Перевод

Глава 3. Оккультизм

VIVO: Жизнь Густава Майринка

Майк Митчелл

VIVO: Жизнь Густава Майринка.

Глава 3 

Оккультизм

Это происходило в пражские годы, когда то, что мы называем удобным словом «оккультизм» начало принимать на себя центральную роль, позже сыгранную в жизни Майринка. Йозеф Стрелка, покуда не отрицающий свой подлинный интерес, утверждает, что он сознательно делал вклад в создание образа человека со сверхъестественными силами:

Нет такого говорящего на немецком языке автора этого [20-го] столетия, который привлекал бы к своей персоне таким множеством легендарных и придуманных, подлинных и преувеличенных историй о приведениях, как Густав Майринк. И сам он был вдохновлен своими устремлениями и в жизни и в книгах. Это был не пустяк, после времени, проведенного в Швейцарии, Англии и Шотландии, построить дом у озера Штарнберг, который он назвал «Дом Последнего Фонаря», переименовав дом с приведениями на Аллее Делателей Золота в Праге, который, как говорят, появлялся только перед некоторыми людьми в определенные ночи и был порогом между двумя мирами.1

Как о том свидетельствуют портрет мадам Блаватской и скульптура призрака, проходящего сквозь стену, в его ранние годы оккультизм был модным внешним атрибутом денди. Выражение Макса Брода о «комбинации четвертого измерения с элегантностью денди» - самая разительная характеристика Майринка.2 Он предоставлял гашиш, который выкуривался в маленьком кругу друзей, проводил эксперименты со столоверчением, принимал участие в медиумических сеансах. Целый ряд историй говорят о примерах ясновидения его друзей и самого Майринка.

Он даже, как он утверждал в «Magie und Hazard» (Магии и Удаче), прибегал к магии в попытке выиграть в покере. Он нашел два способа, которые, как предполагалось, влияли благосклонно на удачу. Один был быстрым и заключался в «диете» на касторовом масле, другой – в том чтобы туго обвязать шнур вокруг колена своей левой ноги, до того пока она наполовину не онемеет. Последний кажется менее неприятным. Он решает обвязать свой носовой платок вокруг левой ноги, прежде чем присоединится к игре. У него ужасные карты. Он выходит и обвязывает мокрое полотенце вокруг ноги. Его карты еще хуже, нет даже пар. Однако он чувствует, что его нога полностью онемела, удача кажется переменилась, у него стрэйт флэш с королевой. У каждого кажется хорошие карты, и ставки делаются астрономические. В конечном счете остаются только Майринк и еще один. У его оппонента, конечно, флэш с королем. В кофейне, после, он узнал, что его оппонент использовал технику с касторовым маслом. Майринк оставил азартные игры, но когда он встретил других игроков в покер годы спустя, признался, что не добился успеха в азартной игре, но потерял последний пенни. Он никогда не мог, как он объяснял, преодолеть ни тяги к азартным играм, ни нелюбви к касторовому маслу. (Latern, 245-6)

Одной из составляющих частей дурной репутации Майринка в пражские годы были слухи о том, что он алхимик, и пытается создать золото, слухи, которые он поддержал в статье, озаглавленной «Как я пытался сделать золото в Праге». «Это, должно быть, происходило около 1883, когда я был еще молод и имел довольно времени и досуга, чтобы делать всякие глупые вещи, память о которых освещает теперь мою старость, так что я решил заняться алхимией». (Latern, 293)

Импульс испытать практическую алхимию пришел, как он сказал, от школьного друга, чей отец имел стекольный завод. Этот друг рассказал ему о старом химике по имени Кински, который там работал, он добавлял светло серый порошок в обычное стекло, и оно становилось рубиновым, какое обычно получалось при добавлении чистого золота. (Британника говорит о хлориде золота). Кински отказывался разглашать тайну порошка. Единственным ключом к разгадке было его постоянное повторяющаяся фраза «Золото это дерьмо», и еще что-то невнятно бормотал о смене цвета базового вещества.

Майринк пытался разузнать о «базовом веществе» в своей обширной алхимической библиотеке, но ничего не нашел, пока однажды книготорговец не прислал книгу, написанную Графом Марчиано:

Я перелистывал ее, и в вдруг узнал – да, я узнал- чем было базовое вещество: человеческие или животные экскременты! Дерьмо, как старый Кинкси метко выразился. Следующее предложение, однако, послужило вновь моим сомнениям: «Наше вещество желтое, как масло, имеет божественный запах и вкус, сладкий, как манна». Разъяренный, я бросил книгу в угол… Когда я поднял ее снова, я увидел, что она была не полной, вторая часть была потеряна. Я написал всем антикварным книготорговцам, которые пришли на ум. К сожалению, ни один не слышал об этом. И тогда в дело вмешалось невероятное стечение обстоятельств. Я наткнулся на каталог книжного аукциона в Милане. Механически я открыл его и увидел: Onuphirus Marsciano, volume two.Я немедля отослал телеграмму в Милан: Куплю за любую цену. Несколько дней спустя маленькая драгоценность была в моих руках, и я проглотил ее, как кит Иону. Довольно странно, экслибрис был тот же, что и на моем первом томе… Будь я суеверен, я предположил бы, что старый Кински приложил к этому руку.

Второй том работы Марчиано открыл, что экскременты, пролежавшие под землей долгое время, иногда превращаются в вещество, описанное в первом томе. Майринк устроил допрос химикам, как это возможно, но безрезультатно, кроме вызова на дуэль от химика, который принадлежал дуэльному братству. Как бы там не было, случай вмешался снова:

Однажды я возвращался поздно ночью домой с вечеринки в гребном клубе, я был одет в белые фланелевые штаны и синий блейзер, моя атлетическая грудь была украшена бессчетными выигранными мной медалями, блестевшими в лунном свете. Главная улица Праги была перекопана, и ужасные миазмы всплывали из внутренностей матери-земли, от разорванных древних сточных труб, прервавших ее вековой сон. Гальванизированный такой возможностью, я взобрался на стену и крикнул вниз, в распахнутые глубины «Ау!». Шлепающий шум помпы сменился мертвой тишиной, и вскоре король ночи возник из бездны, с маленькой лампочкой на лбу, как у какой-нибудь глубоководной рыбы. Я прилепил банкноту в двадцать крон к наконечнику моей прогулочной трости, и так протянул ее королю. После чего имел место следующий диалог:

Я: «Ваша Едкость, случалось ли вам в полях ваших стараний наткнуться на вещество, желтое как масло, ароматное и сладкое на вкус?»

Король Ночи: «Не вещество, нет, но дерьмо, да. Но только очень редко. Диковина. Если вы ищете его, можете найти немного. Я знаю, что вам нужно, конечно, господин. Они говорят, это приносит удачу.

Я: «Превосходно! Принеси мне немного, мой дорогой сэр, так скоро, как ты сможешь, и ты будешь щедро вознагражден».

Месяцы спустя. Лето расточало свой аромат над столицей, для чего прежде здесь служили моторы машин. Я был в своем офисе, развлекался с элегантными и прекрасными дамами, когда дверь внезапно тихо открылась, и вошел старик, одной рукой почесывающий свою седую бороду, в другой держащий блестящее медное ведро с дерьмом… Изящным жестом почтенный старик поместил ведро на стул, у которого склонилась леди с лорнетом наготове.

С триумфальным выражением, серебробородый снял с ведра крышку. Что последовало за этим, напоминало ускоренный фильм: стадо антилоп, спасающихся от рычащего льва, не может нестись быстрее, чем мои прекрасные гостьи. Я подождал, в безмолвии, пока кошмарный старец не нарушил тишину. «Долгое время я не решался прийти, но теперь такой прекрасный день… Посмотрите, господин, кусок размером с вашу голову. И я не очищал его, так чтобы вы могли видеть его подлинность…»

Следуя указаниям, я нагревал базовое вещество неделями, поддерживая постоянные низкие температуры, и к величайшему сюрпризу для меня и для моего химического советчика, неожиданные прекрасные изменения в цвете появились, подобные петушьему хвосту. Однажды, когда я стоял возле реторты, она взорвалась, и «вещество» выплеснулось мне в лицо. Я повторил эксперимент, но теперь с открытой ретортой… Это совершенно непостижимо, почему оно должно было взорваться, и в точности в тот момент, когда я стоял перед ним.

Когда я попытался повторить эксперимент в третий раз, я столкнулся с недугом, совершенно неизлечимым, имевшим только медленное улучшение после многих лет. С тех пор я воздерживаюсь от алхимии; лучше уж суеверие, чем несчастье.

(Latern, 298-301)

Как много правды следует из этой истории? Майринк действительно интересовался алхимией, она оформилась в важную тему в его последнем романе, Ангел западного окна, и автор указал, Onuphirus Marsciano определенно существует; в похожей, но более практичной версии истории в его вступлении к его переводу книги Святого Фомы Аквинского о философском камне. Он также страдал от серьезной болезни, которая отняла у него годы на восстановление, но время не соответствует, в другом месте он говорит, что болезнь разразилась в 1897. Ироничный тон повествования заставляет читателя сомневаться, и это было написано во времена, когда Майринк испытывал серьезные финансовые затруднения, которые сопровождали его большую часть его жизни: он был принужден продать Дом Последнего Фонаря в октябре 1928; «Как я пытался создать золото в Праге» была опубликована в декабре того года; «Магия и Удача» в 1931.

Даже если эти истории выдуманы, есть другие, перечисленные самим Майринком и очевидно надежными трезвыми источниками, которые правдоподобны. Можно хорошо представить, что обладая дурной славой в Праге, Майринк мог – мог – писать поддельные отчеты об алхимических и азартных подвигах в дни его молодости, но кажется нерезонным сочинять эпизод, подобный видению часовой башни, который он описал в «Meine Erweckung zur Seherschaft» (Пробуждение моей способности ясновидения).3 Это более серьезная сторона его интереса к оккультному, и теперь мы поворачиваемся к ней.

Пилот

Трансформация Майринка из денди в серьезного исследователя эзотерической истины происходила постепенно, в течение 1890-х, но инициирующее событие было драматическим. Его отчет может иметь толику само-драматизации, но результат был совершенно точно подлинным. Это другая, очень похожая версия события, чем приведенная ниже в «Пробуждение моей способности ясновидения», в которой он говорит, что был двадцатитрехлетним, во времена страданий от «разочарования в любви». И дата, которую он дает в «Трансформации крови» подтверждает опыт, имевший место в 1891, за год до его первого брака.

Пилот

Завтра двадцать четвертая годовщина этого дня, Праздника Успения. Сидя за столом в моей холостяцкой комнате в Праге, я положил прощальное письмо, написанное мной моей матери в конверт и взял револьвер со стола передо мной. Я намеревался отправиться в мое путешествие через Стикс, отбросить жизнь, казавшуюся мелкой и бесполезной, лишенной перспективы когда-нибудь утешиться.

В этот момент «Пилот с маской невидимости на лице», как я начал называть его, поднялся на борт корабля моей жизни и повернул руль. Я услышал шорох за дверью на лестничную площадку, обернулся и увидел, как что-то белое проталкивается под дверь, через порог комнаты. Это был распечатанная брошюра. Так что я положил револьвер, поднял брошюру и прочитал заголовок, не вызывающий ни возбуждения любопытства, ни тайного желания отложить мою смерть – мое сердце было пусто.

Я прочел: «О жизни после смерти».

«Странное совпадение!» Мысль попыталась шевельнуться в моем уме, но первое слово едва коснулось моих губ. С тех пор я не верю в совпадения, я верю в Пилота.

Дрожащей рукой – раньше не было никакой дрожи, ни когда писал прощальное письмо моей матери, ни когда поднимал револьвер – я зажег лампу, и это усилило темноту, и читал брошюру – несомненно брошенную под дверь моим мальчишкой доставщиком книг – от начала и до конца, мое сердце стучало. Здесь было все о спиритуализме, в основном, описания тех, кто имел в этом опыт – Вильяма Кукса, проф. Зёльнера, Фрешнера и других – с разными медиумами: Слэйд, Эглстон, Хом и т.д.

Я просидел без сна всю ночь напролет, пока первый появившийся свет не зажег мысли, пока еще чужие для меня, они кружили снова и снова в моем уме. Могут ли такие выдающиеся ученые, как вышеупомянутые, ошибаться? Это было почти невероятно. Но в таком случает, что это за странные, непостижимые законы природы издеваются над всеми известными законами физики, проявляя себя?

Во время этой ночи жгучее желание увидеть такие вещи своими собственными глазами, схватить их моими собственными руками, проверить их подлинность и постичь тайны быть может лежащие за ними, сжигая, пылало в неугасимом раскаленном добела огне.

Я взял револьвер, такой лишний в этот момент, и запер его в выдвижном ящике; он все еще у меня, и сегодня. Он разрушен ржавчиной, и барабан больше не крутится, никогда не закрутится снова.

(Latern, 286-7)

Результатом этого была вспышка неистовой активности:

Я был одержим идеей испытать опыт спиритического феномена. Любой провидец, пророк или дурак на свободе в Богемии привлекал меня, как электростатика привлекает обрывки бумаги. Я посещал множество медиумов и проводил сеансы длящиеся по полночи по крайней мере три раза в неделю с моими друзьями, я был заражен моей мономанией.

(Latern, 289)

Это было не только неистовым, это было не прекращающимся; Майринк назвал эти действия «Сизифовым трудом», продлившимся семь лет.

Было изобилие того, что Майринк исследовал. Достижения науки и технологии, плюс то, что многим виделось как материализм 19го столетия, запускало противоположный интерес к духовным материям. Большинство этого фокусировалось за пределами установленных церквей, там где возникало изобилие маленьких кружков, тайных молений, (как изображенные Майринком в Белом Доминиканце), тайных обществ, мистических орденов. Вторая половина 19го века также наблюдала появление медиумов, которые обещали ясновидение и послания с «другой стороны». Спиритизм стал популярным, действительно модным – Майринк сам называл это «спиритической эпидемией» (Latern, 230). На множестве приемов в загородных домах разыгрывалось столоверчение, сеансы с доской уиджи и вызовы духов.

Майринк испробовал это все. Это был выдающийся поиск, отображающий его выносливость и решительность. Несмотря на то что он был увлечен открытием оккультной истины, его критические способности позволяли быстро разглядеть фальшивых медиумов и религиозных чудиков. В источнике упоминается, что когда он посетил сеанс в доме Барона Шренк-Ноцинга, богатого и доверчивого любителя психических исследований, он отрезал тонкий кусочек эктоплазмы, который медиум выделил для анализа. Позже он предупреждал: «Сегодня больше ясновидцев, чем когда-либо прежде; к несчастью, их ясновидение в основном указывает, как содрать денег с их доверчивых и некритичных соседей».

(Latern, 245)

Вопреки своему разочарованию, Майринк, однако, сохранял свою веру в то, что все-таки что-то скрывалось позади – или с другой стороны - каждодневной реальности. И эта вера в итоге была вознаграждена. В Das Zauberer diagramm» («Магической Диаграмме») он говорит:

Годами я проводил сеансы в Праге – возможно несколько сотен – с лучшими медиумами, какие только были. Всегда без успеха; все что я видел и испытывал могло быть объяснено сознательным или бессознательным заблуждением со стороны субъекта. Я почти уж было оставил мои эксперименты, когда, по «случайности»… я стал очевидцем такого чистого психического события, произведенного медиумом в охотничьем домике в Левико, что далее сомневаться стало невозможным для меня; существует, но только редко, феномен, который полностью опрокидывает все научные притязания на знание законов материи. С тех пор я больше не проводил экспериментов по спиритуализму; того что я увидел, было достаточно для меня.

(Latern, 246)

Он также по всей видимости продолжил свой буйный образ жизни. Статья о «Пилоте» продолжает:

Моя кровь становится горячее и горячее, все виды страстных желаний разъедают меня, такая жажда жизни, что я с трудом могу понять, вздымается внутри меня сегодня, но когда я проснулся утром после буйно проведенной ночи (довольно странно, обычно они следуют прямо после спиритических сеансов, будто психические батареи наихудшего вида переводят свою мощность на меня), я никогда не был так удручен бледностью будничной жизни, так поражен отвращением, брезгливостью, раскаянием: за время часов сна таинственные мехи преисподней души раздули пламя тоски по миру с той стороны Стикса, в новой жизни.

(Latern, 290)

Пожалуй, неудивительно, что декада закончилась серьезной болезнью.

Он купил и прочел несколько книг по спиритизму и подобным темам, те, что смог заполучить: «Рок, в виде книготорговцев, наводнил меня специализированными томами»4 В итоге он быстро собрал обширную библиотеку по оккультизму. Его готовность скупать почти все и всех сделала его любимым покупателем у антикварных книжных торговцев, которые несомненно приветствовали действия, подобные тем, со вторым томом алхимического талмуда из каталога миланского аукциона: «Куплю за любую цену». Подозрение, что его «деньги не объект» приложимый к другим вещам, по крайней мере частично объясняет почему его существенное наследство испарилось к 1902 году.

Как только он испытал каждого медиума, которого смог найти, Майринк присоединился к множеству оккультных сообществ и мистических орденов, которые появились, во множестве в Англии, в конце века, как грибы после осеннего дождика. Он был принят во французский орден в 1892 и в 1893 состоял в переписке с Джоном Яркером, который покинул Свободных масонов и учредил Английский Древний и Изначальный Масонский Обряд, и с Величайшим Магом Общества Розенкрейцеров Англии, который сказал ему, «это абсолютный деспотизм, и можно только просить, но никогда не требовать чего-то в ордене». В тот же год он был принят в «Мандалу Господа Идеального Круга», подтверждено письменно «что Брат Густав Майер Пражский был утвержден одним из семи Арх Цензоров» и ему было дано «Спиритическое и Мистическое имя Кама». В 1895 Чарубель, с Сэфтон стр., Эрл стр., Манчестер, информировал его о принятии в мистическое братство, имевшее свой собственный алфавит. Майринку дали имя «Theaverel», что в переводе с английского может быть выражено так: Я иду; Я ищу; Я нахожу». Дальше письмо содержало формулу мистического ритуала: «Это приведет тебя, дорогой Брат, к столкновению с ужасной реальностью [sic]». В 1897 году он был принят в Орден Иллюминатов под именем Дагоберт. Письмо из Bruderschaft der alten Riten vom Heligen Gral im Groben Orient von Patmos (Братства Древнего Обряда Святого Грааля в Великом Востоке Патмоса), не датировано.

В «В чем польза дерьма белой собаки», отрывке впервые опубликованном в 1908, Майринк писал:

Не осталось ни единого братства, к которому бы я не присоединился, и если бы я был проведен через все исполненные глубочайшего смысла тайные знаки и сигналы опасности, которые я выучил один за другим; я был бы упрятан в психиатрическую больницу, подозреваясь в пляске Святого Витта.

(Opal, 158)

Несмотря на это, Майринк возобновил свой интерес к подобного рода обществам в 1920-е, как засвидетельствовано в письме от члена Alt-Gnostische Kirche Eleusis (Старой Гностической Церкви Элевсина) и (восемь писем спустя) от Мередит Старр из Вудбриджа, Корнуэлл, о его принятии в Фонд Водолея и Белое Братство. Он все еще был (или вступил заново) в контакт с Дж.Р.С. Мидом из Теософского общества, которое покинул лишь через три месяца после вступления в 1891.

Для современного читателя, и, это понятно, для самого Майринка, большинство из этих корреспондентов очевидные чудаки. (Я должен признаться, что мои заметки о большинстве этих писем в Meyrinkana архиве в Мюнхене зачастую имеют комментарий: «Безумие!») Но с медиумами он был всегда готов был попытаться, в надежде найти то, что ищет. В конечном счете, он покидал общества, ордена и братства так же быстро, как и примыкал к ним.

Будь то даже так, что Теософское Общество состояло из чудаков, это лишь мнение, но никто не будет отрицать его важность как культурного феномена, и его влияние в конце 19-го, начале 20-го века. Майринк был одним из основных участников Теософской Loge zum blauen Stern (Ложи Голубой Звезды) в Праге в 1891. Он встретил Генерального Секретаря Европейской Секции Общества, Дж.Р.С. Мида, в Вене в следующем году. В письме около месяца спустя, Мид говорит «Мой дорогой Майер», «я рассудил тогда [в Вене, где они впервые встретились], что ты человек не слова, но дела». Это возможно странное описание, данное обширной переписке Майринка и его репутации в Праге, как хорошего рассказчика, но Мид попросил его помочь с организацией Ложи в Будапеште. Впрочем, описание Майринком его деятельности в это время полностью оправдывает характеристику Мида:

Я присоединился к Теософскому Обществу, основавшему ложу в Праге, и обошел как рычащий лев, привлекая участников; я давал лекции маленьким группам из английских сборников и брошюр[оригиналов на английском]. Единственной постоянной наградой для всех моих усилий было то, что я в итоге приобрел способности переводить без подготовки, так сказать, так что сегодня я могу читать вслух из английской книги, будто она на немецком. Анни Безант вознаградила меня за мое рвение принятием в некий внутренний круг, центр которого был расположен в Адьяре, в Индии. Я получил несколько писем от нее с инструкциями по йоге. С того момента и до моей отставки около трех месяцев спустя, я вел жизнь человека почти безумного. Я существовал на одних только овощах, почти не спал, съедал столовую ложку гуммиарабика, растворенного в супе, дважды в день (это было мне очень тепло рекомендовано французским оккультным орденом с целью пробуждения астрального видения) выполнял асаны (азиатски сидячие позы с перекрещенными ногами) по восемь часов, ночь за ночью, в одно и то же время, задерживал дыхание пока не начинал сотрясаться в припадке. Потом, в новолуние, я выезжал в полной темноте к холму, известному как Пещера Святого Прокопия, за пределы Праги, и таращился в точку в небе, пока оно не начинало светлеть.

(Fledermäuse, 21-3)

Он быстро пришел к разочарованию в Теософском обществе. Уклончивые ответы Анни Безант на его вопросы о йоге, убеждали его в поверхностности ее знаний, а некоторые материалы, которые он отыскал в Теосовских сборниках, он описывал как «ужасный китч». (Fledermäuse, 227) Он говорил о «Теософской моде» и в архивах есть план «Теософской комедии», которая должная была высмеять Общество. В “Fakirpfade” (Пути Факира) он рассуждает о современной моде на оккультное, в курсе которой «кубический километр заплесневелой манны в виде теософской литературы свалился с небес» (Latern, 232)

Интересными сведениями о его опытах с теософией является его дружба с Рудольфом Штейнером. Он встретился с ним однажды, вероятно, слушая его лекции (или по крайней мере услышав о них), которые Штейнер давал в Мюнхене. Даже не смотря на схожесть их взглядов, для Майринка Штейнер казался запятнанным Теософской кистью (он почти всегда использовал «теософия» и для антропософии тоже). Минорный характер Брата Иезекииля в Зеленом Лике основан на Рудольфе Штейнере. В рукописи с пометками Майринка говорится, «Иезекииль стал медиумом, или мошенником-эксплуататором… Стал знаменитым как пророк и фальшивый медиум, или целитель (Прообраз: Штейнер)». В его сатирическом гротескном Meine Qualen und Wonnen im Jenseits (Мои муки и наслаждения в Потустороннем Мире) он описывает Штейнера как доктора Шмузера (льстеца, подхалима, подлизу):

Я все еще блуждал в лугах, когда вид дивной Фата Морганы смел остатки моего недовольства. Это было точное отражение землетрясения, только даже более вздымающее, если это возможно: доктор Шмузер, неисправимый пророк-в-простоте, и основатель теософско-антропософско-розенкрейцерско-пневмотерапического общества говорил о его прогулках в облаках, увязанных с одной стороны с галлесовскими доказательствами Хроник Акаши мастера космических работ доверенных ему, в то время как неустанно махал другим, приветствуя богов. Позади него был почетный караул: двенадцать изысканных богатых старых леди. Еще раз, я понял, он был ведущим правоверных, предположительно он сопровождал их в нирвану…»

(Fledermäuse, 148)

Штейнер, это должно быть озвучено, проявлял толерантность и чувство юмора. Вместо того, чтобы дать сдачи, как некоторые из его поддержки хотели бы, чтоб он сделал, он сохранял позитивное отношение к Майринку, как к человеку, имевшему экстраординарный доступ в духовный мир.

Самый поразительный пример решимости Майринка к прогрессу духовности можно найти в его отношениях с христианской сектой подле Дармштадта, называющей себя Розенкрейцерами и возглавляемой человеком с мистическим именем Брат Йоханнес. Йоханнес, и это кажется достоверным, был ткачом и звался Алоис Майландер. Майринк говорит, он не умел ни читать, ни писать; действительно множество писем Йоханнеса к нему написаны другими членами секты, и заверены его женой. Около сорока писем Йоханнеса к «Брату Рубену-Иуде», это мистическое имя, которое было дано Майринку. Они полны смутных предупреждений и советов, звучащих как искаженная отрыжка клише мистицизма (малограмотная речь тоже не помогает): «Путь никогда не быстр, для плода внутри нас необходимо сначала созреть, тогда в дальнейшем можно использовать его силы». Майринк жаловался на воспаление в горле, Йоханнес интерпретировал это: «Поскольку твое воспаленное горло беспокоит, духовное значение этого таково: ты соберешь созревшие плоды (или: «Получишь духовное извне») Большинство даже более банальные, такие как: «Никто не может понять, что это было сложно для тебя; но все страдания очищают и имеют хороший результат, даже если бедные смертные в этом мире не видят этого». (Fledermäuse, 408-10)

Это трудно для понимания – как Майринк, будучи таким язвительным по отношению к теософии, мог мириться с этим тринадцать лет, но он утверждает, что мог. Его инициация в ордене состоялась в 1892 году, а последнее сохранившееся письмо от Йоханнеса датировано 1903; Майландер умер в 1905, и только с этого момента Майринк освободился от его тисков.

«Метод» Йоханнеса заключался в том, чтобы заставлять учеников повторять изречения, предположительно вместе с физическими упражнениями или принятием специфических поз:

День за днем, не пропуская ни одного, я практиковал «мантрамы» тринадцать лет без какого-либо результата… В 1900, в празднование наступление очередного века, так сказать, меня свалила с ног ужасная болезнь позвоночника. Даже сегодня я уверен, что это было результатом упражнений «И».

(Fledermäuse, 241)

Выглядит маловероятно, однако позднее суждение Майринка о его тринадцати годах страданий имело позитивную сторону. Испытания Йоханнеса – и другие опыты на протяжении этой декады 1890-1900 – изменили фокус поисков Майринка. Он больше не искал знаний вне себя, эзотерической истины или духовного существования; все больше и больше он вглядывался вглубь и видел себя, как целостность: ментального, духовного и физического. Как указывает Смит, его эксперименты с наркотиками показали ему что, какие бы переживания они не обеспечивали, результат их не расширение, а расщепление разума.5 Когда практикуя дыхательные упражнения, он инстинктивно боролся с самогипнозом, для стимуляции которого они предназначались:

Если бы я этого не делал, я был бы сегодня несчастным медиумом или страдал от какого-нибудь вида шизофрении, возможно даже религиозной мании. Когда это было, я цеплялся за ценный инсайт: всегда оставайся в сознании!

(Fledermäuse, 220)

И его финальный трибут Йоханнесу, предположительно описанный вероятно более двадцати лет спустя, подчеркивает, что трансформация не означает преодоления своей физической стороны или нашей сути, но должна включать их:

Если бы я не научился ничему больше у этого человека, чем знание, что тело должно быть включено в трансформацию личности через йогу, я должен был бы благодарить его всю жизнь… Я могу заверить вас, что метод преподавания этого «проводника» пробуждает внутреннюю жизнь, богатство и ценность которой никто, не испытавший нечто подобное не может вообразить. Этот период ученичества также содержал изменения крови, которые вынудили меня стать писателем. Совершенно независимо от других трансформации, которые я не могу привести здесь.

(Fledermäuse, 229-31)

Роберт Карли, во вступлении к его изданию длинного эссе Майринка о спиритических открытиях, «Трансформация Крови», говорит, что Майринк использовал опыты с Йоханнесом в его описании Клинкербогка в Зеленом Лике (Fledermäuse, 440)

В 1890-х Майринк испробовал много гуру, систем, установок и упражнений, диет и наркотиков, но ничто не привело к инсайту и пониманию духовной энергии, которых он искал. Как бы то ни было, они, как это было и с Йоханнесом, кажется произвели индифферентный эффект на его духовное развитие, они «ослабили его внутреннее Я, как он излагает это в «Трансформации Крови» (Fledermäuse, 231). Его первым прогрессом на пути было пробуждение способности ясновидения:

Одной зимней ночью я сидел на скамейке на берегу Молдау. Позади меня был старый мост, с башней с большими часами. Я просидел здесь уже несколько часов, укутанный в свое меховое пальто, но все равно дрожа от холода, глядя на серовато-черное небо, пытаясь всячески постичь, что миссис Безант описывала мне в письме как внутреннее видение. Тщетно. В раннем детстве я был на удивление лишен способности, которой обладали многие, - быть в состоянии закрыв глаза представить картинку или знакомое лицо. Было, например, почти невозможным для меня, сказать, у кого из товарищей голубые, карие или серые глаза, темные волосы или каштановые… другими словами, я использовал для размышления слова, не образы. Я сел на скамейку с твердой решимостью не сдаваться опять пока не добьюсь успеха в открытии моего внутреннего видения. Моим образцом для подражания был Гаутама Будда, который однажды уселся под деревом Бо с похожим решением. Конечно я застрял здесь приблизительно на пять часов, а не как Он, на дни и ночи. Внезапно я задался вопросом, который сейчас час. Тогда, прямо в этот момент, я увидел, с четкостью и ясностью, которых не припомню когда-либо в моей жизни в восприятии объектов, огромные часы светящиеся в небе. Стрелки показывали двенадцать минут второго. Это произвело такое глубокое впечатление, что я ясно почувствовал мое сердце – оно не перестало биться, нет, оно билось невероятно медленно. Как если бы рука крепко сжимала его. Я обернулся и посмотрел на часы на башне, которые до сих пор были позади меня. Было невозможно, чтоб я поворачивался раньше… Часы, точно, как те, что я видел в небе, показывали двенадцать минут второго. Я был вне себя от радости, просто был близок к обмороку от волнения; останется ли мой «внутренний глаз» открытым? Я начал упражняться снова. Какое-то время небо оставалось серовато-черным и замкнутым, каким и было до этого. Внезапно мне пришло в голову, если я заставлю свое сердце биться спокойным и контролируемым образом, как оно само билось созвучно моему видению, или возможно, даже вероятнее, перед видением. Это не пришло мне в мысли обычным способом, скорее это было как дедукция, или инструкция в смысле одного из высказываний Будды, пришедшее ко мне как невидимые уста замаскированной фигуры. Высказывание было таким, «вещи приходят из сердца, рождаются в сердце и подчиняются сердцу». Благодаря моим упражнениям в йоге я мог влиять на сердце до определенной степени… Немедленно я вошел в состояние, полностью чуждое мне до этого: интенсивное чувство необыкновенной пробужденности. В то же время я видел, круглый кусок ночного неба отступал, будто загорался волшебный фонарь, и он уходил из атмосферы, отступал во все более и более неизмеримые глубины космоса… В круглой дыре, в воздухе, появился геометрический знак. Я не видел его так, как мы обычно видим мир, впереди или сбоку, я мог видеть его со всех сторон сразу. Знак был так называемым in hoc signo vinces = крест внутри заглавной «Х» («Сим победишь!» прим. пер.)…

(Fledermäuse, 213-6)6

С практикой, он открыл что может переключаться на внутреннее видение даже вызывая состояние покоя, хотя не мог призывать образы силой воли. Он рассматривал это как доказательство того, что они приходят не из его сознательного ума, но из глубин внутри него самого. Они общались с ним, предупреждали, советовали, инструктировали, но не от какого-то внешнего источника, Бога или существ духовного мира. Фокус духовного поиска Майринка изменился с поисков внешнего знания, на реализацию духовных сил, которые уже присутствовали, пребывая до поры в спячке внутри него.

«Пилот», которого он упоминает в переживании, когда он был спасен от самоубийства, звучит как дух проводник, такой, как используют медиумы. Он также использует термин «скрытая фигура» или «скрытый проводник». Было ли в начале что-то вроде духа проводника в уме, неясно, но вскоре Майринк убедился, что это был не персонализированный дух. Он так же использует «рок», как синоним «Пилота» и описывает в той же рукописи, озаглавленной «Сон как Пилот», подтверждая, что он верил, будто невидимый Пилот возник из глубин его психики, как возникает сон.

Позже Майринк утверждал, что внутренне видение превратилось в силы, которые он сам назвал магическими. В статье «Магическая Диаграмма» (Latern, 284-73) он подробно излагает, как свами, с которым он переписывался, дал ему янтру, диаграмму, используемую для медитации, которую также можно было использовать для отыскивания потерянных объектов. Он должен был, как сказал свами, визуализировать объект в диаграмме, и объект возвращался к нему. Майринк утверждал, что это работает, в одном случае ему довелось увидеть, как его исчезнувший портсигар один человек показал другому на улице; в другом старые ножницы странной формы, которые он уронил в Молдау, были возвращены несколько дней спустя. В «Magie im Tiefschlaf» (Магия в глубоком сне), он рассказывает, как однажды, когда он путешествовал поездом, он понял, что забыл сказать своей невесте (позже ставшей его второй женой) что-то важное: «Что я должен был сделать теперь – это уснуть поскорее, насколько возможно, и представить себя в Праге. Обратить мое сердце в передатчик, замедлив пульс». (Latern, 280). В это же время его невеста проснулась в Праге, и у нее было видение, что Майринк машет рукой, предупреждая. Она тогда сделала все, что Майринк хотел. Карикатурист Томас Теодор Гейне описал как, когда он посещал Майринка в его маленьком коттедже на Аммерзее, наблюдал за ним, забрасывающим рыболовную сеть и бормочущем что-то, что звучало как «Yi linho buttan rah». Улов оказался слишком большим, чтоб поднять всю рыбу в лодку. «Теперь ты понимаешь, почему рыбаки злятся?» сказал Майринк. «Они боятся, что я выловлю всю рыбу из озера, они говорят, что я чародей». (Fledermäuse, 426)

Журналист, пишущий под именем Камиль Орай, описывал, как Майринка раздражал огромный дуб в соседском саду, портящий его вид на Штарнберг. Соседи отказывались спилить его, не смотря на предложение солидной суммы денег, так что Майринк решил избавиться от него силой магии. Он сказал приятелю, что это должно произойти в следующее новолуние. За день до этого случился большой шторм, и в дуб ударила молния. Майринк был доволен тем, что что-то произошло, но разочарован тем, что дерево было едва повреждено. Он продолжил магические действия, и несколько недель спустя Орай получил телефонный звонок от него: дерево исчезло ночью. Оно было распилено и исчезло бесследно. Разгневанные соседи учинили допросы. Люди, рано шедшие на работу, видели незнакомого мужчину, ведущего лошадь, запряженную в телегу, заполненную деревом; он никогда не был найден. Орай сделал предисловие к своей статье, которое было опубликовано после смерти Майринка, с ремаркой, что «люди, бывавшие у Майринка, не могли сказать, когда он преувеличивал, был ироничным или шутил, а когда говорил о вещах, которые считал серьезными, о вещах, которые были правдой, с улыбкой на лице. (Fledermäuse, 427-430) Скрывается ли правда, или нет, за историей – больше похоже на то, что и первое и второе есть в его статье, и в рассказах других людей – это характеристика образа Майринка, отмеченная теми, кто его окружал.

 

агиография

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"