Перевод

Глава 4. Конец жизни в Праге

VIVO: Жизнь Густава Майринка

Майк Митчелл

VIVO: Жизнь Густава Майринка.

Глава 4

Конец жизни в Праге

Болезнь

Конец века принес конец беспечной жизни Майринка в Праге. К 1904, когда он вынужден был уехать, он потерял и здоровье, и богатство.

В «Трансмутации крови» Майринк сказал, «В 1900, празднуя поворот века, так сказать, я был сражен «ужасной болезнью позвоночника». (Latern, 241) Майринк явно делает своего рода шутку из даты. Документ из архива предоставляет дату – 1897, но более убедительно, что дата несущественна. На полях гороскопа, упомянутого ранее, он написал «Начало болезни – 1897, весна 1898 - вспышка. Жизнь в опасности 17 октября 1905.» В книге «Как я пытался делать золото в Праге», опубликованной в 1928, но отсылающей к событиям 1893 или 1894, он говорит, «Когда я пытался повторить эксперимент [делания золота из экскрементов] в третий раз, я столкнулся с недугом, совершенно неизлечимым, который лишь немного ослабел после многих лет.» (Latern, 301). Похожие высказывания в двух статьях, и факт, что они были намного позже события, подтверждают, что более точная дата, вероятно, записана в гороскопе.

Другим возможным объяснением путаницы с датами может быть то, что Майринк страдал от диабета, который делал его очень слабым: «В течение долгого времени я не мог писать вовсе. Я был в такой летаргии, что месяцами не мог заставить себя выйти из дома». (Fledermäuse, 268). Дата в гороскопе может отсылать к этому.

Обусловленные его репутацией, слухи были в изобилии: что это был сифилис; что причина в слишком большом количестве спорта, в том, что слишком много езды на машине. Майринк, как мы видели раньше, приписывал это упражнениям, предписанным Йоханнесом. Доктора диагностировали это как туберкулез позвоночника. Долгое время, Майринк, хорошо известный атлет, с трудом ходил, пользуясь тростью. Недуг в итоге смягчился. И Майринк смог снова заниматься греблей, ходить под парусом, карабкаться в горы. Хотя и остался с легкой хромотой. Ближе к концу жизни болезнь снова обострилась.

Хотя доктора признавали безнадежным случаем спинальное расстройство, он восстановился от своей болезни достаточно, чтобы вести активную жизнь, «но этот результат был вторым по важности для меня, путь, которым я освободился от этого, йога, вот что было ключевым для меня». (Fledermäuse, 247) Его опыт с диабетом был похожим, по крайней мере, так он уверял. Не смотря на глубокое недоверие к медицинской профессии, его жена в конечном итоге убедила его сделать что-то с этим:

Я проглотил свою гордость и пошел к доктору. Два года я следовал его советам и жил только на промокашке, так сказать. Правда, сахар остановился, но и мой вес так же уменьшился. Ты будешь способен левитировать после всего этого, высмеивал я себя. Только пару дюжин килограммов потерять и это будет легко.

(Fledermäuse, 269)

Так как «лечение» докторов, кажется, только ухудшало его общее состояние, он возобновил дыхательные упражнения и позы хатха-йоги, которые он забросил. Результатом было не просто то, что болезнь была излечена, он пришел к более глубокому пониманию йогических упражнений и открыл, что они имеют позитивный эффект гораздо больший, чем простое исцеление недуга:

Я представил, я нашел ключ: стоять без движения на одной ноге… это поза баланса. А почему поза баланса? Я не смог сложить последнюю часть головоломки сразу. Я решил ее, делая упражнение. Естественно, я болтался туда-сюда. Но потом – вначале это было едва заметно – ощущение «союза» возникло, союза – это трудно описать, у меня нет слова для этого – с собой! Скоро я смог воспроизводить это ощущение без необходимости вставать. Одно воспоминание пробуждало его. И с пробуждением этого странного чувства союза мне, наконец, удалось заставить мой диабет начать исчезать, так что сегодня я могу жить почти той же жизнью, без специальной диеты, как здоровый человек.

(Fledermäuse, 270)

Понимание, которое принесли его йогические упражнения, было сходным с обретенным при открытии «внутреннего видения». Духовный прогресс и просветление не вопрос достижения знания, простая физическая способность или контакт с какой-то внешней силой, но это понимание, что духовная энергия уже была внутри него. Он продолжил практиковать йогу до конца жизни.

Поединок

Дуэли оставались широко распространенными в Австро-Венгерской Империи вплоть до Первой Мировой Войны, еще долго после того, как исчезли в Британии – и также долго после того, как стали нелегальны в Австрии. Их незаконность не применялась к дуэлям между офицерами, для которых они все еще оставались «священным долгом», и закон не применялся, если были вовлечены офицеры. Офицер, который убивал гражданского, был неизменно прощен императором. Дуэли принимались всерьез и могли привести к смерти одной стороны. Марк Твен комментировал: «Это приятное времяпрепровождение обычно как для Австрии сегодня, так и для Франции. Но с такой разницей – здесь, в Австрийском государстве дуэль опасна, во Франции нет. Здесь это трагедия, во Франции - комедия.»1

Все источники соглашаются, что Майринк был прославленным дуэлянтом. Поскольку, как представляется, не существует отчета о реальной дуэли, это преимущественно отсылает к его умению обращаться с саблей. В событии, обозначенном как «поединок» он сделал вызов - или вызовы; Стрелка говорит, он нанес публичное оскорбление всему Пражскому офицерскому корпусу и вызвал любого офицера, который был на стороне его оппонентов – но вызов не был принят. 2

Как и с множеством аспектов жизни Майринка, есть конфликтующие мнения об этом деле. Документы в Meyrinkiana архиве в Мюнхене подтверждают следующий ход событий.

Дело возникло, объяснял Майринк в декларации от декабря 1901, «потому что доктор Бауэр глубоко оскорбил меня за моей спиной, в то время, как он знал, что я был опасно болен, и поэтому он посчитал, я не смогу постоять за себя». Бауэр отбросил вызов Майринка на землю, потому что он был незаконнорожденным, а следовательно неспособным «дать сатисфакцию». Майринк расценил это как еще большее оскорбление, и поднял вопрос в военном трибунале, занимающемся делами чести. Трибунал поддержал объяснение доктора Бауэра и объявил Майринка «неспособным дать сатисфакцию». Майринк подготовил документ из полицейского управления, что «ничего о его ущербности им не было известно» и обвинил председателя трибунала, капитана Будинера, во лжи. В то же время он проконсультировался с авторами воинского кодекса чести, которые объявили решение трибунала недействительным (один из них позже отозвал свое заявление). Между тем, капитан Будинер и другие офицеры представили дело о клевете против Майринка, и выиграли его. Майринк был приговорен к четырнадцати дням тюрьмы, которые заменили штрафом. Майринк, однако, отказался принять это и подал апелляцию, утверждая, что был сговор между Будинером и полисменом по имени Олич. Десять дней спустя, 18 января 1902 года, он был арестован по подозрению в мошенничестве. Он оставался в тюрьме, в предварительном заключении, до 3 марта; спор с военным трибуналом продолжился и в следующем году, до марта 1903. Любе (182) утверждает, что доктор Бауэр постоянно говорил, что не может присутствовать из-за обязанностей на работе, так что никакого соглашения так и не было достигнуто.

Есть другая версия изначальной причины вызова, которая все осложняет. Согласно Эдварду Франку 3 все это началось когда герр Гангхофер, который принадлежал к тому же гребному клубу, что и Майринк, не поприветствовал его жену, когда встретил на улице. Майринк выразил недовольство и в итоге прислал вызов. С этой точки зрения версия та же. В другом месте Франк утверждает, что будущий зять Майринка «был его заклятым врагом».4 Он не связывает это напрямую с поединком, но другие должно быть сделали это, так что вторая жена Майринка чувствовала необходимость выразить опровержение, в письме ванн Бускирку, предположительно в 1950 г: « Это не правда, что в истории с оскорблением его первой жены, есть ссора с моим братом».

История Гангхофера имеет тенденцию к вырождению в расплывчатое утверждение, и документы, показывающие, что доктор Бауэр был персоной, вовлеченной в дело «трибунала чести». Франк называет секундантов Майринка, графа Рессегье и герра Колишера, хотя они могли бы быть секундантами против Бауэра. Что вся эта дуэль показывает, так это то, каким повышенно чувствительным был Майринк по отношению к своему положению, видимо из-за незаконнорожденности. Его представление по этому вопросу, как и в других случаях, является подробным и решительным, полным свидетельств, предполагающих одержимую сторону его характера. Газетный репортаж о его аресте говорил, не без толики schadenfreude (злорадства), «Уже давно не является секретом для многих людей, что Майер, столь чувствительный к определенному уважению, столь решителен в защите своей чести, кто угодно, но не джентльмен».5 Учитывая колкость Майринка, вполне возможным было, что следующим был вызов на дуэль Гангхофера, который произвел замешательство в некоторых умах, действительно cause célèbre (знаменитым судебным процессом).

Дуэль стала началом конца пражского периода Майринка, и это выявляет несколько аспектов его жизни здесь: его сомнительное положение из-за его незаконнорожденности и вследствие этого повышенная чувствительность к личной чести; противоречие между желанием быть принятым в высшем обществе и презрением к нему и преднамеренное пренебрежение определенными его устоями; его репутация как атлета, особенно как фехтовальщика. И даже, в истории, выпущенной Урсулой фон Манголдт, связь между дуэлями Майринка и его занятиями магией. На издевательства за то, что был бастардом, он реагировал агрессивно и вызывающе. Однажды армейский офицер подал официальную жалобу, и Майринк был арестован (одной из жалоб Майринка в суд чести было то, что офицер сообщил о возможной дуэли в полицию, и это привело к предупреждению и угрозе департации). Незадолго до того, как попасть в тюрьму, он захоронил яйцо под старым кустом, по древнему магическому способу. После того, как сгниет, яйцо, предполагалось, удовлетворит демонов нижнего мира и изменит баланс между ним и офицером в месте, где должна была состояться дуэль. Три дня спустя, пока он ожидал дуэли в своей камере, пришли новости, что офицер был смертельно ранен на другой дуэли. Майринк был освобожден. Когда он выкопал яйцо, от того осталась только скорлупа. Содержимое не сгнило, оно полностью исчезло. 6

Тюрьма

Хотя не существует фактического документального подтверждения, кажется вероятным и в целом допустимым, что арест Майринка был спровоцирован двумя армейскими офицерами, вовлеченными в спор, по тайному сговору с полицейским. Это был скорее акт мести части офицерства или способ вывести Майринка hors de combat (из строя) – или и то и другое. Это было встречено у части прессы с таким видом отклика, что привел бы сегодня к дорогостоящей травле в печати; газетная статья от 1927 на деле даже подтверждает, что слухи о действиях Майринка были умышленной утечкой информации в прессу, предположительно из официальных источников (смотри отсылку к «заявлениям властей», в одной из статей, процитированных ниже). Репортаж в Bohemia, приведенный выше, продолжение:

Что финансовая ситуация Густава Майера, по-видимому, не была достоверной, по крайней мере, было известно тем, кому пришлось призвать к его аресту, и только с большим трудом вернуть свои деньги или вовсе не получить. Случалось не раз, что Майер с целью скрыть факт, что у него не было даже нескольких акций или долей, банкнот или монет для его витрины, просто ремонтировал окно… Ему действительно нужны были огромные средства финансировать его обычный стиль жизни, и он был поистине превосходен в деле их обретения, хотя не всегда честным банковским бизнесом. Густав Майер был «спиритуалистом», и это объясняет, почему было так много женщин было среди его вкладчиков. Полчища его агентов разъезжали по Богемии, уговаривая легковерных людей доверить свои деньги банкиру Майеру. Они рассказывали, что он был сыном суверена, его бизнес управлялся Христианским банком в Праге, и его единственной целью была помощь беднякам путем ловких спекуляций… При всем этом Майер был очень осторожен в выборе вкладчиков; он выискивал их среди людей, о которых знал, что ради имени они предпочтут потерять все деньги, чем предпринять законные действия против него, с целью избежать проблем с полицией и судами. 7

Все мнения называют ключевой фигурой обвинения, приведшего к тюремному заключению Майринка по подозрению в мошенничестве, сеньора полицейского офицера по имени Олич. Согласно писателю и журналисту Эгону Эрвину Кишу, который, совместно с Паулем Леппином, является основным источником в этом деле, в своей аппеляции против решения в деле по обвинению в мошенничестве, предъявленному двумя офицерами, Майринк утверждал, что был тайный сговор между одним из офицеров и Оличем. В деле о клевете появились предположения, что некоторые из банковских сделок Майринка были сомнительны, и Олич использовал это чтобы спровоцировать расследование. Некоторые источники также утверждают, что Олич был влюблен в женщину, которая позже стала второй женой Майринка, Мену Бернт, певичку из кафе шантан в пражском отеле. Интересно, хотя и совершенно не имеет значения, что Гийом Аполлинер, в отрывке, названном ‘Les passant de Prague’ (Пражский прохожий) сложенном в марте 1927, говорит, что ‘нижний этаж отеля, как мне сказали, был занят кафе шантан’. 8 Мог ли он там видеть Мену?

Майринк оставался в тюрьме два с половиной месяца, пока длилось расследование. Киш уверяет, что заслушаны были три сотни свидетелей. Все виды обвинений были предъявлены: люди, которые положили деньги в банк Майринка не получили их назад; он использовал доли и акции вкладчиков для личных спекуляций, и, конечно же, он использовал оккультные силы, чтобы влиять на вкладчиков. Еще одно обвинение в том, что он утверждал, что он сын Людвига II Баварского, привело к обыску в его апартаментах.

Были еще истории о подкупленных свидетелях. Леппин говорит, венгр был выдвинут, чтобы потребовать имевшийся у него депозит акционерного сертификата с Майринком, но когда он попросил его обратно, Майринк утверждал, что его никогда не было. По другой версии, это была женщина, она внесла ценные бумаги на депозит Майринку, и они исчезли. Когда спросили о серийном номере, она не могла его вспомнить, а когда попросили описать форму и цвет документа, она поняла, что игра закончена, и постаралась «испариться».

В итоге с Майринка были сняты все обвинения. Отец Макса Брода был одним из тех, кто изучал отчеты банка Майринка:

Враги… обвинили его в нечестности в банковском деле и донесли в офис прокурора. Беспричинно, как мне сказал отец. И он должен был знать, поскольку он был бухгалтером, в то время уже заместителем руководителя крупного банка; и он был одним из тех, кто в составе обвинения изучал отчеты фирмы Мейера. Все отчеты были единодушны: никаких нарушений не найдено. 9

Вот документ из Meyrinkiana, подтверждающий это:

Настоящим официально подтверждено, что предварительное следствие против герра Густава Мейера, бывшего банкира из Праги, по подозрению в мошенничестве, которое было открыто 18 января 1902 года, прекращено 2 апреля 1902 года, после заявления прокуратуры о том, что они не нашли причин для продолжения расследования.

Майринк был полностью реабилитирован, но разорен. В ходе расследования его банк был закрыт. Вновь он никогда не открылся; после скандала и сенсационных сообщений в газетах, неудивительным было, что люди больше не хотят доверять ему свои деньги. В типичной манере он отказался принять это и сделал отчаянные попытки восстановить доброе имя, попросив газеты, которые так быстро его осудили, напечатать заявление о том, что вся его отчетность была в порядке. Только несколько из них напечатали короткий текст; реакция некоторых была презрительной. В одной было написано:

Возмутительно. Густав Мейер - пресловутый владелец бюро обмена, который после ряда проблем с судами в январе этого года был арестован из-за различных широко разрекламированных финансовых сделок и освобожден, поскольку в настоящее время закон не содержит четких положений для таких «сделок» - после того, как ему посчастливилось избежать возмездия только чудом, имеет нагло… - неосторожность угрожать привлечь редакторов газет, которые сообщали о его действиях на основании заявлений от властей, в суд - за клевету. Только вообразите этот тип человека, только что избегнувший дамоклова меча, да он должен быть рад благоразумно вернуться назад, в социальное забвение.10

Расследование погубило его бизнес, а время в тюрьме усугубил его плохое здоровье. По словам Киша, ему потребовалось еще одно несчастье, чтобы прогнать его из Праги. Судебное слушание жалобы Майринка в деле о клевете, возбужденное против него двумя офицерами, оставило в силе решение первоначального суда и даже настаивало на том, что он должен отбывать наказание в виде лишения свободы, а не выплачивать штраф. Майринк сдался, хотя он и не сразу уехал, как предполагает Киш. В следующем году, в 1904 году, он покинул Прагу и обосновался в Вене.

Тюремный опыт оставил глубокий след в Майринке. Вскоре после его освобождения или, возможно, даже в то время, когда он находился в тюрьме, он написал два коротких рассказа, в которых выражается убожество и отчаяние в лишении свободы. В сентябре 1902 года номер Simplicissimus, после его освобождения в апреле, содержал отрывок, названный им «Das ganze Sein ist flammend Leid» («Цель существования - это пламя страдания») - название взято из поэтического перевода одного из Изречения Будды: «Исполнены скорби - все сложные вещи. Тот, кто воспринимает правду об этом, испытывает отвращение к этому миру страданий. Это путь к чистоте».11 Чувства старого Юргена в его камере предсказуемо близко отражают чувства Майринка:

Надзиратель перешел от двери к двери со своей тяжелой связкой ключей, в последний раз посветил факелом сквозь решетчатые отверстия, как полагалось, и проверил, что железные решетки закрывали двери. Наконец звук его шагов исчез, и тишина страдания опустилась на всех несчастных, чью свободу украли, на тех, кто спал теперь на своих деревянных скамьях в мрачных камерах.

В первые недели чувства возмущения, яростной ненависти к тому, чтобы быть запертым так долго, когда он был совершенно невиновен, преследовали его даже во сне, и часто он чувствовал, как в отчаянии кричал вслух.12

Заключенный освобождается и ведет убогую жизнь, продавая певчих птиц в клетках, до тех пор пока однажды женщина не приносит ему назад двух соловьев с просьбой выколоть им глаза, чтобы они почаще пели. Человек выпускает всех птиц из клеток, и сам вешается.

Перед этим, спустя менее трех месяцев после его освобождения, в Simplicissimus появился «Террор» ... В нем заключенный в камере приговоренных видит ужас, который он испытывает при приближающейся казни, как

ужасного червя ... гигантскую пиявку. Темно-желтого цвета, с черными пятнами, он всасывает свой путь по полу, мимо каждой камеры по очереди. Постепенно, увеличиваясь в полноте, а затем удлиняясь, он пробирается вперед, в поисках».

(Opal, 42)

В его первом романе «Голем», герой, Пернат, также несправедливо заключен в тюрьму из-за махинаций полицейского по имени Отшин, имя, которое имеет преднамеренные отголоски к имени Олич.

 

агиография

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"