Перевод

Глава 2. Прага

VIVO: Жизнь Густава Майринка

Майк Митчелл

VIVO: Жизнь Густава Майринка.

Глава 2

Прага

Майринк приехал в Прагу в 1883 и жил там до 1904, то есть в возрасте от 15 до 36 лет. Годы от среднего до старшего подросткового возраста очень важны для интеллектуального развития, и Прага точно оставила печать на Майринке. После Праги он жил короткое время в Вене, недолго в Монтре, и провел свои последние двадцать шесть лет в Баварии. Насколько его писательство и интерес к оккультизму оказались связаны, настолько прожитые в Праге годы оказали решающее влияние на его мировоззрение.

Прага, в которую Майринк прибыл в 1883 году, была городом переходного периода. В записях 1913 года, Джеймс Бэйкер, который путешествовал по Австро-Венгерской империи с 1873 года, высказывался так: «Я помню Прагу, когда она была по-видимому полностью немецким городом; сегодня путешественник сразу увидит, что это словацкий город, но немцы, хотя и составляют только 6 процентов населения, имеют свои театры и школы, и исторический университет».1 В 1850 немецкоговорящие составляли половину городского населения, и доминировали социально, культурно и политически. К 1880 году высокий чешский коэффициент рождаемости, миграция рабочей силы из пригорода, слияние с отдаленными районами, в основном населенными чехами, уменьшили их до 14% а к 1910 до 6-7%. В середине 19 века еще сохранялось чувство принадлежности германскому или чешскому сообществу, мирной кооперации с Богемией (Čechy=Богемия), сотрудничества против Венского центризма.

К 1880-м годам вся эта «Богемность» быстро исчезла под натиском все более и более распространяющегося национализма и анти-семитизма, около 45% немецкоговорящего населения были евреями. Эта потеря «Богемского» была чем-то, о чем Рильке, который родился в Праге, глубоко сожалел. Его ранний сборник стихов Larenopfer (Подношение Домашним Богам, 1895) это чествование Праги и Богемии «Богемия, которая кажется принадлежит наполовину прошлому, наполовину утопическому будущему… и это не меньший вымысел, чем шекспировская Богемия у моря». 2 Создавалась неопределенная идентичность, особенно среди еврейского сообщества, что хорошо задокументировано жизнью Кафки.

Для чехов, с одной стороны, полностью занявших городской совет к 1888 году, Прага была символом возрождения нации. Это означало индустриализацию, очистку трущоб и перестройку, включая снос Йозефштадта, старого еврейского квартала, исключая кладбище, ратушу и несколько старейших синагог. Как Джеймс Бэйкер писал перед Первой мировой Войной:

Этот старый город, с потрясающей историей, Злата Прага, Золотая Прага, как словаки с любовь называют ее, преобразилась или скорее преображалась в течении последних двадцати лет. Кривые, отвратительные грязные улицы, сквозь которые блуждал и скитался тридцать лет назад, почти исчезли.

(Бэйкер, 21)

После сокращения немецкого населения, к которому принадлежал Майринк, и особенно для писателей и художников, Прага стала ассоциироваться с прошлым, с упадком, с образами грусти и романтики. Превосходный пример – искусство Хьюго Штайнера, который добавил «Праг» к своему имени, и позже иллюстрировал Голема Майринка. Вопреки этому, богатство древних памятников, которые возвышают Прагу над другими городами такого же возраста, не столько качеством архитектуры, сколько атмосферой этих творений в целом, от холмов Градчаны, надвигающихся на аллеи Мала Страны, небольшого городка на левом берегу, до еврейского гетто, старой городской площади и остроконечных башен Тынского Храма за рекой. Это была атмосфера, которая отпечаталась на Майринке, и о которой он сказал «Город с Тайным Биением Сердца»:

Город, о котором я говорю, старая Прага… Даже тогда, 45 лет назад, когда я шел по древнему Каменному Мосту, который перекинулся через спокойные воды Молдау до Градчан, холма с его темным замком, источающим высокомерие старых поколений Габсбургов, я был захвачен глубоким чувством ужаса, для которого я не находил объяснения. С тех самых дней это чувство опасения не оставляло меня ни на минуту все время – в продолжительность целого поколения – я жил в Праге, городе с тайным сердцебиением. Это никогда не оставляло меня, и посей день оно охватывает меня, когда я мыслями возвращаюсь в Прагу или вижу ее во сне ночами. Все, что я когда либо переживал, что я могу вызвать в моем мысленном взгляде, будто бы уже было здесь до меня, порвавшего с жизнь. Если, однако, я призываю Прагу, она является более ясной, чем что-либо еще, такой ясной, на самом деле, что выглядит не реальной, а призрачной. Каждый человек, которого я знал, оборачивается призраком, жителем реальности, не знающей о смерти.

Куклы не умирают, когда оставляют сцену, и все существа города с тайным сердцебиением собранные вместе - куклы. Другие города, какими бы старыми они не были, кажутся мне подвластными их жителям; будто дезинфицированная бактерицидной кислотой, Прага формирует и манипулирует своими жителями, как кукловод, от их первого до последнего дыхания. Как вулканы извергают огонь из земли, этот сверхъестественный город извергает войну и революцию в мир…

(Latern, 157-8)

Прага и его переживания там стали самым значимым и образующим влиянием на Майринка, как на писателя, так и на его оккультный интерес. Он покинул город после большого публичного скандала, и период тюремного заключения в ожидании суда способствовал разрушению его бизнеса, и его здоровья. Через некоторое время впоследствии, его чувства к городу превратились в ненависть, которую он выразил, например, в рассказе «G.M.», впервые опубликованном в 1904, вскоре после того, как он оставил Прагу. Герой Джордж Макинтош оставляет после себя «визитку» в городе, который не назван, но это явно Прага.3 То, что становится очевидным впоследствии, когда фотограф делает фото города с воздушного шара, который Макинтош оставил; слух о захороненном золоте, который он распространил, привел к тому, что граждане разрушили дома, так что они приняли форму инициалов G.M, когда их видели с воздуха.4

Несмотря на это, Прага оставалась с Майринком все годы его жизни. Она стала местом действия его романов Голем, Вальпургиева ночь, и, частично, Ангел Западного окна. И он стал смотреть на нее более позитивно, как в эссе «Город с тайным сердцебиением», процитированном выше. Она была не просто окружением его интересов в оккультном, она была частью оккульного сама.

Если Прага повлияла на Майринка, то Майринк повлиял на образ Праги для всего мира. Он был одной из ключевых фигур, создавших миф «магической Праги», который в 1960-х были подхвачен левыми диссидентами, и в Праге и где угодно протестующими против загнивающих установок соцреализма, 5 и в наши дни несколько выродился в романтический образ для привлечения туристов.

Банкир

Майринк закончил школу в Праге, затем здесь же посещал колледж. Он кажется хотел избежать военной службы. В архивах есть его Landsturmschein, сертификат аттестующий его членство в милиции, только один вызов для чрезвычайной ситуации. Запись объясняет, что он был приписан Landsturm, вместо того, чтобы быть посланным присоединиться к регулярной армии, потому что «после того, как он был передан для военной службы, ему было отказано отклонен Королевским Полком в Мюнхене, как психически неустойчивому». Любе указывает, что это состояние вряд ли было подлинным, цитируя пасынка Майринка, подозревающего, что Майринк валял дурака перед рекрутинговой комиссией.6

По завершении своего образования он работал банкиром. Эта область его жизни мистифицирована, как и другие. В сущности, нет никаких документальных доказательств, подтверждающих даты и детали. Главная версия, что он основал банк Майер&Моргенштерн, с племянником широко известного писателя философских бессмысленных стишков, Кристианом Моргенштерном. Шмид Нёрр говорит, что он «присоединился к банку Моргенштерна в возрасте двадцати лет».7 Но Шмид Нёрр как мы видели может быть неточным и не всегда правдив в деталях, вопреки его близким отношениям с Майринком в 1920-х. Дата, когда банк Майер&Моргенштерн был создан, варьируется между 1888 и 1889; Герхард Ботхер говорит «он присоединился к экспортному дому как стажер в 1888, и основал банк Майер&Моргенштерн в следующем году».8 Самое убедительное мнение, то что изложил Мохаммед Казим (42-3), где указано, что когда он достиг совершеннолетия – в 1889 – Майринк получил большую сумму денег от своего отца, отложенную для него, процент от которой до этого выплачивался его матери на его воспитание. По современной оценке это сумма в 18 250 марок.9 Предположительно он вложил эти деньги или их часть, чтобы присоединиться к банку. В последствии он порвал с Моргенштерном и основал свой, как его якобы описывают, «Первый Христианский Банк Праги» (цитата из Любе, 218) Нет даты, когда он был основан. Манфред Любе (11) обращает внимание на то, что письма Майринку между 1883 и 1887 были на адрес банка, Площадь Венцеслас, 33, в то время как позже использовал заголовок письма Bankgeschäft Gustav Meyer (Банк Густава Майера), 59, Brenntegasse, но нет ни точной даты изменения, ни как это было связано с его разрывом с Моргенштерном. Множество статей, особенно последовавших поле его смерти в 1932, утверждали, что он был обманут с наследством его партнером, 10 но его вторая жена настаивала, что это неправда, и что крах банка был полностью связан с его некомпетентностью в финансовых делах.

Любе так же указывает на то, что бизнес иногда обозначался как Bankgeschäft (Банковский дом), иногда скромнее как Wechselstube (обменная контора), в обоих вариантах самим Майринком и в официальных документах. В автобиографическом тексте “Die Verwandlung des Blutes” (Трансформация Крови) Майринк описывает себя как владельца «обменной конторы», но на следующей странице говорит, что был посещен человеком, которого прислали увидеть «банкира по имени М.»;11 его членская карточка Альпийского клуба именовала его как «банкира», официальный документ 1901 года называл его «владельцем обменной конторы», в то же время с 1906 года он назывался «бывший банкир из Праги». Его бизнес рухнул в 1902 из-за фальшивого обвинения в мошенничестве. Так как он был обвинен в хищении клиентских денег, долей и акций, похоже на то, что его бизнес был чем-то большим, чем просто обменной конторой; в газетных статьях говорилось, что он «был банкиром из Праги, где это называется Wechselherr»,12 подтверждая, что это взаимозаменяемые термины.

Денди

Вопреки тому факту, что он оставался банкиром до 1902 года, все свидетельства его друзей, знакомых и даже его второй жены подтверждают, что он был не подходящим по темпераменту для такой работы. Рода Рода описывает его, как «невероятно наивного в финансовых делах»,13 а его жена в письме к Вильяму ван Баскирку, говорит «мой муж безнадежный бизнесмен и разрушил свой банковский бизнес».

Действительно, когда он вступил в наследство, он начал вести экстравагантную жизнь, абсолютно противоположную респектабельному образу банкира:

Он покупал множество галстуков и вызывающих костюмов, самые ультрамодные туфли, доступные в Праге в 1890-х. Он покупал породистых собак, полную клетку белых мышей и и целый набор экзотических животных… Все делалось с постоянным намерением провоцировать респектабельных, слишком респектабельных людей города, чтобы возбудить их злобу. 14

и

Он принимал участие в фехтовальных боях в Джентльменском клубе, до двух или трех за утро, был членом Пражского казино и участвовал в бессчетных эксклюзивных партиях. Однажды он проскакал через всю Прагу на лошади, запряженной в карету с певцами и актерами, размахивающими разноцветными шарами.15

Кажется, это было почти неизбежным, что он стал одним из первых людей, по крайней мере он на это претендовал, владеющих автомобилем в Праге. Швейцер, в статье после его смерти, процитированной выше, говорит, что он там был «первым агентом для этого новейшего средства передвижения» .

Более детально разработанная «история Майринка» рассказана писателем Фрицем фон Германовски-Орландо. Майринк регулярно путешествовал по делам в Дрезден. Его частые поездки, его надменный вид и его элегантная поклажа вызывали подозрения у пограничных служб, и проверки на границе становились все более и более изматывающими. После того, как он долго терпел это долго, он придумал способ поквитаться с таможенными чиновниками. У него была стальная вставка, прикрепленная к его маленькому чемодану, позволяющая ему вставлять большое количество влажных полотенец под гидравлическим давлением:

Когда поезд остановили на границе, появился таможенный офицер и задал обычный вопрос: «Есть что-нибудь задекларировать?»

Майринк, тоже как обычно, сказал «Нет» из-за газеты.

Официальный глаз остановился на новом и невероятно элегантном чемодане. Он был на добрый дюйм больше разрешенного размера, что офицер немедленно заметил с неодобрением.

«Что здесь?»

«Белье».

«Какого сорта белье?»

«Просто несколько полотенец для личного использования. Я был в Санатории Лахманна.»

«Полотенца? Полный чемодан? Откройте».

Майринк отвечал вежливым тоном, что в результате поспешного отъезда полотенца были немного влажными, когда их паковали, и вероятно будет трудно закрыть чемодан после этого. Как офицер запаса, он дает слово чести, что белье –

«Прошу прощения», перебил офицер, «Будьте так добры, опустите чемодан вниз».

Майринк пожал плечами. «Я не могу, он слишком тяжел для меня».

Офицер, заметно раздраженный, схватил чемодан и ахнул. Неправдоподобный вес малой части багажа, только подтвердил его растущие подозрения. И, как обнаружил инспекционный контроль, он был заперт в придачу! Он посмотрел на все более подозрительного пассажира сверху вниз , как научился на курсах для магистратов и аналогичных чиновников, а затем подозрительную часть багажа затащили в таможенный зал двое носильщиков, сопровождаемые самим Майринком.

Сеньор чиновник в своей форме цвета шпината был приведен из его стеклянной кабинки. Раздраженный тем, что его потревожили, и отвлекли от чтения, он сложил руки и подарил Майринку, который стоял с видом оскорбленной невинности, долгий тяжелый взгляд. Затем он постучал по чемодану пальцем и высокомерно спросил «Что у нас здесь?»

Майринк повторил свое объяснение, услужливо вручил ключ, но добавил, что если они откроют чемодан, это будет под их собственную ответственность. Он должен быть по важному делу, на трех встречах в Праге с некоторыми из очень важных персон из мира финансов, и не хотел бы стать причиной задержки, от которой он пострадает больше всего. Он повторил свое предупреждение, что они не смогут упаковать полотенца обратно в чемодан, и не ожидают ли они от него продолжения путешествия с полными полотенец руками? Особенно если он говорит чистую неприукрашенную правду.

«Мы с этим разберемся», ответил презрительно офицер. «Кажется немного тяжеловатым для белья, если вы меня спросите. Возможно, рыцари в старину имели такое белье, когда шли в Крестовые походы, но вы не обдурите меня, сэр. Я знаю, что здесь. Драгоценный металл, вот что здесь. Стойесбал, возьми ключ и открой эту штуку».

С трудом таможенный офицер открыл один из замков, когда другой открылся автоматически, чемодан пружинисто распахнулся, и нескончаемый поток полотенец хлынул с тихим шуршанием. Сеньор чиновник и его любимчики запихивали их обратно в мистический чемодан, стараясь сжать и прихлопнуть их крышкой. Тщетно. Гидравлический механизм был посильнее.

Полчаса спустя, Майринк в окружении двух корзин, спешно найденных, содержимое которых все еще мягко шуршало, на всех парах отправился в столицу.

После этого таможенники оставили его в покое. 16

Как сообщает Эдвард Франк, он провернул подобное дельце с фальшивым пророком, с тем же злым юмором:

«Чудотворный апостол» назвавшийся Гаузером, разбудив его однажды ночью стуком и постоянным криком «Я есть». Когда Майринк вежливо поинтересовался, кто это, он произнес, «Я Христос». Майринк немедленно распахнул дверь, толкнул посетителя в сторону озера и сказал, жестикулируя в сторону воды, «Тогда пройдись, пожалуйста». Тогда чудотворец отбросил притворство и сказал жалким голосом, «Я голоден». Майринк пригласил отбросившего маску святого внутрь, разделить с ним завтрак.

(Франк, 15)

Не только его наряд и поведение были экстравагантными, его апартаменты тоже были под стать возмутительному внешнему виду их владельца.

У него был террариум с двумя африканскими мышами, которым он дал имена персонажей Метерлинка, подлинная исповедальня, которую он откопал бог знает где, портрет мадам Блаватской, скульптура приведения, исчезающего в стене и множество других вещей, нашедших место в доме банкира.17

Пауль Леппин, кому принадлежит это описание, был одним из круга молодых людей, большинство из которых писатели и художники, собравшегося вокруг Майринка. Леппин был писателем, и смоделировал мистическую фигуру герра Николауса в его романе Severins Road to Darkness с Майринка. Действительно, описание жилища Николауса очень близко к процитированному выше описанию жилища Майринка. Как и у Майринка, характер у Леппина слегка старше фигуры, которая имела атмосферу тайны, какого-то вида отчуждения, замкнутости в личном бэкграунде, и все же была в центре внимания; коротко, у него было то, что в наши дни назвали харизмой. Ходили слухи о королевском происхождении Майринка, возможно внебрачного сына короля Людвига II Баварского, и кажется, он никак их не опровергал.

Дурная репутация Майринка была такова, что Томас Манн использовал его, без указания имени, в своей новелле 1903 года, Tonio Kröger, как фигуру, олицетворяющую два противоположных качества, респектабельность буржуа и колеблющуюся натуру художника:

Я знаю банкира, седовласого бизнесмена, у которого есть талант написания коротких историй. Он упражняет этот талант в свои часы досуга. Вопреки – я сказал слово «вопреки» - этой замечательной способности, репутация этого человека отнюдь небезупречна. Наоборот, он был приговорен к длительному тюремному сроку, и по достаточной причине. Точно, это случилось именно в тюрьме, когда он впервые проявил свой талант… Может быть тогда, сделав смелый вывод, что сначала нужно быть как дома в каком-то исправительном учреждении, чтобы стать писателем, художником.19

По своему собственному позднему признанию, он был определенно самым тщеславным, методичным денди в Праге.20 Нарочитое стремление к дурной славе было по преимуществу ответом на его двусмысленную позицию. Он был богач, но так же он был аутсайдер. И он был незаконнорожденный. Когда этот факт получил публичную огласку, неясно, возможно в самом начале, когда мать еще была в Праге, но был использован позже, в 1890-х, офицерами, которым он бросил вызов, как извинение за отказ драться с ним, декларируя, что его незаконнорожденность делает его «неспособным дать сатисфакцию».

Соблюдение преднамеренной позы было определенно интроверсией. Возможно, показательно, что группа, к которой он стал ближе в поздние 1890-е состояла из молодых людей, которые восхищались им. Хьюго Штейнер-Праг, который позже стал иллюстратором Голема, описывает их реакцию на него:

Это были значимые годы для нас, маленькой группки молодых художников и писателей, туго связанной общностью, к которой ты неожиданно присоединился однажды. Мы смотрели на тебя в восхищении, намного старше, чем мы, и твой внешний облик был так противоположна нашему, скорее неформальному и буйно богемному. Для начала, мы не имели вообще никакой идеи, что привело тебя, герра Майера, банкира, хорошо-известного в обществе, элегантного спортсмена, в наш маленький кружок.21

Он был по факту только на 12 лет старше, чем Штайнер-Праг. Выглядеть старше, чем он был, возможно, было частью защитного панциря, который он вырастил. Первое впечатление он произвел на Макса Брода, который был на шестнадцать лет юнее его, мужчина среднего возраста… как минимум на двадцать, как максимум на тридцать лет старше нас… Он выглядел как чрезвычайно элегантный, стройный, немного больной офицер в отставке.22

Кроме аудитории для его многочисленных анекдотов, из-за которых он стал известным даже раньше, чем начал писать, и его едких насмешек над обществом истеблишмента, такая группа давала ему общительность без интимности, позволяя сохранять внутреннее самосознание нераскрытым. Это было самым ясно выражено в его глазах. Они были большими и блестящими, и часто казалось смотрят мимо того, что происходит вокруг него, в самые глубины, вне каждодневного мира. Макс Пулвер описывает встречу с ним в 1916: «Худой человек, сорокалетний, жутко элегантный, удлиненный череп кажется почти лысым, и глубоко посаженные глаза, что пронзают насквозь».23 Эта экспрессивность чувствуется и сегодня в его фотографиях. Макс Брод продолжает его описание первой встречи с Майринком подчеркнуто посторонним, который произвел впечатление существованием над толпой, толкущейся вокруг него:

Его можно было увидеть прогуливающимся вдоль Грабен (Na příkopě) каждым воскресным утром; он был всегда один, одна нога немного прихрамывала… Его выражение было высокомерным, замкнутым. Время от времени насмешливый проблеск появлялся в его больших голубых глазах. Он всегда держался самой кромки тротуара, как если бы он хотел иметь точное представление обо всей толпе, проходящей мимо; как если бы хотел, чтоб ни один не ускользнул от его взгляда, я смотрел на него издалека с трепетом благоговения. 24

Вдобавок к противоречию банкира и денди, Майринк был также довольно выдающимся спортсменом. У него была репутация превосходного фехтовальщика – настоящая причина, как предполагается, по которой офицеры отклонили его вызов – но гребля была самым большим интересом, интересом, приравненным к страсти. Журнал о гребле Der Rudersport от 2 августа 1916 года раскрывает детали его успешности: «У Майринка позади успешная карьера гребца… Он соревновался в гонках в Будапеште, Дрездене, Литомержице, Пирне, Праге, Роуднице и Вене, так же в Швейцарии, и имеет 32 победы из 67 стартов. В 1887 он выиграл Германо-Богемский Чемпионат, на Молдау в Праге».25 Его харизматичная притягательность для других, особенно для молодых людей, которую он вызывал у писателей и художников в Праге, также распространялась на атлетов. Der Rudersport сообщает в 1913 году:

Байернский Гребной Клуб доверил тренировки своих гребцов хорошо известному писателю, Густаву Майринку; с его опытом соревнований он имеет необходимые практические знания, и знает, как задать правильный тон в работе с командой, так что они очень доверяют ему. 26

Он подходил к своей гребле с такой же энергией, почти доходящей до одержимости, с какой он увлекался и другими интересами, которые были близки его сердцу. Он рассказывал журналисту, который посещал его в 1931, что он все так же посвящает по восемь часов практике йоги каждый день, и четыре часа гребле. 27 Последнему позже нашлось документальное свидетельство: Rudersport (12.2.1916) сообщали, что он выходит почти ежедневно, добавляя, с озорством, «кто знает, возможно Голем был частично выдуман в его одиночной лодке». (Heisserer, 34) Когда Гребной Клуб поздравил своего выдающегося участника с успехом Голема и Зеленого лика, они добавили, Что Майринк «мог бы так же претендовать в 1916 на приз самый большой километр и лучшая прогулка, поскольку совершал долгие дистанции почти каждый день». (Heisserer, 35) Когда Макс Брод навестил его в доме на озере Странберг «хорошее время, после публикации Голема» (1915), Майринк рассказал ему, что проводит «часы, тренируясь в его гребной лодке, озеро было идеальным местом для этого спорта».28

To Francis (?) в 1931 он утверждал что был все еще гребным чемпионом в ветеранском классе Германия-Богемия – хотя не говорилось о конкретной победе в чемпионате.

Он сохранял преданность гребле несмотря на серьезную болезнь, от которой страдал с конца 1890-х по 1900 годы. Иллюстратор, Томас Теодор Гейне сообщает:

Он говорил странные вещи… Он мог, как говорил, оставить тело, если захочет. Он показывал мне снимок себя в одиночной лодке, после победы в большой гонке на Темзе.

А ты знаешь, кто сделал фото? Я сделал. Оставил тело и смешался с зеваками вместе с моей камерой».

Он хотел послать фото его пражским докторам, которые диагностировали неизлечимые изменения в позвоночнике только за год до этого.29

Несмотря на то, что принимать его историю надо с изрядной долей скепсиса, он очевидно возобновил его занятия греблей, как только восстановился после болезни; и слабая хромота в левой ноге не помешала ему снова подняться в горы – по крайней мере, он утверждает, что упал 1000 футов вниз на Дан де Жаман, предположительно в 1905-6, когда жил поблизости от Монтре.

Было такое противоречие между атлетичным спортсменом и знаменитым писателем оккультных романов, что Йозеф Шнайдер Франкен, сам популярный мистик, который писал под именем Bo Yin Ra, подчеркивал в 1921:

Любой, кто видит его в его одиночке, рассекающей волны мощными гребками, вряд ли подумает, что этот жилистый гибкий гребец – автор Голема, которого легче представить как его героя Атаназиуса Перната, в маленькой комнатке высоко в пражском гетто, далеко насколько это возможно от свежего воздуха.30

Как мы увидим позже, физическая активность и интерес к оккультизму не были взаимоисключающи; фактически они объединились в практике йоги, которой он занимался всю жизнь.

Два Брака

Майринк вступил в брак 1 марта 1893 года. Некоторые писатели, например, Эдвард Франк, считаю в 1892, но в письме от астролога Майринка говорится: «Согласно тому, что вы мне сказали… ваш брак от 1 марта 1893 долго оставался бездетным». Его первой женой была Хедвига Алоизия Цертл. Ничего не известно про нее и про то, как они встретились. Ясно, однако, что этот брак очень быстро обернулся ошибкой. Только одно упоминание о ней появилось в его эссе «Haschisch und Hellsehen» (Гашиш и Ясновидение). Майринк решил экспериментировать с наркотиками, под присмотром друга доктора. В разгар эксперимента его жена вошла в комнату:

С самого начала она была напугана экспериментами с гашишем, которые могли повредить моему здоровью, и поэтому яростно противилась им в начале. Довольно страстный спор разгорелся между ней и моим другом доктором, спор закончился тем, что она резко вышла из комнаты, громко хлопнув дверью.

(Latern, 254)

Возможно лучшее свидетельство их отношений, это фотография пары, которая у нас есть. Искра, которая присутствует почти во всех остальных фотографиях Майринка, здесь отсутствует. Его глаза тусклы, выражение деревянное, его одежда лишена экстравагантности «самого тщеславного и методичного денди в Праге». Возможно, его первая жена хотела сделать из него респектабельного банкира, чего он кажется определенно избежал? Они точно выглядят неподходящими друг другу.

Был 1897 год, когда он встретил и влюбился в Мену (настоящее имя Филомена) Бернт, женщину, которая стала его второй женой. Это год отмеченный Майринком в гороскопе от астролога, упомянутого выше, и он также упомянут в письме самой Мены Майринк Баскирку, который не смотря на это упоминает 1896. Притяжение было обоюдным, вопреки тому, что некоторые сидящие рядом с Меной предупреждали ее относительно его: «Не имей с ним ничего общего – он черный маг.»31 Эффектом было, что вторую жену Майринка это и привлекло к нему. Они скоро вступили в тайную связь, но ждали еще семь лет, прежде чем смогли пожениться, первая жена Майринка отказывала в разводе. Когда общие друзья убедили ее изменить мнение, они путешествовали в Англии, избежав скандала, и поженились в Церкви Конгрегации, на Хай стрит,в Довере, 8 мая 1905 года. Это был счастливый брак, они кажется были родственные души; Эдвард Франк (11-12) назвал Мену Майринк «ангелом-хранителем» ее мужа.

агиография

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"