и сохраняет свою форму на фоне меняющихся обстоятельств. Он может принимать из окружающей среды и выходить в окружающую среду, как человек или капуста или лягушка, но сам по себе он целое. Ничего не нужно добавлять или убирать, чтобы завершить его.

Для Шелдрейка М-поля являются важными факторами в формировании моделей организации. Конкретный характер М-поля возникает из-за влияния формы и поведения прошлых организмов одного и того же вида посредством прямых связей между пространством и временем. Он применяет этот принцип как к архетипическому паттерну, так и к инстинктивному поведению, поскольку Шелдрейк полагает, что они не происходят независимо друг от друга.

Юнг, среди прочего, бился над проблемой наследования поведенческих моделей. В свое время он предположил, что это наследование происходит за счет зародышевой плазмы. Еще в 1928 году он писал:

Хотя наше наследование следует психологическими путями, тем не менее, ментальные процессы у наших предков прослеживаются в этих путях. Если они снова приходят к сознанию в индивидууме, они могут сделать это только в форме других ментальных процессов; и хотя эти процессы могут стать сознательными только через индивидуальный опыт и, следовательно, появляться в виде индивидуальных приобретений, они, тем не менее, являются уже существующими следами, которые просто «заполняются» индивидуальным опытом. Вероятно, каждый «впечатляющий» опыт - это просто такой прорыв в старом, ранее бессознательном русле реки. (1928/1969, п. 100)

Очевидно, Шелдрейк не был удовлетворен этим объяснением. Хотя совокупный эффект программирования ДНК и способность организма адаптироваться к условиям окружающей среды могут в определенной степени зависеть от развития отдельных организмов, Шелдрейк не был убежден, что они объясняют все вариации с течением времени у целого вида. Морфогенетические поля, через их собственную структуру, влияют или даже дают начало формам развития клеток, тканей и организмов, говорит Шелдрейк. Хотя существование этих полей изучалось учеными более пятидесяти лет, их природа и даже их существование остаются неясными. Шелдрейк считает, что они такие же реальные, как электромагнитные поля, и что они обладают замечательными свойствами. Например, они соединяют подобные вещи в пространстве с кажущимся ничто между ними и, кроме того, они соединяют вещи во времени. Его теория о том, что М-поля, которые формируют растущее животное или растение, получены из форм предыдущих организмов одного и того же вида, подразумевает своего рода петлю обратной связи, в которой М-поле влияет на развитие вида. Вид впоследствии модифицируется окружающей средой и, в свою очередь, модифицированные виды оказывают влияние на М-поле. Это, по-видимому, предполагает, что М-поле является динамическим, текучим и эволюционирующим, а не статическим, жестким и фиксированным.

Морфический резонанс

Шелдрейк говорит, по сути, что наследование формы зависит как от генетического наследства, так и от «морфического резонанса» аналогичных прошлых форм. Шелдрейк определяет морфологический резонанс как процесс, с помощью которого формы предыдущих систем влияют на морфогенез последующих форм. Между тем не существует видимой связи между формами прошлого и образованием настоящего организма. Поскольку это не может быть объяснено с точки зрения существующих концепций, Шелдрейк использует аналогию с энергетическим резонансом. Образ радио может быть полезен, поскольку радиоприемник использует принцип селективности, пример энергетического резонанса. Селективность возникает, когда из смеси вибраций, называемых радиоволнами, радио реагирует только на определенную частоту, на которую оно было настроено. Радиоволны не имеют ни массы, ни веса, но они определяют, что слышно по радио. Таким образом, радио зависит от (1) материальной структуры прибора, (2) энергии, которая его активирует, и (3) передачи, на которую настроен прибор. Тот, кто ничего не знал о радио, предположил бы, что звуки возникли из-за взаимодействия между сложными частями. Он отклонил бы идею о том, что что-то входит извне, когда обнаружил бы, что прибор весит одинаково, был ли он включен или выключен. Не было бы никакого способа узнать, что музыка возникла в студии радиовещания за сотни километров. Фактически, передача происходит от предыдущих подобных систем, и прием зависит от структуры и организации принимающей системы. Изменения в настройке приводят к приему различных передач.

Точно так же морфический резонанс является резонансным эффектом формы относительно формы в пространстве и времени. Развивающаяся система организма может быть настроена на разные M-поля. Согласно гипотезе формирующей причинности организмы одного и того же вида или расы напоминают друг друга не только потому, что они генетически схожи и поэтому подвержены подобным генетическим влияниям, но также потому, что их характерные видовые паттерны усиливаются и стабилизируются морфологическим резонансом от прошлых организмов того же вида. Имея характерную внутреннюю структуру и колебательные частоты, предыдущий организм становится присутствующим через морфологический резонанс для последующей системы с аналогичной формой, а структурная схема первого накладывается на последний.

Хотя эта теория получила некоторую поддержку, она достаточно радикальна, чтобы получить и существенную критику, а также стимулировать некоторые перспективные исследования. Между тем, в своей более поздней книге «Присутствие прошлого» (1988) Шелдрейк дает доказательства того, что он продолжает преследовать тайны невидимого мира.

Начало и конец Вселенной 

Вначале произошел взрыв. Не такой взрыв, как те, что известны на земле, начинающиеся с определенного центра и распространяющиеся, чтобы охватить все больше и больше окружающего воздуха, а взрыв, который происходил одновременно повсюду, заполняя все пространство с самого начала, каждой частицей материи, стремящейся прочь от каждой другой частицы. ВАЙНБЕРГ, Первые три минуты

Стивен Вайнберг, профессор физики в Гарвардском университете и старший научный сотрудник Смитсоновской астрофизической обсерватории, является еще одним ученым в поисках ответа на вопрос о том, что является фундаментальной реальностью. Конкретная область его исследований - это то, как все начиналось. Его книга «Первые три минуты» (1977) предлагает современный взгляд на происхождение Вселенной. В ней он размышляет о пятидесятых годах, когда он был студентом и начинал собственное исследование, это было время, когда изучение Вселенной широко рассматривалось как не то, к чему уважаемый ученый посвятил свое внимание. «И это не было необоснованным суждением, - пишет Вайнберг. «На протяжении большей части истории современной физики и астрономии просто не существовало адекватной наблюдательной и теоретической основы для построения истории ранней Вселенной» (стр. 4). Вайнберг продолжает описывать, как все изменилось за последнее десятилетие. Теория Вселенной настолько широко признана, что астрономы часто называют ее «стандартной моделью». Она более известна как теория «большого взрыва».

Вайнберг обсуждает космологический принцип, который недавно вышел из гипотез и математических формулировок физиков и астрономов. Он утверждает, что существует большая неопределенность, окружающая космологический принцип, и что это становится очень важным, оглядываются ли люди назад, на самое начало Вселенной, или продвигаются к ее концу. Он признает, что простые космологические модели сегодняшнего дня могут описывать лишь небольшую часть вселенной или ограниченную часть ее истории.

Вайнберг выражает разочарование многих ученых, когда он достигает границы знания и должен сказать, что, хотя, основываясь на довольно спекулятивной теории, ученые смогли экстраполировать историю мироздания во времени до момента бесконечной плотности, она оставляет их неудовлетворенными. «Мы все еще хотим знать, что было до этого момента, до того, как вселенная стала расширяться и охлаждаться ... То, что мы делаем теперь с помощью математики, было сделано в самой ранней вселенной с помощью теплофизических явлений, прямо показавших сущую простоту природы. Но никто этого не видел» (стр. 149).

У меня искушение вздохнуть о тщетности всех этих гипотез. Новая парадигма борется за возможность быть услышанной среди пренебрежения и отпора со стороны защитников прошлой, и, наконец, ее услышали и она получает кредит доверия - только в конечном итоге и ее можно будет заменить новой парадигмой, которая также просуществует ограниченное время. Но человеческий дух неукротим, и я слышу, как голос ученого смягчается и начинает напоминать голос мистика.

Как бы то ни было, все эти проблемы могут быть разрешены, и какая бы космологическая модель не оказалась верной, Вайнберг не испытывает большого комфорта ни в одной из них. Он считает почти неопровержимой веру, что люди имеют какое-то особое отношение к Вселенной, что человеческая жизнь - это не просто какой-то более или менее фарсовый исход цепи катастроф, возвращающихся к первым трем минутам, но мы как-то были встроены в это с самого начала. Он описывает свои чувства, когда он летит в самолете на высоте 30 000 футов над Вайомингом на пути домой из Сан-Франциско в Бостон. Он видит землю внизу, выглядящую очень мягкой и удобной - «пушистые облака тут и там, снег становится розовым, когда солнце садится, дороги, тянущиеся прямо, через всю страну, из одного города в другой». С этой точки зрения ему становится еще сложнее понять, что все, что кажется таким мирным и безмятежным, - это всего лишь крошечная часть крайне враждебной Вселенной. Ему еще сложнее понять, что эта нынешняя Вселенная эволюционировала из неописуемо незнакомого ранее состояния и что она столкнется с будущим исчезновением в бесконечном холоде или невыносимом жаре.

Он заключает:

Чем более понятной кажется вселенная, тем больше она кажется бессмысленной. Но если нет никакого утешения в плодах нашего исследования, в самом исследовании есть хоть какое-то утешение. Мужчины и женщины не довольствуются сказками о богах и великанах или ограничением своих мыслей повседневными делами жизни; они также строят телескопы, спутники и ускорители и сидят за своими столами в течение бесконечных часов, разрабатывая смысл собираемых ими данных. Усилия понять вселенную - одна из немногих вещей, которая поднимает человеческую жизнь немного выше уровня фарса и придает ей некоторую красоту трагедии (стр. 154-55)

Создание порядка из хаоса

Джеймс Глейк, в Хаосе (1987), рассказывает историю новой науки о хаотических системах и о физиках, биологах, астрономах и экономистах, которые ее задумали и создали. Наука хаоса пересекает традиционные научные дисциплины так же, как предыдущая Структура Научных Революций Томаса Куна. Глейк говорит о том, как дикость и беспорядочность в природе отправляют все предвзятые представления о порядке в кипящий котел хаоса. Это что-то вроде того, что происходит, когда кастрюля с водой медленно нагревается на плите. Она остается в стабильном состоянии на некоторое время, но вскоре на поверхности воды возникает возмущение, а затем внезапно возникает крутая, кипящая масса, которая начинает испаряться в пар, и никто не может предсказать, какой молекула воды будет в конечном итоге. Мир полон несвязанных нарушений, но скрытая где-то в хаосе, как начинают полагать ученые, существует возможность нового вида порядка.

Одним из объяснений существования случайного или хаотического движения является то, что мы не можем предсказать начальное условие с достаточной ясностью и точностью. Кроме того, неизвестные факторы всегда проскальзывают, и это может отражать тот факт, что простые смертные не обладают бесконечным неустанным распознаванием или неограниченным вниманием. Ошибки в хаотических системах экспоненциально возрастают со временем. Требуется все больше информации для поддержания того же уровня точности. Когда расчеты не могут идти в ногу с реальными событиями, вся сила предсказания теряется. Хорошей новостью является то, что хотя слово хаос подразумевает что-то негативное и разрушительное, в нем есть творческий аспект. Случайные элементы предоставляют хаотичным системам свободу исследовать обширные диапазоны моделей поведения.

Я могу лучше всего указать на то, что представляют собой хаотические системы, рассказывая о моем анализанде, программисте, который имел академическое образование в физике и все еще был предан механистической, детерминированной точке зрения. У нас были бесконечные дискуссии о том, могли бы вы, если бы у вас были все релевантные данные, точно предсказать, что будет дальше. Конечно, во многих случаях это верно, но точка зрения, которую я пыталась показать, заключалась в том, что в некоторых случаях это не так. Я указала на стул в углу кабинета.

«Вы видите этот стул?» спросила я. «Был ли он в этом месте все шесть месяцев, что вы приходите ко мне?»

«Да», - ответил он.

«Исходя из ваших наблюдений, не могли бы вы предсказать, где это стул будет через минуту?"

Он подумал, а потом отважился: «Я бы сказал, что он будет в том же самом месте."

Я подошла к стулу и передвинула его. Он догадался, что редко можно быть уверенным, что у есть все соответствующие данные, особенно когда речь идет о живых существах. При всей нашей приверженности детерминизму, мы не можем избежать вывода о том, что, хотя он может очень хорошо работать в абстрактном поле, где мы рассматриваем мир как гигантскую машину, когда речь идет о реальных условиях в реальном мире или мирах, и особенно с уважением к живым организмам, мы не можем зависеть от него.

Перед наукой хаоса, пока мы предполагали второй закон термодинамики, мы знали, чего мы можем ожидать в определенных областях. Второй закон был применим в контексте, для которого он был сформулирован. Но когда энтропия стала распространяться на дисциплины, где она не подходила, например, экономика, демографические исследования, социальные науки, политика, она стала неточной и запутанной метафорой. Например, думать, что цивилизации должны достигнуть своего зенита, а затем обязательно скатиться в дегенерацию и распад, депотенцируя. Процесс дегенерации происходит постоянно, но одновременно происходит и создание. Возможно, у индусов есть лучшая перспектива, чем у нас, когда они проецируют на богов Брахму, Вишну и Шиву атрибуты Творца, Хранителя и Разрушителя, каждый из которых всегда присутствует, всегда активен и в конечном счете все балансируют друг друга.

Когда ученые вышли за пределы ньютоновской науки и второго закона термодинамики в хаос, они перешли в невидимый мир. Наука о хаосе, говорит Глейк, поднимает тревожный вопрос о том, как бесцельный поток энергии может смыть жизнь и сознание в мир. Сущность хаоса - тонкий баланс сил устойчивости и сил нестабильности. Хаос возникает в лаборатории, когда нормальная наука (в смысле Куна) сбивается с пути. Когда начинается хаос, классическая наука заканчивается. Пришло время, когда ученый больше не может уклоняться взглянуть на аномалии. Для любого ученого идеи новой науки о хаотических системах не могли преобладать, пока такая наука не стала необходимой. Следует иметь в виду, что, когда теория хаотических систем становится общепринятой, она может стать новой классической физикой и оставаться таковой на время, пока из коллективного бессознательного не возникнут какие-то радикальные идеи, угрожающие ее существованию.

Куда мы идем?

Пол Дэвис, профессор теоретической физики в Университете Ньюкасл-апон-Тайн, является еще одним физиком, который пишет о своих попытках узнать, что было до того, как было что-то. Его исследования варьировались в значительной степени на пересечении фундаментальной физики и космологии. В его книге «Космический план: Новые Открытия в Творческой Способности Природы к Порядку Вселенной» (1988) используется метафора, которую я нашла полезной. Она действительно ставит вопрос: есть ли космический план? Дэвис рассматривает основные исторические теории в классической физике, в частности ньютоновские и термодинамические картины Вселенной. В обоих этих ранних взглядах, говорит он, создание - это мгновенное дело. Атомы просто перестраиваются в ньютоновской вселенной, а термодинамический взгляд на историю Вселенной - это потеря через энтропию, приводящая к «тоскливой безграничности» (стр. 200). Но эти детерминированные взгляды не всегда преобладают, и поэтому идея о том, что все может быть предсказано или изменено, не всегда соответствует нашему опыту.

Затем Дэвис переходит к дискуссии о новом расцветающем поле хаотических систем. Он утверждает, что хаос можно использовать как эффективную стратегию решения определенных задач математики и физики. Он предполагает, что хаос также используется самой природой, например, при решении проблемы того, как иммунная система организма реагирует на патогены. Здесь прерывание нормальных телесных процессов приводит в движение непредсказуемую последовательность действий. Кроме того, часто возникающий хаос сопровождается спонтанной генерацией пространственных форм и структур. Это совершенно другая гипотеза, отличная от формирующей причинно-следственной связи Шелдрейка, но, возможно, столь же интригующая. Дэвис приходит к выводу, что природа может быть как детерминированной в принципе, так и случайной; но на практике строгий детерминизм - это миф. В этом он выполняет пророчество 1977 года Нобелевского лауреата Ильи Пригожина, который писал:

Основой видения классической физики было убеждение в том, что будущее определяется настоящим, и поэтому тщательное изучение настоящего позволяет открытие будущего. Однако это была не более чем теоретическая возможность. Но в некотором смысле эта неограниченная предсказуемость была существенным элементом научной картины физического мира. Возможно, мы даже можем назвать ее основополагающим мифом классической науки. Сегодня ситуация сильно изменилась. (1980, стр. 214)

Время и вечность

Наконец, мы должны обратить внимание на человека в инвалидном кресле, который с самого начала считался самым блестящим физиком-теоретиком со времен Эйнштейна. Стивен Хокинг, пораженный серьезным неврологическим расстройством, тем не менее, обратился к поиску Великой Теории Объединения (GUT), которая пытается связать два великих достижения двадцатого века, относительность и квантовую механику. Его самой творческой работой было исследование возможного существования и природы «черных дыр». Хотя существование черных дыр впервые было предложено в восемнадцатом веке, и черные дыры с тех пор были изучены и описаны, Хокинг говорит, пока нет убедительных доказательств того, что они существуют. Его текущая работа посвящена времени. Он задает такие дразнящие вопросы, как: Было ли у времени начало? Будет ли ему конец? Вселенная бесконечна? Или у нее есть границы?

 Хокинг допускает, что даже если существует только одна возможная единая теория, это всего лишь набор правил и уравнений. «Что это, - спрашивает он в своей книге «Краткая история времени» (1988), «что дышит огнем в уравнениях и создает вселенную для их описаний? Обычный подход науки о построении математической модели не может отвечать на вопросы, почему должна существовать вселенная для описываемых моделей. Почему вселенная приходит ко всем проблемам существования? Является ли объединенная теория настолько убедительной, что это приводит к ее собственному существованию? Или ей нужен создатель, и, если так, имеет ли он какое-либо другое влияние на вселенную? И кто создал его? » (стр. 174).

Он отмечает, что до настоящего времени большинство ученых были слишком заняты разработкой новых теорий, описывающих, что такое вселенная, чтобы задать вопрос почему. С другой стороны, философы, чье дело спросить, почему, не смогли идти в ногу с развитием научных теорий. В восемнадцатом веке философы рассматривали все человеческое знание, в том числе и науку, как свое поле, и обсуждали такие вопросы, как «Есть ли у Вселенной начало?». Однако в девятнадцатом и двадцатом веках наука стала слишком математической и технической для философов или кого-либо еще, кроме немногих специалистов. Философы настолько ограничили масштабы своих запросов, что Витгенштейн, самый известный философ этого столетия, сказал: «Единственной оставшейся задачей философии является анализ языка». «Какой упадок, - говорит Хокинг, - для великой традиции философии от Аристотеля до Канта!»

Хокинг заканчивает свою книгу следующим утверждением: «Однако, если мы обнаружим полную теорию, она должна со временем быть понята в широком принципе всеми, а не только несколькими учеными. Тогда мы все, философы и ученые, и просто обычные люди, сможем принять участие в обсуждении вопроса о том, почему мы и вселенная существуем. Если мы найдем ответ на этот вопрос, это будет окончательный триумф человеческого разума, так как тогда мы узнаем замысел Бога» (стр. 174-75).

Мы можем видеть любопытную общность в заявлениях этих новых ученых. Они участвуют в попытке сделать невидимое или, по крайней мере, его часть, видимым. Каждый из них вышел за рамки старой парадигмы с ее образом deus ex machina, который привел мир в движение и определил его курс. Образ бога, который создал бы такой совершенный и полный космический порядок, полностью соответствовал религиозной атмосфере во времена Ньютона. Неудивительно, что Ньютон провел последние годы, снедаемый библейским пророчеством. Но сегодня мы едва ли можем избежать осознания того, что есть не только порядок, но и хаос; и, несмотря на масштабы наших знаний о видимом мире, наша мудрость говорит нам о том, что существует еще много того, что предстоит узнать, и что, несмотря на это, непознаваемое существует в бесконечно большом и бесконечно малом.

Кто знает, может, концепция хаоса, недавно поднявшаяся из моря древней памяти, похожа на более раннюю волну, которая коснулась каббалистов средневековья, побуждая их писать в их священном тексте Зоар в качестве комментария к первой главе Бытия:

Земля была безвидна и пуста… Тогда сильный огонь ударил по ней и произвел в ней скверну. Поэтому она был преобразована и стала Тоху (хаосом), обителью слизи, гнездом мусора, а также Боху (бесформенностью), более тонкая часть которой была отсечена от Тоху… и покоилась на нем. «Дух Божий» - это священный дух (ветер), который исходил от Элохима Хаима (живого Бога), и он «витал над поверхностью вод». Когда этот ветер дул, определенная пленка отделилась от мусора, как пленка, которая остается поверх  кипящего бульона, когда пена была снята два или три раза. Когда Тоху таким образом проявился и очистился, из него вышел «великий и сильный ветер, разбивающий горы и разрушающий камни». Точно так же Боху проявилась и очистилась, и выпущено было из нее землетрясение… Тогда то, что мы называем «тьмой», появилось и содержался в ней огонь… Когда то, что мы называем «духом», проявилось, в нем содержался голос тонкой тишины (том 1, стр. 66)

женская индивидуация

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"