Перевод

Глава 6. Неустроенные Годы

VIVO: Жизнь Густава Майринка

Майк Митчелл

VIVO: Жизнь Густава Майринка.

Глава 6

Неустроенные Годы

Вена 1904-5

«С Прагой было покончено для Майринка. По этой причине он оставил городи уехал в Вену в 1904».1 Это общий взгляд, которому вторил Казим:

После краха своего банка и последующего тюремного заключения Майринк больше не был заинтересован в пребывании в Праге, не в последнюю очередь потому, что его попытка восстановить репутацию не имела никаких шансов на успех. Для добрых граждан Праги он оставался предметом слухов и сплетен.

(Qasim, 59)

Хотя он широко использовал Прагу в своих работах, вплоть до своего последнего романа Ангел Западного Окна, его отношение к самому городу оставалось амбивалентным. В газетном интервью 1922 года он сказал: «Если бы кто-то спросил меня, «Ты бы хотел снова побывать в Праге?», я ответил бы: «Да, но только в памяти, и ни на мгновение в реальности».2

Однако он не покинул Прагу сразу после своего освобождения из тюрьмы и краха банка в 1902 году. Точно неизвестно, когда он переехал в Вену, но предположительно он был там в мае 1904 года, когда стал редактором недавно созданного журнала Der Liebe Augustin. Покинул ли он Прагу в ответ на приглашение принять этот пост, или он уже был в Вене и был доступен, неизвестно. Последнюю возможность подразумевает Йозеф Стрелка, говоря:

«В течение года [после его освобождения из тюрьмы в качестве финансово разрушенного калеки] Майринк, внезапно восстановивший хорошее здоровье, прогуливался по Кернтнерштрассе в Вене, плавал на Дунае, выигрывал гонки на регатах и вообще устроился в веселой жизни торгового представителя фабрики шампанского.3

Стрелка не приводит документальных доказательств, подтверждающих это, хотя австрийский писатель Антон Кух в статье, опубликованной в год смерти Майринка, подтверждал, что он какое-то время работал в компании, производящей шампанское, в Вене. Что абсолютно достоверно, так это, что Майринк был редактором венского журнала с мая 1904 года, и журнал перестал издаваться по финансовым соображениям в ноябре того же года.

Журнал, который выходил трижды в месяц, был назван в честь легендарного венского персонажа, шутника 17-го века, который проигнорировал чуму, бушующую в то время в Вене, когда настолько напился, что не заметил, как его опрокинули в яму с телами жертв чумы. На следующее утро он проснулся и продолжил свой веселый путь, неустрашимый и невредимый. Из уведомления в первом номере журнал первоначально задумывался как сатирический: «Вооруженный юмором и сатирой Der Liebe Augustin будет использовать слово и образ для борьбы со всеми эксцессами общественной жизни».4 Когда он взял на себя роль редактора с пятого номера, Майринк изменил основной фокус публикаций и улучшил уровень своих литературных и художественных материалов:

Der Liebe Augustin не зависит ни от каких политических партий, и под руководством нынешнего редактора, герра Густава Майринка, старается опубликовать лучшее в литературе и иллюстрации.

Свободное несвязанное воображение, юмор и сатира, собрание настоящих дарований. Ничего принудительного, ничего грубого или тривиального; величайшая художественная свобода для всех участников.5

Он опубликовал материалы своего пражского круга друзей, например, Пауля Леппина и Макса Брода, но он также заказывал работу некоторым из ведущих фигур в современной немецкой литературы, таким как Отто Юлий Бирбаум, Франк Ведекинд, Пол Шухарт, Питер Альтенберг. Существует даже история, что он отправился в кафе des Westens в Берлине (где Руперт Брук писал «Старый викарий, Грантчестер»), чтобы попросить материал.6 Он также включал переводы авторов, таких как Стриндберг, Верхарн, переведенный Стефаном Цвейгом), Йенс Петер Якобсен, Метерлинк, Данте Габриэль Россети и По.

Диапазон и качество иллюстраторов, которых он нанимал, были столь же впечатляющими. Среди знакомых из Праги были Хьюго Штайнер-Праг и Ричард Тешнер, которые фигурировали в «Големе» как кукловод Цвах. Остальными, кто внесли вклад, были Альфред Кубин, Джон Джек Врисландер, который появился в Големе под своим именем, берлинский художник Хейнрих Зиль и представители Венского Сецессиона в стиле ар нуво в Вене, Йозеф Хоффман и Коло Мозер.

Неудивительно, что увеличение качества повлекло за собой соответствующее увеличение расходов, которое в конечном итоге вышло за рамки того, что собственник мог или хотел себе позволить. Журнал прекратил существование после восемнадцатого выпуска. Смелое заявление Майринка о намерениях, процитированное выше, появилось в семнадцатом номере, и больше походило на просьбу о помощи, особенно в последнем предложении, в котором говорилось: «Разве такой журнал не заслуживает одобрения со стороны общественности?»

Такая экстравагантная редакционная политика Майринка указывает на то, что в Вене, как и в Праге, он очень активно участвовал в культурной жизни. После краха своего банка в Праге он получил финансовую поддержку от Фрица Варндорфера. Варндорфер происходил из богатой семьи промышленников и был одним из самых важных меценатов на рубеже веков; в частности, он участвовал в движении ар нуво. Он заказал музыкальную комнату от Чарльза Ренни Макинтоша и был тем, кто финансировал создание Венских Мастерских, предприятия ремесленного мастерства и розничной продажи Сецессиона. Благодаря Варндорферу, предположительно, Майринк вступил в контакт с Йозефом Хоффманом и Коло Мозером.

Но Майринк явно не мог избежать соперничества, которое в то время характеризовало сцену искусства в Вене, поскольку он также дружил с архитектором и самым суровым критиком модерна Адольфом Лоосом. Лоос утверждал, что наткнулся на Оскара Кокошку, когда последний «работал в Венских Мастерских и работал на немецкий манер - искусство на службе коммерции – рисовал поклонников живописи и почтовые открытки».7 Представив это как «одно из величайших преступлений против Святого Духа», он приступил к попытке найти заказы для Кокошки. Одним из них был портрет Майринка. Он был сделан примерно в 1910 году и не понравился Майринку, который, по словам Урсулы фон Мангольд, молодой соседки в Штарнберге, повесил портрет в уборной.

Еще одним другом Майринка в Вене был Фридрих(Фритц) Экштайн. Как большинство друзей Майринка (так же впрочем, как и врагов) он рисковал, если это был риск, появиться в его рассказах. В «Каплях правды» герой Hlavata Ohrringle отправляется на консультацию к «адепту ордена розенкрейцеров, определенно Экштайну. (Opal, 99) Экштайн был важной фигурой в развитии Майринка и замечательным человеком сам по себе. Он основал первую официальную ложу Теософского общества в Австрии в 1887 году и был знаком с Майринком с того времени, когда тот помогал создавать и недолго принадлежал Ложе «Голубой звезды» в Праге. Он был богатым промышленником, который имел широкий круг интересов - был частным учеником композитора Антона Брукнера и какое-то время был его частным секретарем. В Вене у него была репутация всезнающего. Говорили, не было вопроса, на который он не мог бы ответить сразу, хотя это, возможно, происходило скорее из его сообразительности, чем из его запаса знаний. Однажды, по словам Фридриха Торберга, когда они вышли на прогулку с Гуго фон Гофманнсталем, перед ними запрыгала птица. Экштайн сразу определил ее как «египетского королевского прыгуна» вид удода, который, по его словам, не мог летать, только прыгать, и проводил зиму в Египте. Когда Гофманнсталь напомнил ему, что он только что сказал, что птица может летать, он спокойно ответил: «О, так далеко она может летать».8

Он имел обширные знания различных религиозных и эзотерических традиций (вероятно, большие, чем в орнитологии); он был другом Зигмунда Фрейда, упомянутым в Недовольстве Культурой, как тот, кто наставлял его в йоге. Майринк тоже извлек пользу из его знаний об оккультизме и мистике. Экстен был также центром литературного круга (включающего Троцкого), который собирался в венской кофейне, и именно там Майринк встретил таких писателей, как Питер Альтеберг и Пауль Буссон. Однако его пребывание в Вене было непродолжительным. К концу 1905 года он покинул Австрию. Его отъезд, по мнению Смита (80), был скорее бегством - от тюремного заключения сроком на три года, к которому он был осужден за свои нападения на военных в Der liebe Augustin.

Последовавший период стал периодом неустроенности для Майринка в отношении его места жительства, но, по крайней мере, его личные дела были урегулированы. Его первую жену, наконец, убедил согласиться на развод их общий друг, развод произошел 1 февраля 1905 года, и это позволило Майринку жениться на Мене Бернт, связь с которой продолжалась с 1897 года. Брак состоялся в Довере, предположительно, для того чтобы избежать сплетен, 8 мая 1905 года.

Монтрё 1905-6

После того как покинул Вену, Майринк отправился в Монтрё. Как обычно, точная дата неизвестна. В архивах есть незавершенный рассказ под названием «Исмаил Ханнекамп», с местом действия около Монтрё и содержащий письмо, подписанное «Ле-Аванц» [около Монтрё], 7 ноября 1905 года». Предполагалось, но позже было перечеркнуто, что рассказчик услышал рассказ «в курилке отеля в Монтре». Как указывает Манфред Любе (19), со склонностью Майринка использовать личные переживания в своих рассказах, это хороший признак того, что он был в Монтрё в ноябре 1905 года. Дочь Майринка Сибилла родилась в Монтрё 16 июля 1906 года. Это последнее документальное доказательство его пребывания в Монтрё. К январю 1907 года он уже был в Мюнхене.

Почему Майринк выбрал Монтрё, также неизвестно. Возможной связью является его дружба с архитектором Адольфом Лоосом, который строил дом около Монтрё в 1903-1906 годах. Ироническое описание Майринка чрезмерно развитой архитектуры города поразительно близко к отношению Лооса, чье приравнивание орнамента к преступлению является одним из ключевых заявлений архитектуры начала двадцатого века. В «Монтрё» Майринк писал, не сдерживая иронию:

Вид холмистого пейзажа с его покрытием из виноградных лоз, который отделяет город от гор, освежает и очаровывает, как хорошо подстриженный пудель ... И как великолепно эти разросшиеся виноградники подходят к Монтрё со всей его изысканностью, роскошью его вилл, гостиниц и гостевых домов!

Украшенные тысячами маленьких башенок, они стоят, эти художественные здания, с их разросшимися необузданными арабесками. Нет ни одного пятнышка, которое плодородное воображение штукатура забыло бы с любовью покрыть орнаментом.

(Wunderhorn, 197)

Отсутствие орнамента, отличающего дом Лооса около Монтрё, приводило к гневу властей:

Я ничего не подозревал, когда, как гром среди ясного неба, я получил повестку от планирующих органов, которые спрашивали меня, как я, иностранец, решил осквернить красоту Женевского озера. Дом был слишком прост. Где украшение? Я мягко возразил, что в спокойные дни само озеро гладко и не украшено ничем, но люди все равно находят его довольно приятным. Мне выдали бумагу о том, что недопустимо строить такой дом по причине его простоты и, следовательно, уродства. Радостный, я отправился домой.

Да, я был вне себя от радости! Есть ли какой-нибудь другой архитектор во всей вселенной, который имеет свидетельство от властей, где написано черным по белому, что он художник?9

Почему он провел, по крайней мере, год в Монтрё, это тайна, может быть, даже для самого Майринка, как он шутит об этом в своей статье «Монтрё»: Если бы кто-то прервал меня в этот момент и спросил: «Почему же ты остался здесь так надолго? Я должен был бы ответить: «Потому что я хотел дождаться, пока дождь кончится». (Wunderhorn, 195). Его отношение к Швейцарии тоже не было очень лестным. Незавершенная сатирическая заметка начинается так:

Жил да был бедный мальчик-пастух, вероятно, как наказание за какой-то тяжкий грех, который он, должно быть, совершил в предыдущей жизни, жил он в Швейцарии.10

После долгого и трудного путешествия под землей бедный мальчик-пастух встречается лицом к лицу с одним из самых высоких сановников Швейцарии лично, Гийомом Рюльпсли - Гийом - Уильям, конечно же, а рюльпсли - отрыжка по-немецки.

Его описание Монтрё заканчивается изображением англичанки за границей:

Любой, кто посмотрит на горный хребет, увидит отель Caux, возвысившийся на многие сотни метров над Монтре. Отель смотрит сверху на долину, окруженный гигантской стеной и построенный в стиле спекулянтов, наполовину пряничный замок, половину санаторий.

Как сумасшедший дом из Арабских ночей!

В приближении Рождества жена и дочери лондонского лавочника идут туда.

Как фурии, они мчатся по склонам, оскалив все свои шестьдесят четыре зуба. Сидя верхом на деревянных предметах, которые на первый взгляд выглядят как биде на полозьях, но это только садовые санки.

Однажды им удастся убить себя, они будут запаяны внутри, отправлены в Лондон и похоронены дома.

(Wunderhorn, 2101-2)

Его причины покинуть Монтрё не более ясны, чем его причины отправиться туда изначально. Бускирк упоминает неоплаченные счета, о которых сообщалось в местной газете. Это предложение подтверждается письмом в архивах Мюнхенской городской библиотеки. Оно от адвоката, представляющего жителя Монтрё, который подал на Майринка в суд, предположительно за неуплату долга; заработок Майринка за работы для периодического журнала März был заморожен до решения суда. Жалобы не были удовлетворены, и письмо информирует Майринка и издателя о сумме, подлежащей вычету из его авторских отчислений.

Мюнхен 1906-11

Когда Майринк покинул Прагу, очевидным местом, куда он мог бы отправиться, был Мюнхен. Предположительно он отправился в Вену из-за связей, которые обеспечивали там работу для него; почему он отправился в Монтрё, неизвестно, если это не связано только с его дружбой с Адольфом Лоосом. Он не только провел первые двенадцать лет своей жизни в Мюнхене, он ему официально «принадлежал». Он был зарегистрирован в Вене как субъект германской империи, в частности, Королевства Бавария. Предположительно, его мать вернула его в Баварию после его рождения в Вене и зарегистрировала его там (один официальный документ «подтверждает, что он баварец по происхождению»). Именно баварская армия отвергла его как «умственно не годного». Heimatschein - свидетельство о праве на проживание - в городе Мюнхен было выдано ему в апреле 1906 года, когда он был в Монтрё и даже не проживал в Мюнхене более двадцати пяти лет. Любе (20) предполагает, что это могло быть связано с намерением поселиться в Мюнхене; это вполне возможно, так как сертификат указывает, что он «недействителен для пребывания за пределами королевства [Баварии]». В то время, однако, Heimatschein из своего первоначального места жительства был необходим, если кто-то хотел поселиться в другом месте, и вполне возможно, что Майринк подал заявку на получение мюнхенского сертификата для выполнения требования швейцарских властей,куда несмотря на ограничение сертификата, он прибыл.

Возможно, более важным, чем этот официальный статус, было то, что Simplicissimus, с которым у него был контракт в качестве постоянного автора, имел свои представительства в Мюнхене. Казалось бы, он будет ценить более тесный контакт со своим издателем и редакторами. Тем не менее, Майринк был человеком очень независимым, когда речь заходила о том, что писать и как писать, и вполне вероятно, что он предпочитал держаться подальше от повседневной работы журнала. Отдельные номера Simplicissimus часто имели заданную тему, и у авторов просили материалы по этому предмету. История Майринка «Автомобиль» (Opal, 128-134) была написана для автомобильного номера, а номер о знаменитом случае «Капитана» из Кёпеника, недалеко от Берлина, про человека, который просто надев на себя капитанскую форму, заставил людей автоматически подчиняться ему, и сбежал с 4000 марок, был просто создан для Майринка. Его произведением стал «Исчезнувший мозг». В нем офицер (возможно, фиктивный, его имя означает что-то вроде «Барон Прохиндей», но это может просто отражать мнение Майринка о реальных офицерах) посещает ученого, который экспериментирует с мозгами и бросает свою военную каску на один из объектов научного исследования. Когда ученый убирает ее, мозг превращается в рот, только рот и усы с кончиками, поднятыми под прямым углом, как у Императора. Каска заставила мозг испаряться. (Wunderhorn, 169-78). В другое время, когда, например, был номер Рембрандта, он чувствовал себя неспособным внести свой вклад. Импульс его коротких рассказами часто был очень личным, и он, вероятно, чувствовал себя слишком ограниченным, когда ему диктовали тему. Он, по крайней мере, сумел превратить свой материал о двигателе в дикую сатиру на самодовольное высокомерие ученого. Несмотря на то, что он состоял в штате журнала, он иногда приносил извинения за опоздание или отсутствие материалов. Возможно, он чувствовал, что лучше не быть слишком доступным для своего издателя.

Майринк жил в Мюнхене в начале 1907 года; его сын, Харро, родился там в январе 1908 года. Следующим документально подтверждением его пребывания в Мюнхене является конец 1910 года; он оставался там до сентября 1911 года. К тому времени он перебрался в Штарнберг, город на озере Штарнберг, расположенный в пятнадцати милях к югу от Мюнхена, который должен был быть его домом на всю оставшуюся жизнь.

То, что произошло между 1908 и 1910 годами, неясно. Он, конечно, много путешествовал. Есть письма и открытки, которые он отправил с озера Гарда, итальянской Ривьеры, Праги, Берлина, кантона Тургау в Швейцарии (все 1908 г.) и Мондзее к востоку от Зальцбурга (1910 г.). Некоторые из этих путешествий озвучены как каникулы, по крайней мере, в одном случае (Прага) он утверждал, что путешествовал там по «семейным делам». Независимо от того, были ли эти два года поистине периодом отсутствия постоянного места жительства, или же он имел базу в Мюнхене или, по крайней мере, считал ее таковой, невозможно сказать. В письме от 23.3.1907 в сборнике в мюнхенской городской библиотеке он рассказал об озере Штарнберг, «где мы с женой намерены постоянно поселиться на 1/X». Прошло, однако, еще четыре года, прежде чем он исполнил намеченное им намерение.

Если эти годы были годами неустроенного дома, они также были непрочными годами в финансовом отношении. На самом деле финансовое положение Майринка было неустойчивым с момента его тюремного заключения и краха его банка, возможно, даже раньше.11 Возможно, продажа его портрета, который создал Кокошка, была частью его попытки сохранить голову над водой в финансовом отношении. Тот факт, что первоначальный платеж был во франках, предполагает, что портрет был сделан в Швейцарии, где Лоос послал Кокошку делать портреты друзей и знакомых, хотя Уинглер условно датирует его 1910 годом в Мюнхене.12 Урсула фон Мангольд рассказывает историю, рассказанную ей Майринком:

Кокошка, еще неизвестный в то время, однажды приехал к Майринку и сказал: «Я должен вас нарисовать». - 'В самом деле?' - ответил Майринк. «Если нужно, тогда начинайте. Как долго это будет продолжаться?' «О, один час», сказал Кокошка, вынимая несколько тюбиков из кармана и начиная рисовать. По прошествии назначенного часа он крикнул: «Закончено». Майринк осмотрел свой портрет и спросил: «Неужели у меня такой длинный нос?» Кокошка посмотрел на него, и используя большой палец, стер часть носа, спросив: «Я полагаю, вы теперь счастливы?» - Конечно, - серьезно сказал Майринк, - что дальше? - «Вы можете оставить его». - Это все, что мне нужно. Большое спасибо'. Теперь Кокошка назвал цену. 'Сколько? Шестьдесят франков? Нет, сэр, у меня столько нет. Но я дам вам десять франков. Он отдал деньги и повесил портрет в туалете. Никто не узнал бы на нем Майринка.

Прошло несколько лет. Художественный дилер написал из Франкфурта, спрашивая о том, доступен ли портрет. Майринк отправил телеграмму: «Да, но не менее чем за 12 000 марок». И вот, франкфуртский дилер на самом деле отправил эти деньги.13

Портрет был конфискован в 1938 году как часть кампании нацистов против «дегенеративного искусства». С тех пор он исчез, хотя репродукции сохранились.

Получение места с постоянным жалованием в Simplicissimus принесло некоторое облегчение, но, похоже, это закончилось в 1907-08 годах. В течение периода с 1901 по 1908 год от него поступают материалы в журнал, но энтузиазм его первых двух полных лет в качестве контрибьютора, похоже, ослабел: в 1901 году в 1902-9, 1903-9, 1904-3, 1905-4, 1906-6, 1907-5, 1908-3. Больше от него ничего нет в Simplicissimus до 1914-16, когда появились пять рассказов собранных позже в томе «Летучие мыши». Его вклад в периодический журнал März также ограничен 1907 и 1908 годами.

Оба этих журнала издавались Альбертом Лангеном. Была ли смерть Лангена в 1909 году, по крайней мере, частично, причиной исчезновения Майринка со своих страниц после июля 1908 года, неизвестно, но его проблемы начались годом ранее. В письме к Лангену от 14.7.1907 он сказал:

Ежемесячная зарплата в 400 марок позволила мне произвести изменения в моем образе жизни и сжечь несколько изнуряющих кораблей позади меня; но если бы именно сейчас за все время эта поддержка оказалась хрупкой, я оказался бы в действительно страшной ситуации. - что касается моей производительности, я могу заверить вас моим честным словом, что я оставлю в прошлом мою прокрастинацию в этом месяце.15

Следствием этого является то, что его оплачиваемое положение было под угрозой прекращения. Тот факт, что после этого письма в Simplicissimus в 1907-1990 годах появилось всего пять произведений Майринка, и более ни одного до 1914 года, предполагает, что его обращение не увенчалось успехом.

Три сборника его историй, опубликованных в 1903, 1904 и 1907 годах, оказались довольно популярными и, предположительно, принесли небольшие деньги, но его главная надежда на улучшение финансов заключалась в написании успешного романа. Идея впервые возникла в 1906 году, но только в 1913/14 году Голем появился как серия публикаций в журнале, а в 1915 году уже в книжной формате, который стал очень успешным. Тем временем Майринк был вынужден обратиться к переводам, чтобы обеспечить себе регулярный доход. Первая книга, которую он перевел, появилась в 1909 году, и была предметом, который, предположительно, интересовал его лично: Камиль Фламмарион, «Die Rätsel des Seelenlebens» («Тайны нашей внутренней жизни», 1909). Каталоги библиотек странно сдержанно относятся к названию оригинала, но, вероятно, это L'Inconnu et les problèmes psychiques, первое издание которого, а также английский перевод (Непознанное) были опубликованы в 1900 году. Макс Брод говорит, что среди книг Майринка, которые он одалживал ему, пока жил в Праге, были несколько Фламмариона.16

Фламмарион был известным астрономом, который также проявлял научный интерес к спиритуализму. Темы, охваченные книгой перечислены в подзаголовке: манифестации умирания, призраки, телепатия, психические связи, передача мысли, ясновидение, мир снов, предсказание будущего. Книга соответствовала очень близко, как по предмету, так и по подходу, собственным интересам Майринка, судя по этому, он написал введение к ней. Он также перевел второй том «Автобиографии» сэра Генри Мортона Стэнли (Stanley: Mein Leben, 1911)

Затем он начал работу с Диккенсом для Альберта Лангена. Это, должно быть, заняло его время достаточно полно, поскольку в период с 1909 по 1914 год появилось шестнадцать томов («Рождественские истории», «Дэвид Копперфильд» (3 тома), «Холодный дом» (4 тома), «Записки Пиквикского клуба» (2 тома), Николас Никльби (2 шт.) ), Мартин Чезлвит (3 тома), Оливер Твист). Несмотря на то, что Диккенс был одним из его любимых авторов с детства, тот факт, что он был вынужден посвятить столько времени этой работе, свидетельствует о серьезности его финансовых трудностей.

Одним из способов ускорения перевода было использование новейших технологий. Также, он утверждал, что был владельцем первой машины в Праге, скорее всего, он был первым автором в Мюнхене, использовавшим Parlograph, своего рода очень ранний диктофон. Результаты, однако, не всегда были такими удовлетворительными, как он мог бы надеяться (если только это не является еще одним оправданием его проволочек). Он написал издателям 22.7.1914:

Я бы очень просил вас проявить немного больше терпения относительно MS тома 18. В то время рулоны Parlograph были напечатаны временным машинистом и, к сожалению, настолько ужасны, что я могу использовать только части - это будет, более или менее, как снова делать то, что уже сделано, и у меня волосы дыбом встают от этого.

Была ли его привычка не принимать во внимание целые куски английского Диккенса другим способом ускорения дела? Не могли ли ему докучать пассажи, которые он считал неудобными или утомительными для перевода? Это тема искушение для переводчиков. Некоторые рецензенты критиковали эту привычку, и редакторы Лангена подвергали ее сомнению. Майринк оправдывал свои сокращения как часть его разумного подхода к переводу.

Появилось всего шестнадцать из запланированных 20 томов, остальные были оставлены из-за плохих продаж. Смешанные реакции от критиков и читателей могут быть частью объяснения, но, конечно же, в то время на немецком рынке был избыток Диккенса, по крайней мере, пять издателей, издававших его за десятилетие, предшествовавшие Первой мировой войне.

Несмотря на смешанный прием в то время, перевод Майринка был недавно возвращен в печать. Его высоко оценил писатель Арно Шмидт, который назвал его «вне сравнений самым лучшим немецким переводом» (Диккенса) и литературный журнал Buchkultur, и говорил: «По сравнению с другими он более изящный и свежий на своем языке, его можно назвать современным Диккенсом. Возможно, Parlograph помог придать переводчику Майринку беглость Диккенса, которой, возможно, не хватает у других, более добросовестных. Другим фактором, способствующим плавности его переводов, была, судя по всему, его прежняя практика чтения сборников Теософского общества на немецком языке на собраниях, которые, как он утверждал, позволили ему свободно переводить. И его награда за работу была не только финансовой - то, как задумчивый, угрожающий город Прага становится почти одушевленным присутствием в Големе, похоже, обязано Лондону Диккенса, особенно его изображению в Холодном Доме.

Четыре пьесы Майринк написал вместе с Рода Рода в период между 1909 и 1913 годами - Der Sanitätstrat (Медицинский работник здравоохранения); Буби; Die Sklavin aus Rhodus (Раб из Родоса); Die Uhr (Часы) - были, судя по всему, также результатом его необходимости зарабатывать деньги, а не интереса к театру. Об этом даже намекают в одной из пьес «Раб из Родоса». Персонаж Диоген является не древним философом, а писателем, который погряз в долгах: Диоген - псевдоним, а бочка - его укрытие от кредиторов. Он оплакивает финансовое положение писателя: «Вы можете жить писательским трудом, только если вы хорошенько и по-настоящему мертвы. Люди покупают только классику ... До сих пор все, что я имею от моих трудов, - это succès d'estime (успех у критиков) и пустой желудок». (Цитируется в Qasim, 67)

Рода Рода (писательский псевдоним Шандора фон Розенфельда) был венгерским офицером, чьи первые произведения появились в Simplicissimus одновременно с Майринком. Они встретились в Вене, когда Майринк был редактором Der Liebe Augustin и представил Рода Рода группе писателей, включая Пауля Буссона и Питера Альтенберга в Кафе Империал. Они снова встретились в Мюнхене и сотрудничали в четырех пьесах, первые три из которых были комедиями. Особенностью Рода Рода был юмористический анекдот, и они были вынуждены предварить четвертую пьесу запиской: «Некоторые из наших друзей предполагают, что Майринк написал серьезные части этой пьесы, Рода - комические. Нет. В каждой строке Часов - наша совместная работа». Но за этим примечанием может стоять нечто большее. Майринк и Рода Рода писали отдельные версии пьесы и передавали их в Hoftheater в Мюнхене, не указывая авторства, согласившись принять решение театра. Когда Майринк был предпочтительнее, Рода Рода, который был гораздо более опытным в написании для театра и имел значительный успех в своей комедии Der Feldherrnhügel (Наблюдательный Холм Командующего, 1910), бывал недоволен и требовал пересмотра. Майринку необходимо было подлить масла в беспокойные воды, для которых, как было указано выше, это было, по-видимому, последней каплей. Несмотря на разногласия и раздражения, которые были почти неизбежны в ходе такого сотрудничества, Рода Рода описал Майринка в своей автобиографии как:

Человек, который благодаря мудрости Востока и Запада мыслил свой путь в более высокую сферу понимания, далекую от реальности ... Позже я написал с ним четыре пьесы, и каждый час с этим прекрасным человеком был привилегией и восторгом для меня.17

Четыре пьесы были исполнены, а затем опубликованы, но без больших успехов и энтузиазм Майринка быстро пропал. Еще до первого представления Часов в январе 1914 года он написал Рода Рода (6.5.1913): «Мне так надоело все, что связано с театром, что я вижу только одно решение: «Прочь!» и в более позднем письме (30.6.1913) он вздыхал: «У меня уже был этот провал раньше». Он уступил свои права на пьесу Рода Рода за 7000 марок; был обсужден аналогичный проспект о других трех пьесах, хотя неизвестно, был ли он выполнен.

Мюнхен был столицей Королевства Бавария, которое после поражения французов немцами и менее чем через пять лет после того, как Бавария потерпела поражение от Пруссии в Австро-Прусской войне, вошло в состав вновь основанной Германской империи в 1871 году. Фактически именно король Баварии Людвиг II предложил императорскую корону нежеланному Вильгельму I Пруссии. Мотивация к предложению не была ни немецким национализмом, ни любовью к Пруссии, но большими суммами, которые Бисмарк предложил Людвигу, постоянно нуждавшемуся в деньгах для оплаты своих грандиозных строительных проектов, таких как Замок Нойшванштайн, из его «специальных фондов». Как и многие баварцы, Людвиг оставался враждебным к Пруссии, несмотря на ежегодное «пособие» в 300 000 марок, заявив, что опасается, что баварские войска, возвращающиеся с победы над французами, могут быть заражены «проклятыми про-прусскими, обманчивыми немецкими идеями». Эта антипатия к Пруссии была чем-то, что Майринк разделял, и что заставляло его чувствовать себя как дома в городе.

Несмотря на свою антипатию к Пруссии, Бавария разделяла быстрый экономический рост Империи, который сделал Германию одной из ведущих индустриальных стран мира к 1900 году. Мюнхен удвоил свое население и создал новые промышленные районы, в том числе фирмы, занимающиеся новейшими технологиями. В то же время Мюнхен превратился в один из самых важных художественных центров Германии, привлекая художников, писателей и музыкантов из Германии и других частей Европы, например Ибсена (1875-78 и 1885-91) и Василия Кандинского (1896-1914) ). Немецкими художниками были Франц фон Ленбах и Франц фон Штук, писатели Томас Манн и некоторое время Рильке, композиторы Ганс Пфицнер, Макс Регер и Рихард Штраус. Это был также центр авангарда, в котором работали художники группы Blaue Reiter и писатели, такие как Франк Ведекинд, автор «Весеннего пробуждения» и пьесы Лулу, которые представлялись в кабаре Die Elf Scharfrichter («Одиннадцать палачей»).

Начало новеллы Томаса Манна «Gladius Dei», написанное 1899-1901 гг., является воспоминанием о Мюнхене, как о городе, пронизанном искусством. Вступление к рассказу достигает здесь кульминации:

Искусство расцветает, искусство властвует, с улыбкой обрушивая свой скипетр, увитый розами, над городом. Со всех сторон благоговейная забота, что он должен процветать, со всех сторон усердная работа, посвященная его продвижению, бесхитростный культ линии, орнамента, формы, чувств, красоты ... Мюнхен был блистательным.18

Хотя отдавание должного Манном Мюнхену как столице искусства выражает правду о городе, существует, как обычно, с Манном, ироническая сторона этого, так же как и другая сторона в Мюнхене. Коренные жители были очень консервативны, их связи с традиционными ценностями выражались в их одежде, которые сохраняли связь с деревенским народным костюмом в лоденовых пальто, серых куртках с зелеными накладками, шляпах с пучком волос и даже кожаных штанах и дирндлях. Город архитектуры эпохи Возрождения и Blaue Reiter («Синий всадник» – творческое объединение экспрессионистов в начале XX века в Германии – прим.пер.) был, конечно, также городом Октябрьского фестиваля пива; город литературно-художественных кофеен, кафе Стефани», кафе Луитпольд, также был городом Хофбройхауза, огромного храма для пива; первая попытка Гитлера захватить власть была в Мюнхене; ее обычно называют «Пивной путч» из Bürgerbräu, где он начался.

Мюнхен Майринка был Мюнхеном кофеен. Кофейня была ключевым культурным заведением в Центральной Европе. Особенными были места регулярных, часто ежедневных, встреч разных групп художников, писателей, журналистов. Обнищавший писатель, как говорили, мог часами сидеть над кофе и стаканом воды, без досадных приставаний официанта. Помимо газет и журналов, многие предоставляли бумаги и ручки для своих завсегдатаев, некоторые из которых более или менее устраивали себе там дом; например, единственным почтовым адресом Питера Альтенберга, дуайена богемной Вены, была его обычная кофейня. Как сказал Альфред Полгар о кафе, «Это» не кофейня, а отношение к жизни ».19

Майринк часто посещал кафе, в том числе кафе Луитпольд, где в группу входили Франк Ведекинд и Генрих Манн, а также кафе Стефани на углу Амалиенштрассе и Терезиенштрассе, где он играл в шахматы с анархистским писателем Эрихом Мюзамом; Это также стало сюжетом для его рассказа «Wie Dr Hiob Paupersum seiner Tochter rote Rosen brachte» («Как д-р Иов Пауперзум принес своей дочери красные розы», Latern 68-81). Возможно, их даже заметил молодой Генрих Гиммлер и его старший брат Гебхард, который позже написал в своих неопубликованных «Воспоминаниях»:

Мы иногда заглядывали в окна кафе Стефани, называемое «Кафе Мегаломания» из-за художников из района Швабинг, которые ходили туда, и наблюдали за тем, как шахматисты делают свои движения с серьезными выражениями на лицах, часто с бокалом воды, стоящим перед ними, и зубочисткой между зубами.20

Примерно через двадцать пять лет, в 1933 году, книги Майринка были запрещены нацистами в соответствии с положениями, обнародованными «Управлением Рейха по борьбе с бессмертными картинами и литературными произведениями» и публично сожжены.

Майринк назвал Мюнхен «городом искусства с роговыми пуговицами» - это намек на отголоски народного костюма в популярном баварской одежде. Его описание города сочетает в себе его двойственный аспект как центра «высокого» искусства и провинциальную, даже обывательскую среду, которую он безжалостно осмеивал, как и ее северогерманский вариант, который он нашел в трудах Густава Френссена. В отрывке, вероятно, также содержится пасквиль на изображение Мюнхена Манном в «Gladius Dei»:

Мюнхен, город искусства с роговыми пуговицами, находится в лихорадке волнения. Позавчера Ведекинд получил хорошую трепку от Ассоциации Молодых Мужчин, фрау Kommerzienrat Zettelhuber проехала через поле, где проводится Октоберфест в своем новом белом колбасном платье ...

И брожение везде! Революция в живописи! Ведущие кисти города, шепотом, отказались от старой школы - теперь редьки на пивных кружках будут нарисованы в другую сторону, с корнем наверху. И новый стиль виллы, с крышей, висящей прямо над ушами и деревянными балконами, такими как закрытые рты - а-ля-Клео-де-Мерод с автомобильными очками.

(Fledermäuse, 315-6)21

Этот отрывок входит в «Der heimliche Kaiser» («Тайный император»), вклад Майринка «Der Roman der XII» («Роман XII»), роман, состоящий из вкладов двенадцати писателей. В главе Майринка отец героя использует орангутана как слугу ...

«Она надевает дирндль, когда выходит за покупками, таким образом, она не особенно выделяется среди женского населения Мюнхена. Я предоставил ее предшественницу, фрау Хубер из Нижней Баварии, в новый зоопарк - они не заметили ничего особенного ... »

(Fledermäuse, 320)

И отец героя, мертвый алхимик, продолжает:

«С тех пор как я умер, у меня не было проблем здесь, в Мюнхене. Власти доверяют мне безоговорочно, так как я никогда не выхожу без брюк из замши, с кожаными коленями и зеленых шерстяных гетров».

Самая длинная сатира Майринка на Мюнхен - это рассказ «Кабаниха Вероника», в котором свиноматка в домашней версии народного костюма покоряет Мюнхен с танцем schuhplatter, состоящим из «идиотского барабанного топота на досках» в сопровождении ее пронзительных визгов, которые приветствуются громовыми аплодисментами и восхваляются как патриотический Heimatkunst; «Единственный поклонник Оскара Уайльда и Метерлинка в городе, выродок и чужак, спрятался в уборной, дрожа». (Wunderhorn, 17) Хотя чаще переводимое в архитектурных контекстах как «народное искусство», простецкое искусство будет более точным использованием этого термина. В своем отказе от Heimatkunst Майринк еще раз согласился с Адольфом Лоосом, который назвал его «искусственной наивностью», «преднамеренным снижением стандартов на более ранней культурной сцене ... настало время, весь этот детский лепет, который идет под именем Heimatkunst остановить. 22

Как показывает его участие в культуре кофеен, Майринк был очень социализирован. В ранние годы пребывания в Праге он был центром группы, которая наслаждалась ночной жизнью города. Позже он собрал вокруг себя группу молодых художников и писателей. В Вене и Мюнхене он часто посещал известные литературные кофейни. Для Рода Рода он был «блестящей компанией»23; для Карла Вольфсхеля он был «гроссмейстером разговора». Вольфскель, который видел его с Parlograph около 1910 года, продолжает:

Люди были у него на устах ... поэтому неудивительно, что в произносимом слове он был полностью самим собой, и что даже его крупномасштабные работы образуют единую эмоциональную единицу, что все, что он опубликовал, в наибольшей степени в нелитературном смысле слова, «повествование».

Все же он не полностью принадлежал, он был, но не полностью, принадлежащим своему окружению. Те, кто его поддерживал в те годы, часто указывали на его взгляд, по крайней мере, на его внутренний взгляд, на что-то, кроме его непосредственного окружения. Говоря о Швабинге, богемном квартале Мюнхена, Карл Вольфскель сказал, что Майринк «был связан с ним только топографически, и только на время».24

агиография

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"