Перевод

Глава 5. Восхождение и спуск

Буддистский монах Мёэ: Жизнь и сны

Хайо Каваи

Буддистский монах Мёэ:

Жизнь и сны

Глава 5

Восхождение и спуск

Я не хочу оставаться в этом горном храме

Что смердит так называемыми дхарма-мастерами.

Если сердце человека чисто,

То истину можно найти даже в обтирании спины.

Мёэ написал этот стих, когда он принял решение покинуть гору Такао, чтобы жить в глуши Сираками-но-Мине в провинции Кишу.

Когда ему было двадцать, священник Бенгё, от имени императорского двора, попросил его прочитать лекции в Тодай-дзи, чтобы помочь возродить учение школы Кэгон. Это было бы большой честью для молодого Мёэ, но он отказался. В то время в буддистских правящих кругах было много споров и разногласий между академическими кликами и религиозными фракциями, и конкуренция за завоевание благосклонности императорского двора была сильнейшей. Мёэ разочаровался в священниках, которые искали только славы и богатства, и он решил осуществить свой долгожданный заветный план практиковать в одиночестве только лишь с божественным бодхисаттвой Манджушри, в качестве проводника к мудрости. Это также послужило ему необходимым поводом для выхода из состояния единства с Буцугеном и совершенствования до сана священника, которым он хотел стать. Далее следует рассмотрение времени, которое он провел в уединенном жилище, построенном в Кишу.

I. Ампутированное ухо.

В 1195 году, когда Мёэ было двадцать два года, он оставил Дзинго-дзи для жизни в Кишу и жил там в течение следующих трех лет до короткого возвращения в Такао. Это был период громадного роста, следующего за его опытом идентичности "мать - сын" с Буцугеном. За это время он прошел через интенсивные тренировки и трудности, которые были необходимы ему для достижения зрелости. Записи дают описание места в Сираками, которое Mёэ выбрал для осуществления своей практики:

Высоко в горах была огромная скала. Она была более двухсот ярдов длиной с востока на запад, но узкой с юга на север, охватывая всего тысячу квадратных ярдов. Он построил двухкомнатный дом, который возвышался над океаном на западе. В ясный день, когда море было спокойным, в отдалении можно было мельком увидеть остров Ава-но-Сима, но даже при таких условиях увидеть его было сложно. На юге была долина, а поперек бок о бок выстроились горные вершины. К востоку вершины Сираками сужались в глубокой долине. На севере была еще одна долина, названная Цузумидани, и можно было услышать бурные ветры, отзывающиеся эхом в пещерах ниже.

Я сам отправился в Сираками, думая, что это описание было немного театральным, но когда я добрался туда, то почувствовал, что Записи действительно запечатлели атмосферу местности. В отличие от Такао, который защищен надежными округлыми горами и дает ощущение материнской безопасности, Сираками отмечен суровостью, которая является более отцовской. Должно быть, это было идеальное место для посвящения Мёэ во взрослую жизнь.

Самооскопление.

После символического успеха его попытки самопожертвования, Мёэ пережил возвращение в утробу через свое отождествление с Буцугеном. Для того, чтобы он повзрослел, необходимо было выйти из этой стадии или пройти перерождение. Акт отрезания уха подчеркивает процесс его развития. Чтобы стать взрослым, каждый должен претерпеть какую-то форму смерти и перерождения, но поскольку Мёэ выбрал путь, недоступный обычным людям, его посвящение также требовало необычного поступка.

Мёэ всю свою жизнь сетовал на то, что не может получить учение непосредственно от Шакьямуни. Он был опечален не только тем фактом, что он родился далеко от Индии на "периферийной земле", но и тем, что он жил в "последние века", когда Дхарма находилась в состоянии упадка.[1] Монахи вокруг него утопали в мирских удовольствиях, демонстрируя свои гладко выбритые головы и надевая свои великолепные одежды, как своего рода веяния моды. Его недовольство и гнев по отношению к ним часто принимали форму жестокой полемики, как видно из Записей и в других местах. Он был не из тех, кто занимался религиозной практикой в следствие успокоения эмоций, но использовал их в полной мере. Он не стремился ни избавить себя от эмоций, ни поддаться им, но он решил встретиться с ними лицом к лицу.

Поскольку принятие пострига и облачение в религиозную одежду почти утратили свое первоначальное значение, Мёэ нужны были другие возможности, чтобы отстаивать свое отделение от светского мира и укреплять свою волю, чтобы осознать путь Будды. Если бы он ослепил себя, он бы не смог читать священные Писания, если бы он отрезал свой нос, он бы не смог избежать капания из носа, если бы он отрезал свою руку, он бы не смог сформировать мудры, но если бы он отрезал ухо, он все еще мог бы слышать Дхарму. Он чувствовал, что не иметь уха

это как недостаток пяти чувств. Но если я не стану одиноким [неудачником], я легко уступлю место [ложному] уважению тех, кто приходит ко мне и в конечном итоге продает себя. Я должен прибегнуть к таким средствам из-за моей слабой решимости; в противном случае я, безусловно, в конечном итоге заблужусь (Биография).

Думая таким образом,

Он укрепил свою решимость, подошел к образу Буцуген, произнес ее имя и отрезал ножом правое ухо. Кровь хлынула и запятнала картину, а также церемониальные инструменты и священные Писания, которые лежали рядом. Пятна сохраняются и по сей день.

Этот акт членовредительства имел несколько значений. Как выражение его желания отвергнуть свое тело, это продолжение серии поступков, которые начались с его детских попыток изуродовать свое лицо и лишить себя жизни. Когда ему это удалось, он, должно быть, почувствовал, что рассчитался сам с собой. Поскольку он был настолько одухотворенным и унаследовал воинский дух своих предков, такой поступок был, вероятно, даже необходим для него. Однако тот факт, что он выбрал жертвенный орган, потеря которого не помешала бы его практике, показывает, что этот поступок не был импульсивным.

С этим поступком Мёэ вышел из материнского мира, в который он погрузил себя, чтобы вступить в контакт с царством отцовского. Хотя он был чрезвычайно интровертирован, он не оставался замкнутым в своем собственном мире, как отшельник, ему было суждено взаимодействовать с обществом и помогать другим. Для того чтобы его личность стала полной, ему было необходимо интегрировать как материнское, так и отцовское. Для того, чтобы этого достичь ему пришлось принести жертву материнскому, с которым он до сих пор был объединен, и пройти испытания, чтобы обрести силу отцовского. Ампутация уха может быть истолкована как самооскопление, которое служило обеим целям.

Кастрация, происходящая от рук другого человека, лишает личность ее мужественности. Матери, которые не хотят, чтобы их сыновья обрели независимость, стараются держать их на своей стороне всю жизнь и, в конечном итоге, кастрируют их. Буддизм Шакьямуни, который явно обладал отцовским аспектом, был кастрирован подавляющей силой матери, когда он был завезен в Японию. Монахи начали нарушать заповеди, и, как сокрушался Мёэ, в то время было мало монахов, которые поддерживали заповедь против сексуальных проступков. Нарушение этого предписания защищает биологическую мужественность за счет достижения духовной мужественности. Мёэ кастрировал себя на биологическом уровне - поступок, который показало его сильное стремление к духовному.

Говоря современным языком, Mёэ, оставившего безопасность Такао для сурового окружения Сираками, можно сравнить со "сбежавшим подростком", который покидает дом в качестве заявления о прощании со своей "матерью". Однако тот факт, что он выбрал путь самокастрации, а не матереубийства показывает, что он не полностью разорвал свои отношения с материнским. Хотя он не пошел по пути рядового японца, он также не стремился установить Западный идеал отцовского эго.

Появление Манджушри.

Даже учитывая символическое значение самокастрации, ампутация им уха по-прежнему выступает как акт полнейшего безумия, но почти все поистине творческие личности в истории совершали поступки, выходящие за рамки общепринятого здравого смысла и общества. Критерии правильности таких действий могут быть оценены только душой, которая в конечном счете является загадкой. Мёэ, однако, нашел способ понять душу; он видел ее тень в своих снах и полагался на них для своих суждений.

В ту ночь, когда Мёэ отрезал себе ухо, он увидел важный сон.

Появился индийский священник и записал, что Mёэ совершил поступок для ради Дхармы Будды, которым он показал, что не думал о привязанности к своей голове, глазам, рукам или ногам. Священник сказал ему, что тот факт, что он отрезал ухо в жертву Будде и оставил свою жизнь из-за преданности Татхагате, был признан, и деяние было записано в большой книге.

Этот сон ясно показывает, что его поступок был признан Буддой, или глубинами собственной души Мёэ. Как "приношение Будде", оно означает жертвенную самокастрацию материнского.

Хотя сон поддержал его действия, травма, должно быть, была болезненной, и должно быть, присутствовало некоторое чувство сожаления. На следующий день Мёэ расплакался, читая "Гарланд сутру" - Писание, которое он ценил больше всего. Читая вслух отрывок, в котором Будда передавал свою проповедь собранию бодхисаттв, он почувствовал, что смотрит на сострадательное лицо самого Татхагаты. Когда он смотрел в сторону Буцуген, по его щекам текли слезы радости и печали,

Пространство поверх его глаз вдруг стало освещаться прекрасным светом. Когда он поднял глаза, он увидел проявление бодхисаттвы Манджушри, его золотое тело верхом на золотом льве. Его тело было около трех футов длиной. Свет был ярким. Через некоторое время он пропал (Биография).

Манджушри также появляется в качестве первой записи сохранившегося текста "Дневника сновидений":

Двадцать пятый день того же [месяца и года]. Я практиковал медитацию без мыслей перед Богом Шакьямуни. Великий мудрец Манджушри появился в небе. Он был золотым и сидел на королевском льве. Размером он был примерно с длину вытянутой руки [Видение появления Манджушри].

Трудно сказать, происходят ли эти два рассказа из одного сна или, на самом деле, они представляют два разных видения. Одна вещь, которая бесспорна - это то, что появление Манджушри было важнейшим событием в жизни Мёэ. Позже он рассказал своим ученикам,

Сияние света было безгранично. Великий мудрец явил себя прямо передо мной, и моя радость была за гранью воображения . . . Тот факт, что я могу поговорить с [вами о Дхарме] сейчас существует благодаря [появлению Манджушри] (Запись вещей, которые не следует забывать).

Мы видим насколько важным для него был образ Манджушри. Поскольку Мёэ полагался исключительно на его руководство во время своей уединенной жизни в Сираками, бодхисаттва, должно быть, появился в этих снах как защитное божество. В "Гарланд сутра" двумя самыми важными бодхисаттвами являются Манджушри и Самантабхадра. В главе "О вхождении в Царство Дхармы" (Gandavyūha) юноша по имени Судхана отправляется в паломничество в поисках просветления и посещает многочисленных мудрецов, но первым он встречает Манджушри. Благодаря своему опыту в Такао и Сираками, Мёэ добился значительной интеграции как отцовского, так и материнского аспекта в свою личность и завершил свое посвящение в священство. Можно сказать, что он также встретил Манджушри в качестве первого бодхисаттвы в поисках просветления.

Два Великих Короля - Павлина.

Через два дня после созерцания появления Манджушри, Мёэ увидел следующий сон:

В ночь на двадцать седьмое того же [месяца и года] я читал "Гарланд сутру" перед Татхагатой Шакьямуни. Я погрузился в глубокий сон.

Во сне [кто-то] сказал мне: "Это изображение практики бодхисатвы трех неисчислимых эонов". Там было нечто вроде воплощения ваджры, которое было местами испорчено. Мне сказали, что эти дефекты возникли между первым и вторым неисчислимыми эонами. Я, Кобэн, понял, что это было похоже на мою практику и думал о том, как ум начинающего был охарактеризован несколькими трещинами именно таким образом. Это указывало на недостаток моей концентрации при чтении священных писаний.

У основания пагоды в Тодзи была проложена веревка. Территория, окруженная веревкой, была похожа на глубокое рисовое поле и была труднопроходима. Когда несколько человек попытались пройти через нее, их ноги погружались в землю, и у них, казалось, возникали сложности. Я, Кобэн, также попытался вступить на огороженную территорию, но решил выйти на большую дорогу за пределами веревки. Земля там была гораздо более твердой и, казалось, там было легче ходить.

Кобэн является первым буддистским именем, которое принял Mёэ. Три неисчислимых эона (санскрит, tri-kalpa-asamkhyeya) относятся к невероятно долгому времени, необходимому для достижения высшего просветления. Этот сон раскрывает очень самокритичную природу Mёэ: "Я понял, что это [испорченное воплощение ваджры] было похоже на мою практику". Это также показывает его глубокое смирение; он мог бы истолковать появление ваджры как означающее, что он прошел через первые два неисчислимых эона и достиг восьмого из десяти уровней бодхисаттвы. Но даже в своей жизни во сне, он решил увидеть себя в качестве новичка с недостатками.

Вторую часть сна интерпретировать гораздо сложнее. Возможно, его решение пойти по большой дороге отражает его возросшее взаимодействие с внешним миром. Мир дифференциации не может быть предметом переговоров в мягкой грязи материнского. Он должен был бы перейти на более твердую почву и развивать свой отцовский аспект, чтобы спасти людей в обществе.

Три других сна были записаны в том же году, но наиболее значительным является тот, который был увиден им в конце лета 1196.

Во сне были два золотых Великих Короля - Павлина. Они были больше, чем люди. Их головы и хвосты были украшены множеством драгоценностей, а благоухание их тел наполняло всё вокруг. Две птицы резвились, летая в небе, их драгоценные камни излучали величественный голос, который заполнил весь мир. Голос, читавших стих, сказал: "Восемьдесят четыре тысячи учений и [различных] способов, чтобы прорваться сквозь слепую страсть являются ни чем иным, как изысканной дхармой, проповедуемой Шакьямуни".

Там был кто-то, кто произнес: "Эти птицы всегда живут на Пике Хищников; они любят и восхищаются непревзойденной Махаяной и далеки от скверны мирских дел".

Когда птицы закончили изложение, они возложили в мою руку два свитка священных Писаний. Один свиток был озаглавлен "Буцуген Ниорай", другой - "Шакья Ниорай" [Шакьямуни]. Я подумал: "Я получил эти Писания от павлинов". Мое сердце наполнилось радостью, когда я услышал, как они читают свои стихи. Я напевал: "Славься, Шакья Ниорай! Славься, Буцуген Ниорай", и слезы радости текли по моему лицу. Как я был счастлив обладать двумя свитками Писания.

Когда я пробудился ото сна, моя подушка была мокра от слез [Сон о Великих Королях - Павлинах].

Писатель Миёдзи Уэда был сильно тронут этим рассказом и написал,

Из сна, который вливался в Mёэ, преодолевая время и пространство, один образ произвел на меня неизгладимое впечатление: тот возвышенный момент, когда Мёэ приняли в Индию и Шакьямуни, к которым он так стремился, и слезы радости, которые лились из его глаз, как из прозрачного сосуда [Дхармы].[2]

Боюсь, что все, что я могу предложить, это довольно прозаичный анализ. Mёэ говорит нам, что "благоухание их тел наполняло всё вокруг". Крайне редко, чтобы обоняние было активным во сне, и тот факт, что он воспринимал ароматы, в ряде других случаев, показывает глубину его ясного сознания. Из этого и других фактов, таких как мокрая подушка, мы можем видеть, насколько реальными были переживания в его сновидениях. Большинство из нас живет в довольно скудном слое сознания в течение часов бодрствования и спускается в глубины бессознательного только в своей сновидческой жизни, что приводит к выраженному разделению между ними. Через его практики бодрствования и внимание к сновидческой жизни, Mёэ был способен достигнуть целостности бытия, в котором сновидения были реальностью, а реальность была сном. Читая его яркое описание Сна о Великих Королях - Павлинах, я почти мог видеть великих птиц, летящих по воздуху.

Фигура Великой Павлиньей Королевы берет свое начало в эпизоде, записанном в "Сутре Павлина":[3]

Молодого монаха укусила большая черная змея, он чуть не умер от ее яда. Будда призывает Великую Паву Дхарани как раз вовремя, чтобы спасти монаху жизнь. Это породило образ Великой Павлиньей Королевы, иначе известной как Свирепое Павлинье Божество (Māyūrī vidyārājñī), которое ездит на золотом павлине и спасает людей от бедствий.

Полное название священного Писания - "Сутра Великой матери Будды и Свирепого Павлиньего Божества" (на китайском языке: Fu mu ta k’ung ch’iao ming wang ching, санскрит: Mahā - māyūrī - vidyārājñī - sūtra), и Мёэ, несомненно, был знаком с ней. Рассказ о молодом монахе позволяет сделать интересное сравнение со сном Мёэ об оставлении горы Такао. Как вы помните, он столкнулся с духом змеи и пчелы, так же, как молодой монах в "Сутре Павлина" сталкивается со змеей и существом воздуха. В обоих случаях творение воздуха представляет собой царство духа в противовес низшим силам земли.

В отличие от пчелы, два павлина в этом позднем сне восхитительно красивы, испускают сверхъестественный аромат и передают стих о Дхарме. Это отражает религиозную зрелость Мёэ и представляет собой своего рода победу над "змеей", которая помешала ему покинуть Такао в более раннем сне.

Однако это не объясняет появление двух птиц. Номер два - это тема, которая часто встречается в снах Mёэ. Еще до его рождения его тетя увидела сон о двух апельсинах, а сам Мёэ истолковывал их как символы учения Кэгон и Сингон, но я полагаю, что эти "два" означают двойственную природу его жизни в целом.

Во сне о Великих Королях - Павлинах он получил два свитка с надписями "Буцуген Ниорай" и "Шакья Ниорай" соответственно. Как я уже говорил, он видел Буцуген, как материнскую фигуру, и я считаю, что он рассматривал Шакьямуни, в основном, в отцовском смысле. Во сне он получил оба свитка в одну руку.

Древо жизни с двумя павлинами, стоящими по обе стороны, зародилось в древней исламской мысли. Говорят, что они представляют двойственную природу человеческой психики, которую питает единое унифицированное начало. Мы могли бы перевернуть этот образ с ног на голову и сказать, что двойственность человеческой психики была объединена при жизни Мёэ. Не только двойственность отцовского и материнского, но и многие другие, такие как разум - тело и рациональное - иррациональное, были важны в его жизни. Во всех этих случаях Мёэ не отвергал одно ради другого, но он и не согласился на простой дуализм. Скорее, он принял эти антиномии как свои собственные и пострадал от последующей поляризации и конфликта, чтобы достичь экзистенциального единства. Напряжение противоборствующих сил послужило закалке и его ума, и тела.

II. Сны о восхождении.

После того, как он сошел в мир индивидуальности с Буцугеном, он начал свое возвращение в этот мир и увидел ряд снов, сигнализирующих о его восхождении, начинающийся с видения появления Манджушри. Мы уже видели, что летающие Короли - Павлины, которые даровали священные Писания Мёэ, символизировали подъем в развитии духовности Мёэ.

Камень пятидесяти двух ступеней.

Часть "Дневника сновидений", следующая за сном о Великих Королях - Павлинах, отсутствует, а следующая запись датируется четырьмя годами позже. К счастью, некоторые сны из этого промежутка времени были отражены в Записях, и я хотел бы представить здесь некоторые из них, которые рассказывают нам кое-то о пути восхождения Мёэ:

Однажды я увидел сон, в котором появилась пагода. Я думал подняться на нее и взошел на первый этаж. Я взобралась на другой этаж, и еще на следующий, и продолжал подобным образом долгое время. Я почувствовал, словно я прошел мимо солнца и луны, а когда я достиг вершины, то увидел девять колец [которые окружали шпиль на крыше пагоды]. Я поднялся на них, после чего достиг предела и увидел струящуюся звезду - жемчужину. Я как раз собирался схватить ее, когда проснулся.

Струящаяся звезда относится не к комете, а к орнаменту, который покрывает столб в верхней части пагоды. Подъем или восхождение имеет важное значение для человеческой жизни, независимо от того, идет ли речь о духовности или социальном существовании и является повторяющейся темой в жизни снов, но я никогда не слышал или не видел такого экстраординарного сна о восхождении в течение многих лет в качестве аналитика. Тем не менее, следующий сон в Записях еще более поразителен:

Я глубоко сожалел о том, что не завершил свой подъем во сне. Тем не менее, примерно через двадцать дней я увидел пагоду в другом сне и принял решение взобраться до самого конца, так как ранее я потерпел неудачу. Я поднимался так, как я делал это раньше, и достиг струящейся звезды - жемчужины. На этот раз я поднялся на вершину звезды, после чего я смог увидеть всю вселенную во всех десяти направлениях. Солнце, луна, звезды и дома были гораздо ниже меня, и я чувствовал, что вышел за пределы Небес Акаништха. Затем я спустился обратно на землю.

Возвращение ко сну и продолжение его развития после бодрствования в течение нескольких минут или даже дней - это довольно распространенное явление, но вернуться к месту сна, который был увиден более двадцати дней назад и завершить задачу, которую ранее не удалось закончить - это может показаться немыслимым. Однако в ходе своей клинической практики я был свидетелем ряда подобных инцидентов.

Небеса Акаништха - это высшее царство, имеющее форму. В буддизме Вселенная разделена на царства желания, формы и бесформенности[4]. Те, кто наполнен вожделением, пребывают в царстве желания. Те, кто обитают в сфере формы, превзошли свои привязанности к похоти и желанию и, как говорят, живут в мире тонкого и изысканного вещества. Этот мир делится на семнадцать небес, самым высоким среди которых является Акаништха. Царство бесформенности превосходит все физическое существование и, как говорят, состоит только из духа. Поскольку Mёэ выходит за рамки даже этого царства, можно сказать, что у него был сверхъестественный опыт.

Хотя я не знаю никого, кто достиг таких высот во сне, у Юнга было потрясающее видение, когда ему было около семидесяти. Он стал жертвой сердечного приступа и находился в критическом состоянии. Он сам думал, что конец близок:

Я достиг самого крайнего предела и не знаю, был ли я во сне или в состоянии экстаза. Во всяком случае со мной стали происходить странные вещи.

Мне казалось, что я высоко в космосе. Далеко внизу я увидел земной шар, залитый восхитительным синим светом. Я видел глубокое синее море и континенты. Далеко под моими ногами лежал Цейлон, а в отдалении впереди меня - субконтинент Индии. Мое поле зрения включало не всю землю, но ее планетарная форма была ясно различима и ее очертания сияли серебристым отблеском через этот чудесный голубой свет. Во многих местах планета казалась окрашенной или испещренной темно-зеленым, как окисленное серебро. Далеко налево лежала широкая гладь - красновато-желтая пустыня Аравии; как будто серебро земли приобрело красновато-золотой оттенок.[5]

Описание продолжается еще некоторое время, но в любом случае мы можем видеть, что Юнг достиг точки, далекой от Земли. Мёэ жил в буддистской вселенной, а Юнг - в современном естествознании, поэтому их видения, естественно, различались. Тем не менее, они разделили восхождение к царству, которое выходит за пределы этого мира.

Рассказ Юнга продолжает описывать храм, высеченный в гигантской скале, плавающей в пространстве, и последующий опыт можно назвать современной версией буддистского царства формы. Он говорит нам, что он видел такой храм однажды на Цейлоне, храм Святого Зуба в Канди, и это также наводит на мысль:

Когда я подошел к ступенькам, ведущим ко входу в скалу, случилось нечто странное: у меня было ощущение, что все улетучивается; все, чего я хотел, к чему я стремился, или о чем думал, вся фантасмагория земного существования, отпала или была содрана с меня - чрезвычайно болезненный процесс. Тем не менее, что-то осталось; это было, как будто я теперь нес вместе с собой все, что я когда-либо испытывал или делал, все, что происходило вокруг меня.

Опыт человека, имеющего современное эго, обязательно отличается по своему определенному содержанию от тех, которые описаны в буддистских писаниях, но именно в силу своей современной природы он дает нам возможность заглянуть в буддистское царство формы.

Следующим за сном о пагоде Мёэ увидел еще один сон о восхождении, на этот раз из пятидесяти двух ступеней в пути бодхисатвы. Пятьдесят две ступени делятся на пять групп по десять и два заключительных этапа, Равный Просветлению и Возвышенное Просветление. Равный Просветлению означает просветление, равное просветлению Будд во всех существенных аспектах, в то время как Возвышенное Просветление является полным и непревзойденным, свободным от всякого заблуждения.

Во сне, пятьдесят две каменные [представляющие бодхисаттву] ступени появились в океане. Они были расположены примерно в трех ярдах друг от друга и уводили на значительное расстояние. Думая, что я должен был идти по образовавшемуся пути, я отправился в дорогу. На камне Ступени Веры было бесчисленное множество людей, как монахов, так и мирян. Оттуда до камня Непреходящей Ступени не было никого. Я проследовал оттуда один к камню второй Непреходящей Ступени и так далее к камню десятой Непреходящей Ступени. Затем я поднялся к камню первой Ступени Практики, затем к камню десятой Ступени Бхуми и, наконец, к камням Равного и Возвышенного Просветления. Когда я стоял на камне Возвышенного Просветления, великому океану не было конца, и я мог видеть всю вселенную во всей ее чистоте. Я прошел большое расстояние, и так как почти никто не знал об этом месте, я думал, что вернусь, чтобы рассказать людям об этом. Я повернул назад и преодолел свой путь камень за камнем, пока не вернулся к камню Ступени Веры, где я сказал людям [то, что я видел] [Сон о пятидесяти двух ступенях].

Мёэ прокомментировал, что он "видел реальность достижения состояния Будды и завершения пути просветления". Важно отметить, что после того, как он достиг стадии Возвышенного Просветления и увидел "всю вселенную во всей ее чистоте", он не задержался надолго, а вернулся, чтобы рассказать людям о том, что видел. Если бы он остался, он, вероятно, умер бы. За подъемом следует спуск. Я расскажу об этом более подробно позже, но Юнгу пришлось пройти сложный путь, чтобы вернуться в этот мир. У Mёэ, который долго тренировался в совершенствовании самадхи, переход и возвращение были достигнуты с относительной легкостью.

Примирение с Телом.

Два предыдущих сна являются результатом сурового обучения, которым Мёэ занимался в Сираками, и раскрыли очищенное состояние его разума. Однако из-за суровости его практики и строгости его диеты, он заболел: "Из-за диареи, я потерял почти все, [что я съел], я не сомневался, что это не было хорошо для моего желудка". Его товарищи - монахи пытались заставить его пройти лечение, но он их не слушал. Вероятно, он чувствовал, что даже желательно умереть ради буддистской практики. Жизнь его снов, однако, показала интересный ответ:

Через несколько дней во сне появился индийский монах. Он налил мутный бульон в белую чашу и дал мне, сказав мне выпить. Я подумал, что это может быть расторопша и выпил всю миску. Вкус остался во рту даже после пробуждения. Я сразу почувствовал себя лучше, и мои внутренности вернулись в норму.

Взаимопроникновение его сна и бодрствования достигло того момента, когда лекарства, принятые в первом случае, могли оказать воздействие на лечение во втором. Те, кто высоко духовны, склонны пренебрегать своим физическим благополучием. Их упрощенное разделение разума и тела приводит к тому, что они воспитывают первое за счет второго. Конечно, аскетизм был важной составляющей религиозной практики во многих традициях. Тем не менее, дурное обращение с телом никогда не было необходимым или достаточным условием для духовности. Существует таинственная взаимосвязь между телом и разумом. После его долгой борьбы по преодолению желания секса и пищи, Mёэ пришел к отрицанию своего тела, но его болезнь и последующий сон привели его к примирению с его физическим существованием.

Шакьямуни также подвергался суровому аскетизму в течение шести лет своей практики. Он ограничил свое питание, вообще перестал есть и, наконец, даже перестал дышать. В результате "его глаза ввалились, ребра были видны, кожа сморщилась, он стал вялым, как старик, и едва мог двигать руками и ногами". Он приступил к своим аскетическим практикам исключительно в поисках просветления, но, понимая, что не достиг своей цели, решил отказаться от них. Подобно тому, как он купался в реке Наираньяна, а Дева Суджата предложила ему молока, и он принял свое первое питание за долгое, долгое время. Увидев это, пять подвижников, которые практиковали с Шакьямуни, почувствовали, что он полностью отрекся от своей практики, и они оставили его думать, что он впал в разврат. Однако на самом деле это стало решающим поворотным моментом в его поисках, поскольку после этого он приступил к медитации у подножия дерева Бо, где он, наконец, получил просветление.

Хотя процесс индивидуации Мёэ и Шакьямуни различается во многих отношениях, оба подверглись периоду физического самоотречения только для дальнейшего достижения более высокой интеграции. Я не думаю, что восхождение, которое оставляет тело позади, может привести к истинному пробуждению. Впечатляет тот факт, что Мёэ достиг камня пятьдесят второй ступени и достиг высот царства формы. Но это происходило независимо от его тела, и позже ему стало необходимо интегрировать свой ум и тело.

После того, как он достиг более сбалансированных отношений между ними, он начал формировать больше контактов с внешним миром и вышел из изоляции. Из-за различных обстоятельств, в которые я не буду вдаваться, Мёэ пришлось покинуть свое жилище отшельника в Сираками и некоторое время он был в недоумении, куда же ему следует идти. В 1198 году, когда ему было двадцать пять, он, наконец, решил вернуться в Такао, и священник Монгаку убедил его остаться и прочитать лекцию о "Трактате о постижении тайн Гарланд сутры" (Hua-yen ching t'an hsüan chi). Это представляет собой существенное изменение по сравнению с предыдущими тремя годами, в течение которых он находился в полном одиночестве. Его сновидческая жизнь поддерживала его действия: "Божество Касуга обрадовалось передаче этого учения и начало танцевать на веранде" (Записи). Танец божества отражает рост мастерства Mёэ над собственным телом.

"Передача этого учения" относится к Хуа-йен, так как Mёэ постоянно читал "Гарланд Сутру" в то время. "Трактат о постижении тайн", о котором он читал лекцию, является комментарием к "Гарланд Сутре", автором которой является китайский патриарх Хуа-йен Фа Цанг. Примерно в это же время он увидел еще один важный сон:

Во сне появилась большая черепаха и вдруг превратилась в старика, который держал в руках лук и стрелу. Он сказал: "Теперь я с почтением представлю Вам Врата Дхармы Хуа-йен".

Я последовал за ним до входа в проем, после чего он поманил меня войти. Когда я увидел его, идущего впереди, я подумал: "Это Дворец Дракона". [Сон о Дворце Дракона].

Животные часто появлялись во снах Мёэ, и у этого есть привкус сказки. Даже Mёэ думал, что это перед ним Дворец Дракона. Существует легенда, что великий буддистский философ Нагарджуна вынес "Гарланд Сутру" из Дворца Дракона, и, вероятно, именно так она нашла свой путь в мир снов Мёэ. Это заставило меня задуматься о японской сказке "Урасима Таро". Поскольку Мёэ говорил своим ученикам, что они должны много читать и быть знакомыми с не буддистскими писаниями, он, вероятно, знал об этой знаменитой сказке. Версия, которую он прочитал, скорее всего, была наиболее похожа на сказку "Урашимако", как она была записана в "Летописи Танго" (Tango fudoki).

По этой версии, Урасима ловит пятицветную черепаху, которая превращается в девицу невероятной красоты. Она делает предложение Урасиме, и они женятся.

Однако во сне Mёэ черепаха превращается в старика. Как я уже неоднократно отмечал, в японских сказках за фигурой прекрасной молодой девушки часто встречается старик.[6] Я думаю, что в случае Мёэ ей было еще слишком рано появляться, и старик появился в качестве посредника. То, что он представил Mёэ учения Хуа-йен и что Mёэ чувствовал так, словно он собирался войти во Дворец Дракона, указывает на то, что Mёэ сам ощутил, что он столкнется с женской фигурой в ходе изучения Хуа-йен. Сам я считаю, что этот сон тесно связан со сном о Мяо Шань, который я проанализирую в Главе VI, но для того, чтобы сон о Драконьем Дворце развился в сон о Мяо Шань, потребовалось более двадцати лет. Это свидетельствует о том, насколько на самом деле процесс индивидуации является постепенным или даже мучительно медленным.

Следующий сон, отмеченный в Записях, выглядит следующим образом:

Я решил бросить утомительную задачу изучения священных писаний, чтобы начать период уединенной практики. Примерно в это время я увидел сон, в котором я отдавал дань уважения Бодхисаттве Самантабхадре. Именно тогда слон, на котором ехал бодхисаттва, покачал головой и отказался признать [мой акт] почтения. Я чувствовал, что Самантабхадра указывает на свой отказ принять мое решение заниматься уединенной практикой. После этого я не чувствовал себя хорошо ни в теле, ни в уме, и источник моей болезни оставался непостижимым. Я воспринял это как знак неприятия мыслей об уединении и объявил о своем решении отказаться от своих планов. Моя болезнь сразу же исчезла, и мне стало намного лучше.

Мёэ приехал в Такао и поселился там по просьбе Монгаку, но он очень хотел практиковать сам, а не продолжать свои сухие исследования. Тем не менее, его сон указал ему через "знаки" тела, что этого не должно быть. Тело принадлежало Будде, также как и Мёэ, и выступало в качестве посредника для раскрытия замыслов первого.

В следующем сне появился большой и великолепный корабль. Мёэ думал, что на нем будет самый добродетельный человек в мире, начертает на нем надпись и будет держать ее отдельно, как сокровище. Именно тогда ему пришло в голову, что он может быть тем самым человеком, и, взяв в руки кисть, он написал "Трактат о пяти учениях Хуа-йен: Путь I" на носу и "Трактат о пяти учениях Хуа-йен: Путь II" на корме.

Я думаю, это предсказывает то, что Mёэ должен был спасти большое количество людей через учения Хуа-йен. Многие следующие сны, которые поддерживали распространение им Хуа-йен, указывали на его внутреннюю подготовку к переходу от периода глубокой практики в горной хижине отшельника в Сираками к периоду активного участия в мире в целом. Но у него всегда было желание вернуться к уединенной жизни.

Икадачи.

Вероятно, в результате его сомнений в том, должен ли он распространять учение или отправиться в уединение, Mёэ вернулся в Сираками, чтобы остаться там ненадолго. На этот раз он поселился в Икадачи, небольшой горной деревушке вдоль реки Арита, выше по течению от места своего рождения. Ему было всего двадцать шесть лет, но более десяти учеников уже собрались вокруг него благодаря духовности, которую он культивировал. Пока он не переехал в Тогану в Киото в тридцать два года, Мёэ жил в Икадачи, Итоно, Хошино и различных других местах рядом со своей родиной в Кишу. За это время он сосредоточился на изучении и практике Хуа-йен, но также постепенно начал выходить в мир и оказывать влияние на жизнь других.

Возможно, из-за неустроенной жизни, которую он вел в это время, с 1201 по 1203 год было записано только четыре сновидения. Здесь я хотел бы рассмотреть по одному из каждого года.

С третьего дня первого месяца 1201 года, я занялся молитвой ради просветления всех существ. На десятый день - то же самое . . . В ночь на одиннадцатое Высочайший Учитель [Дзёгаку] и я спустились в Баншу. Там было две лодки. Высочайший Учитель должен был плыть на одной, а остальные монахи - на другой. Однако я, Кобэн, поехал с Высочайшим Учителем только для того, чтобы через некоторое время перейти на лодку с другими монахами. Я оставил мою сумку с сутрой и ритуальными принадлежностями Буцуген на лодке Высочайшего Учителя. Внезапно поднялся стремительный ветер, и лодка двигалась с невообразимой скоростью. Лодка [на которой был я] вышла вперед, а лодка Высочайшего Учителя шла позади. Я понял, что оставил свою сумку с сутрой на другой лодке и глубоко раскаивался [из-за своей оплошности]. Я думал, что нас может вынести в море; другие думали также, ибо лодка была очень узкой и длинной.

В этот момент мы безошибочно пристали к берегу. Кто-то пришел, положил меня себе на плечи и отнес в наши помещения в Баншу. Во сне я не думал, что я спустился в Баншу, чтобы отремонтировать храм То-дзи, как я делал это раньше, я просто спустился туда.

Когда мы прибыли, Высочайший Учитель и все остальные уже там обосновались. Когда я спросила о моей сумке с сутрой, Высочайший Учитель расстроился и спросил: "Почему ты не попросил меня позаботиться о ней?" Это расстроило меня. Вскоре после этого . . . один из других монахов нашел ее и принес мне. Я был очень счастлив и взял ее [у него].

Тогда другой монах сказал: "Высочайший Учитель сказал, "Mёэ пришел сюда по двум причинам. Одна - лечение его болезни. (Это было похоже на упрек. Я пропущу этот отрывок). Другая - . . . (я не очень хорошо его слышал)". После этого Высочайший Учитель осмотрел ритуальные принадлежности и взял в руку один из маленьких ящиков. Я увидел, что это был ящик для пожертвований великого Будды [Буцуген].

Во сне я подумал: "Хотя он был дан мне, Высочайший Учитель взял его". Я чувствовал, что это был знак избавления и увидел много мертвых людей. Это было связано с тем, что знак, нуждающийся в передаче, был смешан с [моим сном].

Снова номер два появляется как важная тема. "Высочайший Учитель", несомненно, относится к Дзёгаку, и "два" в этом случае означает напряжение в отношениях между Мёэ и его учителем. Возможно Дзёгаку был представителем священства в целом или, может быть, современной структуры школы Кэгон. В любом случае, мы можем видеть, что Мёэ не видел Дзёгаку в качестве учителя, за чем следует безусловное послушание. В целом, сон, кажется, свидетельствует о решимости Мёэ искать свой собственный путь. В следующем году, 1202, Мёэ получил Крестильную передачу Дхармы от Дзёгаку.[7] Хотя внешне Mёэ относился к Дзёгаку как к своему учителю, мысленно он уже отправился в самостоятельный путь. Как мы можем видеть из его сновидческой жизни, он не только покинул лодку своего учителя, но и получил сумку с сутрой от другого монаха, после того, как Дзёгаку сделал замечание, показывающее отсутствие доверия между учителем и учеником: "Почему ты не попросили меня позаботиться о [сумке]?"

В оригинальном тексте "Дневника снов" три иероглифа были стерты перед отрывком, который гласит: "Один из других монахов нашел ее и принес мне". Стер ли их Мёэ, потому что он помнил имя "одного из других монахов", или была какая-то другая причина, интересно отметить провал в его памяти. В любом случае, тем, кто защитил сумку с сутрой Mёэ был какой-то "неизвестный", а не его учитель Дзёгаку. Сны часто указывают на присутствие центральной фигуры "неизвестного человека". В случае Мёэ его отношение к "этому неизвестному человеку" должно было вызреть в прямую связь благоговения перед Шакьямуни.

Также во сне часто встречается, что вторая из двух причин, поводов или факторов остается неясной, так же, как и в случае со второй причиной для поездки Мёэ в Баншу. Более того, часто более важная из двух причин остается открытой. В ходе клинического анализа сновидений мы рассматриваем различные вероятности этого второго фактора, и Мёэ, вероятно, сделал так же. Я упоминал, что различные дуальности взаимодействовали в психике Мёэ, но послание этого сна сложно постичь. В то время, когда он получил Крестильную передачу Дхармы, он стремился овладеть учениями Хуа-йен с помощью эзотерических практик, и тот факт, что он изучал как учения Кэгона, так и учения Сингона, показывает сложность задачи, которую он осуществлял.

Следующий сон был увиден в десятом месяце 1203 года. Как я подробно объясню в следующей главе, Мёэ планировал отправиться в Индию в 1202. Однако он отказался от своего плана из-за пророчества, которое получил от Божества Касуга, и, вместо этого, решил направить свою энергию на возрождение буддизма эпохи Нара. Как раз примерно в это время он увидел следующий сон:

Во сне в течение десятого месяца 1203 года был большой плот. Для паруса использовалась белая ткань. Полотно было принесено из храма и вывешено священником Энбо. Многие люди из Такао ехали на плоту. Свирепые пороги поднимались в направлении моей подушки. Не раздумывая, я перешел на борт. Я подумал: "У меня на шее висят какие-то реликвии Будды. Если плот опрокинется и утонет, реликвии также утонут в воде. Даже если они не утонут, то наверняка промокнут". Я подумал выбраться из воды, чтобы разместить реликвии на суше, но не было никакого способа остановить плот. Он двигался как стрела в полете, и ничего нельзя было сделать, чтобы остановить его. Казалось, пороги обязательно перевернут нас, они были очень крутыми. В конце концов, плот попал на пороги, и все были выброшены за борт. Все они были покладистыми жителями Такао; других, однако, не было. Защищая мощи, я энергично зашагал [и сумел остаться на вершине]. Хотя плот полностью опрокинулся, я один не упал и смог достичь мелководья. Я сказал: "Остальные упали с плота и прошли через воду. Я с трудом остался стоять, но я не упал. Я наконец добрался до берега". Затем я поднялся на сушу [Сон об Икадачи].

Как и в предыдущем сне, Mёэ находится на борту корабля в воде. На этот раз он сталкивается с чрезвычайно опасной ситуацией, но он смог благополучно достичь берега. С тех пор, как он покинул Сираками, он пытался выбрать путь между сосредоточенной уединенной практикой и спасением существ этого мире. Именно в это время он даже думал о поездке в Индию. В тридцать три года, после почти десятилетнего переходного периода, он, наконец, принял должность настоятеля Кодзан-дзи от удалившегося от дел императора Го-Тобы и предпринял попытку сохранить свою собственную практику в разгар помощи другим. Сны о преодолении опасности и пересечении воды появились как признаки его перехода к жизни деятельности ради других, а также себя самого.

В этом последнем сне он достиг берега "стоя на плоту" (Ikada tatsu - Икада татсу). Двумя годами ранее он жил в местности, которая называлась Икадачи . Сны иногда участвуют в своеобразной игре слов и внимательность предоставляет возможность для прозрения и юмора. В предыдущем сне он беспокоился о сумке с сутрой, а во втором -о реликвиях. Его жизнь в Икадачи, Итоно и других близлежащих областях представляет собой важный переходный этап, во время которого он, возможно, мог быть легко сбит с пути от сути буддизма. Если бы он не был на страже, он мог бы стать политически влиятельным монахом или успешным ученым.

Те, кто был на плоту с Mёэ, но упали в воду, были "покладистыми жителями Такао". Это о чем-то нам говорит, так как Mёэ не был тем человеком, который мог спокойно оставаться в Такао. Он проделал весь путь до отдаленной провинции Кишу, чтобы построить жилище отшельника, и снова отправился в путь после короткого возвращения в Такао. Он был движим своим великим стремлением к просветлению, и ничто не могло удержать его дома. Согласно Биографии, он часто сетовал на упадок практики:

Земля наполнена теми, кто изучает доктрины, но те, кто получает удовольствие от совершенствования самадхи, почти исчезли. Не имея знаний о практике понимания, они потеряли дорогу ко входу на путь просветления.

"Изучение" и "самадхи", которые он упоминает, являются двумя из трех основных учений в буддизме, следующее - нравственные заповеди. Поскольку монахи его времени концентрировались только на изучении, они полностью потеряли из виду свою цель просветления.

Сон Мёэ поддерживал путь, который он выбрал; напротив, "покладистые жители Такао" упали в воду. Это показало ему, что его практика самадхи не была напрасной и поместила его на сушу. Хотя среди последователей у него было несколько молодых монахов, его уединенный путь, который подтвердили его сны, должен был дать ему большое поощрение.

Запись Сна об Икадачи следует за кратким вступлением в одну строку, после чего Мёэ прокомментировал: "Сны действительно должны внушать благоговейный страх". Японское слово "трепетать, внушать благоговейный страх" обычно предназначено для божеств[8]. Мёэ знал, что нужно относиться к снам с таким же почтением, как к Богу. Боюсь, что слишком многим психотерапевтам сегодня не хватает мудрости увидеть божественную природу сновидений. Мёэ знал, что как содержание, так и значение снов в значительной степени зависят от принципиального отношения сновидца. Например, можно легко впасть в инфляцию эго после такого сна, как Сон об Икадачи. Это особенная опасность для тех, кто интересуется своими снами, но я рад сказать, что у Мёэ не было никаких признаков подобного высокомерия.



[1] "Henji" относится к периферийной земле, где те, кто сомневается в мудрости Будды ненадолго возрождаются до их вступления в Чистую Землю Амиды Будды. Китай и Япония сами считались такими периферийными землями, далекими от Индии - земли чистой и подлинной Дхармы.

"Mappō no iidai" - последний из трех веков Буддизма. Опыт и достижение просветления исчезают после первых двух эпох, и только учения остаются в третьей, которая, как было сказано, начинается либо через 1500, либо через 2000 лет после смерти Будды Шакьямуни и должна длиться 10 000 лет. Считалось, что период Камакура пришелся именно на начало "последних веков", и не только Мёэ, но и другие крупные деятели буддизма периода Камакура, такие как Синран, Хонэн и Нитирэн, уделяли этому факту большое внимание. (Bukkyōgo daijiten: shukusatsu ban, изд. 1981 г., "honji", "mappō.")

[2] Миёдзи Уэда, "Kono yo kono sei: Saigyō, Ryōkan, Myōe, Dōgen" (Tokyo: Shinchōsha, 1984).

[3] "Mahā māyūrī vidyārājñī sūtra", пер. Амогхаваджры на китайский, как "Butsumo daikujaku myoō kyō" (Taishō Daizōkyō 19.982). Следующий случай взят из: "Mochizuki Bukkyō daijiten", s.v. “Kujaku myoō".

[4] На санскрите, kāma-dhātu, rūpa-dhātu, и ārūpya-dhātu, соответственно.

[5] Юнг, "Воспоминания", стр. 289 - 290.

[6] См. Каваи, "Японская душа: Основные мотивы в сказках Японии".

[7] Denbō kanjō - ритуал в эзотерическом буддизме, посредством которого ученик принимает передачу Дхармы Будды Вайрочаны и становится учителем, или айари. Церемония подчеркивается крещением, в котором главный священник касается головы ученика церемониальной палкой, смоченной водой. (Bukkyōgo daijiten).

[8] "Сны действительно должны внушать благоговейный страх": "Yume o osoru beki".

сновидения, психотерапия, юнгианская культурология

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"