Перевод

Глава 8. Первая Мировая Война

VIVO: Жизнь Густава Майринка

Майк Митчелл

VIVO: Жизнь Густава Майринка.

Глава 8

Первая Мировая Война

Анти-Майринковская Кампания

Успех Голема не принес Майринку богатства, как многие думают, но принес славу, а в некоторых случаях, и нежеланную славу. Как мы уже видели, Майринк бежал из Вены, потому что его сатира на военных привела к судебным преследованиям и угрозе тюремного заключения. Публикация трех выпусков издания его коротких рассказов, «Волшебный рог немецкого филистера», в 1913 была приветственно встречена его сторонниками:

Кто бы мог это представить. Майринк, наш Густав Майринк в трех томах. В приятном оформлении и Собрании Сочинений. Мы стареем.

Да, теперь ученики будут изучать его на чтении, и я уже слышу свою маленькую внучку, старательно и выразительно произносящую его слова ...

И мы снова будем читать то, что волновало нас все эти годы, не так же, но все равно с любовью, окунувшись в наши воспоминания ...1

Воспоминания властей в Вене, обострившиеся войной, были менее ласковыми. В декабре 1916 года официальный Wiener Zeitung объявил:

Во имя Его Величества Императора! В своем решении от 28 ноября 1916 г. пр. XXXV 6216 Императорско-королевский районный суд в Вене запретил дальнейшее распространение публикации Густава Майринка «Волшебный рог «немецкого филистера»... согласно статье IV закона от 17 декабря 1862 года.

(Цитируется в Qasim, 186)

Атмосфера изменилась сразу, как разразилась война. Энтузиазм, который охватил Германию, как и другие страны, заставил даже сатирические журналы, такие как Simplicissimus, отказаться от критики и стать, по существу, рупорами патриотической пропаганды. По мере того как война затягивалась, и условия в Германии ухудшались, призывы от правых националистов, сплотиться всем вместе, увеличились. Нападения на тех, кто считался не-германским, были одним из способов вызвать популярный патриотический пыл, и Майринк, - предположительно потому, что Голем сделал его имя известным гораздо более широкой аудитории, чем его рассказы в Simplicissimus, - стал объектом одной из таких агрессивных кампаний.

Начало было положено статьей Альберта Циммермана, опубликованной в выпуске журнала Bühne und Welt, в июне 1917 года, после чего стало ясно, что журнал стал националистическим, он стал Deutsches Vilkstrum, то есть немецким национальным достоянием. Статья была позже опубликована в виде брошюры. В ней Циммерманн пересказывал истории из «Волшебного рога «немецкого филистера», не делая их понятнее, и возможно, изначально даже без осознания того, что впервые они были опубликованы девятью и шестнадцатью годами ранее, когда условия были совершенно иными. Его общая линия была атакой на отсутствие у Майринка патриотического чувства:

У Майринка позиция не интернационалиста, а антинационалиста. Все проявления национализма - это мерзость для него. Он нападает на все усилия нации со своей характерной безжалостностью, а любимыми объектами его насмешек являются известные представители нашего государства и народа. Основная или второстепенная цель всех его многочисленных рассказов - издеваться над монархией, офицерами, представителями немецкой нации за границей, короче над всем немецким.2

Не удивительно, что во время войны сатира Майринка над военным «умом», вызывавшая недовольство австрийских властей в мирное время, должна была вызвать обвинения в отсутствии патриотического чувства. Однако был еще один аспект его сатиры, вызвавший величайший гнев Циммермана. Он приберегался для отрывка из рассказа «Кольцо Сатурна». Он связан с главным направлением истории, которая является гротескной сатирой на некоторых адептов оккультизма, которые пытаются изолировать душу. Для своего эксперимента «мастер» должен был убить человека, чтобы исследовать его душу, и для этого он искал «действительно бесполезного человека». Естественно, - ведь это рассказ Майринка - он сначала обыскал среди «юристов, врачей, солдат», но не нашел совершенно того, что искал. Затем он сталкивается с целым видом бесполезных существ:

Как бывает, когда откроешь целую армию мокриц, прятавшихся под старым горшком в подвале.

Пасторши!

То, что нужно!

Я подслушал разговоры целого стада пасторш, о том, как они беспрерывно заняты «полезной работой», проводят публичные лекции для «просвещения погруженных во мрак», вяжут отвратительные чулки, распространяют среди населения нравственность и протестантские хлопчатобумажные перчатки для бедных детишек, наслаждающихся райской наготой …

А когда я увидел, что они собираются наплодить новых миссионерских обществ и разбавить сточными водами «морального» просветительства тайны Святого Писания, тут чаша моего терпения переполнилась.

Над одной из них — белобрысой «немецкой» штучкой, истинной порослью вендо-кашубско-обо-тритского семени, я уже занёс нож и вдруг увидел, что была она — беременна, и древний Закон Моисеев удержал мою руку. Поймал я вторую, десятую, сотую, и у всех них чрева были «благословенны»!

Тогда я залёг в засаду, сидел там и день, и ночь, и наконец мне удалось выхватить одну, в подходящий момент, прямо из кровати роженицы.

Это была настоящая гладкая саксонская девушка с прекрасными голубыми глазами гусыни.

(Opal, 125-6)

«Воистину», Циммерман в ужасе воскликнул: «Не нужно быть фанатиком, чтобы чувствовать это дьявольское издевательство над немецкими женщинами, подобное пощечине». Ключом к аргументации Циммермана и тому фурору, который он вызвал, был риторический вопрос, с которым он заключил: следует ли это терпеть от иностранца, потому что «настоящее имя Майринка - Мейер, и он родом из Вены». Подтекстом этого было то, что Майринк был евреем, фамилия Мейер была еврейской фамилией, хотя общей и для нееврейских немцев. Дальнейший смысл заключался в том, что Майринк был не просто «иностранцем» (используя тот факт, что он родился в Вене, хотя он был, конечно, гражданином Баварии и, следовательно, Германии), но был по самой своей природе и происхождению чуждым «германности». Об этом было сказано во второй брошюре под названием Gustav Mayrink und seine Freude (Майринк и его друзья):

Характер Майринка определенно еврейский. Управление важными немецкими газетами в основном еврейское, критики - еврейские, как и многие литературные издания. Неудивительно, что похвалы Майринку так скоро стали раздаваться со всех сторон.3

Быть евреем для этих немецких националистов было не просто вопросом расы или религии, это было вопросом характера и отношения. Адольф Бартельс, правый националист, который был одним из первых членов Национал-социалистической партии, присоединившись в 1925 году, сказал в своем трехтомном Deutsche Dichtung der Gegenwart (Немецкая литература настоящего): «Майринк отрицал, что он еврей, однако из его литературной физиогномики и уклона его сочинений следует, что он еврей».4 Это было обвинение, которое обычно было направлено правыми националистами против авторов и художников, которых они считали критикующими или «декадентскими».

Атака Циммермана вызвала фурор и была воспринята многими газетами и журналами. Местная газета Майринка, Starnberg Zeitung от 18.6.1917 года, сожалела о том, как «немецкий писатель Густав Майринк, который, к несчастью, живет здесь, в Штарнберге, протащил немецких женщин через грязь», добавляя: «Голем Майринка происходит в пражском гетто; он сам еврей. Что скажут люди, если, например, католик напишет такие оскорбительные вещи о женах протестантских пасторов?»

Хотя начальный гнев Циммермана вызвал сборник коротких рассказов Майринка, нападения быстро распространились на Голема, как показывает выше цитата из газеты Штарнберга, и его следующий роман Зеленый лик, вышедший в 1916 году. Важный еврейский элемент, который использовался для аргументации - что Майринк был евреем. В то время необычная рекламная кампания, которая способствовала успеху первого романа Майринка, использовалась для того, чтобы предположить, что это была уверенный трюк, навязанный немецкой публике, отчаянно нуждающейся в отвлечении во время войны.

Дискуссия была не совсем односторонней. Некоторые писатели прибегли к защите Майринка. Schutzverband deutscher Schriftsteller (Ассоциация Немецких Авторов) опубликовала заявление, в котором протестовала против «жестокого оскорбления», направляемого неделями на Майринка некоторыми газетами, которые:

возвращаясь к его сатирическим рассказам, опубликованным двенадцать лет назад, пытаются вызвать впечатление, что он «совершил дьявольское издевательство над немецкими женщинами» и распространил «зловоние распада». В то же время, регулярно повторяя утверждение о том, что Майринк является евреем - он не еврей и не имеет еврейских корней - похоже, предназначенное для проведения против него антисемитской кампании».5

Подписанное такими писателями, как Генрих Манн и Фрэнк Ведекинд, не говоря уже о подлинных «пасторшах», оно мало повлияло. Если уж на то пошло, подлило масла в огонь. Консервативный Fichte-Gesellschaft (Общество Фихте), опубликовавший брошюру Циммермана, ответил «встречным заявлением», и один журнал ответил:

Мы согласны с нападениями на нынешнего модного автора Густава Майринка и сожалеем, что в третий год войны в Германии все еще есть люди, которые осмеливаются очернить абсолютно оправданную борьбу с расчетливым насмешником, как «недостойные личные атаки», «злоупотребления» и «антисемитская кампания».6

В своей докторской диссертации Аманда Бойд настаивает на том, что ни одно из предыдущих исследований «правильно не подчеркивает серьезность события для жизни Майринка»,7 но есть относительно мало доказательств того, насколько именно был «тяжел» эффект. Это, безусловно, очень быстро повлияло на его частную жизнь в Штарнберге. Сообщалось, что ему и его семье отказали в обслуживании в некоторых местных магазинах и кафе, и, как он указал в письме к Зигфриду Якобсону, редактору Die Schaubuhne:

Тевтоманская, разжигающая чернь, кампания не знает границ. Например, Starnberg Land- und Seebote опубликовал статью, нападающую на меня в таких личных выражениях, что позавчера некоторые землекопы бросали в меня камни на улице. Протест в мою пользу, направленный в газету всеми, кто упоминал в Штарнберге, включая Бернстоффа, был отклонен редактором.8

Он, конечно же, считал, что это повлияло на продажи его романов, что было серьезным соображением, учитывая его постоянно неустойчивое финансовое состояние, и, возможно, конфискация его произведений австрийскими властями в январе 1918 года была связана с кампанией Циммермана против него.

Его первоначальная реакция была видом ярости, смягченной сарказмом. Пассаж, цитируемый Циммерманном, сказал он, «был произвольно выдернут из контекста пан-германскими шовинистами», добавив, что он намеревается «вырвать один из бизоньих рогов у этого и других профессиональных Тевтонов». («Талли-хо, - прокомментировал Якобсон.)9 Возможно, он считал заявление Schultz-verband deutscher Schriftsteller достаточным общественным обоснованием. Еще один записанный его прямой комментарий к Циммерману в письме от 16.8.1917 звучит презрительно пренебрежительно:

Я был рад прочитать, что вы написали о кампании против меня в своей истории; тем временем она приняла довольно гротескные формы. Сначала это было своего рода мазком антисемитской кампании, но теперь, когда джентльмены понимают, что я не еврей, они не совсем знают, что сказать. Главная заноза в заднице зовется Альберт Циммерман из Гамбурга.

Дебаты продолжились в 1918 году, но вскоре у немцев появились более серьезные вопросы, такие как поражение и революция, занявшие их умы. Однако дело возобновилось в 1920-х годах, поскольку Майринк упорствовал в своей попытке заставить Бартельса снять оскорбительное заявление о том, что он был евреем, из его истории современной литературы. Судя по всему, не только идентификация как еврея, раздражала Майринка - как видно из его романов, он ничего не имел против евреев как таковых, но тот факт, что контекст, в котором было «обвинение», был полностью отрицательным. Бартельс связывает «Иудаизацию» с «крахом» и делает такие заявления, как:

То, что еврей не может стать немецким автором,10 и что немецкий автор, который поддерживает евреев (это было направлено против Томаса Манна среди других), теряет то лучшее, что есть в нем самом, является установленным фактом для таких простых людей, как мы, немецкие националисты.

...

Можно сказать, что все еврейские писатели бессознательно искажают немецкую жизнь.11

Майринк продолжал преследовать Бартельса в 1920-х годах, и в конце концов дело дошло до суда. Он собрал внушительный материал в поддержку своего дела о компенсации за потерю дохода, которая, как он утверждал, произошла из-за ложного заявления о том, что он еврей. Он собирал данные о продажах своих книг в течение 1920-х годов из числа издателей, которых он мог припомнить (Durr und Weber, Langen, Reclam, Ricola, Scherl, Schunemann, Ullsteinn, Wolf) и заявления от отдельных лиц и организаций, таких как «Ассоциация по борьбе с Антисемитизмом" или "Центральная ассоциация немецких граждан еврейской веры". Один издатель сообщил о заявлении от книготорговца о том, что, если он поместит книги Майринка на свою витрину, постоянные клиенты пожалуются, что уйдут в другое место. Окончательное решение было вынесено в последний год его жизни: Бартельс должен был опровергнуть свое утверждение о том, что Майринк был евреем, но требование о потере дохода было отклонено.

В характере Майринка была определенно жилка одержимости. В некоторых контекстах ее можно рассматривать как решительность, как в его достижениях в гребле - каждый элитарный спортсмен нуждается в таком качестве, как одержимость - но чаще выходить на воду и проходить больше миль, чем кто-либо еще в клубе в возрасте 48 лет, возможно, предполагает отказ от принятия того, что другие считали бы разумной умеренностью. То же самое относится к его исследованиям в оккультизме. Как только он убедился в его важности, он был настроен на поиск доказательств. Но его опыт с гуру Братом Йоханнесом обнаруживает то же нежелание признать, что его усилия никуда не приводили, хотя он продолжал заниматься упражнениями «тринадцать лет без каких-либо результатов». В деле поединка он продолжал преследовать д-ра Бауэра и двух офицеров из суда чести, когда, должно быть, всем было ясно, что он просто делает тем самым гораздо хуже для себя. Его подробные показания наталкиваются на навязчивые идеи, особенно на частоту подчеркивания. В случае его жалобы на Бартельса он потратил почти десять лет, пытаясь получить одно предложение в большой трехтомной работе. Если безденежный писатель надеялся на компенсацию, он, должно быть, имел способность обманывать себя, которой он избегал в своих исследованиях спиритических феноменов тридцать лет назад. Возрастающий антисемитизм 1920-х годов был почти наверняка одним из факторов падения продаж его книг, но только одним фактором. И утверждение, что Майринк был евреем, звучало так часто, что было бы невозможно доказать, что потери были связаны только с более академическим томом Бартельса. Несмотря на его отрицания, предположение о том, что он был евреем, было широко распространено. Есть письмо от Volkischer Beobachter 1920 года, в котором говорится, что они исправили утверждение, что он еврей. Статья в иллюстрированном дополнении той же газеты в 1927 году пишет под заголовком «Еврейский эротизм»: «... точно так же, как плагиатор, Густав Майринк, например, известен изображением эротических эксцессов в Големе».

Его отношение к Войне

Циммерман был прав, называя Майринка антинационалистом. Многие, особенно сегодня, восприняли бы это в качестве похвалы, а не извращения, но на третьем году войны, которая начинала оборачиваться плохо для Германии, дела обстояли иначе. И Майринк был в некоторой степени аллергичен к конкретной форме национализма в Германской империи, как это отмечено в его рассказе «Овцеглобин».

Но презрение Майринка на самом деле было направлено не на Германию и немцев, а на высокомерие определенных частей немецкого общества, особенно военных, которые служили иконами немецкого патриотизма. В его незавершенном романе Das Haus des Alchimisten («Дом алхимика»), над которым он работал до конца своей жизни, главный герой, доктор Стин, наполовину англичанин, наполовину монгол, также презирает англичан. Когда ему сказали, что одна из его теорий отвергается англичанами, он отвечает:

«Англичанами? Не подразумеваете ли вы английских женщин?

'Что ты имеешь в виду?'

«Потому что они инстинктивно чувствуют, что им нужно будет немного поближе рассмотреть их любезно-шелковые взгляды на дорогого Господа, если они будут думать об этом. - Это им не подходит, потому что это может привести к одобрению самых вопиющих зверств, например, разрешению играть в карты по воскресеньям, утра которых должны быть предназначены для молитвы, а полдень для продолжения рода. - И подумать? Ради всего святого, что будет с непристойной традицией неприкосновенности!

(Latern, 108)

Это, очевидно, не обязательно взгляды Майринка, хотя стиль отдает острой иронией рассказов в Simplicissimus, но позже, отречение Стина, по-видимому, приближается к тому, что думал Майринк, когда он работал над романом, и во время войны, десять лет назад. Сводная сестра Стина, чистокровная англичанка, спрашивает, с эхом пропаганды военного времени:

«С каких пор ты ощутил себя немцем? То, что ты выражаешь, - явно немецкая ненависть. Разве твоя надежда на то, что Англия на исходе, это не благочестивая надежда немцев? ... Пусть Бог накажет Англию, о да, - добавила она презрительно.

[Стин] «Что для меня немцы? Я не ненавижу их, и я их не люблю. Я также не ненавижу англичан, хотя тебе может показаться, что это так. Я ненавижу этот лицемерный белый сброд, какой бы нации они не принадлежали. Пожалуйста, не прерывай. Я знаю, что ты собираешься сказать. Ты думаешь, что азиаты не лучше белых. Конечно, нет. Но азиатская душа готова к воспламенению; европейская душа сгорела ... »

(Latern, 121-2)

Нехватка у Майринка «изначального патриотического безумия», примером которого является излияние Циммермана, не означает, что он был анти-германцем и поддерживал силы Антанты. Бельгийцы, бежавшие от немецкого вторжения, рассказывали истории о немецких зверствах, совершенных варварскими «гуннами», которые были широко распространены и известны на Западе. В качестве борьбы с этой пропагандистской кампанией немецкие писатели опубликовали Aufruf zur Wurde («Воззвание к достоинству»), которое Майринк был очень рад подписать.

Воззвание начиналось:

Борьба за позиции немцев в мире и за их культуру, которая была навязана нам, привела к кампании лжи и клеветы в иностранной прессе, которая стала огромной опасностью для общественного мнения всех цивилизованных наций. Наказание Лёвена и бомбардировка собора Реймса в частности, которые были горькими потребностями войны, были восприняты иностранными писателями, учеными и художниками, как возможность очернить немцев и их армию, словно орду варваров и гуннов.

Целью этого является лишение священной борьбы немецкого оружия, против союзнических русских, английских, французских и японских сил, ее оправданий и достоинства.12

«Воззвание» завершается описанием «лжесвидетельства» союзников как «греха против духа нашей борьбы». Майринк подписал «Воззвание», хотя оно основывалось на терминах, которые он безжалостно высмеивал в сатире несколько лет назад. Томас Манн, чьи взгляды, выраженные в его Gedanken im Kriege («Мысли во время войны»), например, очень близки к националистической настойчивости в войне, как законной борьбе немецкой «культуры», отказался подписать. Его отказ, однако, был не отторжением, а более странным сочетанием отчужденного отвращения ко всему делу и пониманием того, что побудило союзников предпринять эту пропагандистскую кампанию:

Несколько дней я колебался. Мне показалось абсурдным, что мы должны даже защищаться от обвинения в том, что мы «варвары» ... Убедить Францию проявить достоинство в этот момент, это значит просить слишком многого ... никто не протестует против вещей, которые сказаны под воздействием тяжелых страданий. То, что их ведущие интеллектуалы говорят о Германии на данный момент, настолько ненормально ... что именно с шоком мы понимаем, что мозг этого народа больше не может переносить войну.13

Майринк, известный антимилитарист, подписал «Воззвание», которое Манн считал ниже своего «достоинства». Зачем? Причина заключалась в его гневе на пропаганду Антанты. Например, он высмеивал его в своей истории «Как д-р Иов Пауперзум принес красные розы своей дочери». Пауперзум, обедневший - как его называют - ученый, обнаружил, что уродства жителей тирольской деревни вызваны вирусом в воде из близлежащего родника. «Импресарио для чудовищ» приходит к нему, чтобы использовать его открытие. В качестве примера того, что он делает, импресарио описывает старика, рожденного без рук и ног, которые он собирается показать королеве Италии как «бельгийского младенца, размноженного немецкими генералами», добавив, что он скажет, что младенец выглядит так, потому что он быстро постарался «следить за тем, как его мать съела живьем прусского Улана». Импресарио предполагает, что Пауперзум должен использовать этот вирус для создания уродств в себе; он затем отправил бы его в Париж и выставил бы его как «гарантированно подлинного немецкого профессора». Когда Пауперзум робко спрашивает, что произойдет, если война в конце концов закончится, а в ответном получает: «Не нужно волноваться, господин Доктор, время, когда французу не поверит чему угодно, что говорит против немцев, никогда не придет. Даже через тысячу лет». (Fledermause, 77-8)

Когда обвинения исходили с Востока, а не с Запада, Майринк мог принять подобное, хотя и более юмористическое, отчужденное отношение, как у Томаса Манна. В письме от 2.4.15 к Корфицу Хольму, одному из редакторов Simplicissimus, он начинает с того, что делает забавные намеки на русские корни Хольма, а затем преувеличивает российскую пропаганду:

Что касается «изнасилования», о котором мы слышим, это, безусловно, увидено в неправильном свете. Любой, кто знает российскую душу, явно ощущает за этим нечто вроде избытка самоотверженной галантности, которая выражается при каждой возможности, которой они должны убедить других в том, что русские могут соответствовать французам, их союзникам, потомкам Людовика XIV во всем.14

Еще более опасным и таинственным выражением Майринка, желающего «внести свой вклад» для военных усилий, были отношения с должностными лицами МИД Германии, из которых в архивах сохранились одна телеграмма и пять писем. Три из них – от фон Гана, который с октября 1917 года возглавлял центральный офис, в состав которого входил Nachrichtenabteilung (Департамент прессы и пропаганды) Министерства Иностранных Дел Германии, из которого приходили письма. Письма из раздела B пресс-службы и отдела пропаганды, которые распространяли печатную продукцию за рубежом, книги и брошюры, а также фотографии и фильмы, хотя скорее в нейтральных, чем во вражеских странах.

Первое письмо апреля 1918 года указывает на то, что Майринк работал над романом, в котором Департамент был заинтересован, в пропагандистских целях в отношении масонства (в телеграмме были рукописные заметки на обороте, которые включают выражение «Масонский роман»):

При этом я посылаю вам книгу, которая может вас заинтересовать для вашей книги. Эти призовые очерки Великой Ложи Германии, безусловно, показывают, что немецкое масонство занято смутными утопиями, полностью лишенными знаний о человеческой природе и мире, а также о политическом инстинкте, в то время как французское и английское масонство занимается политическими задачами с холодным расчетом.

Августовское письмо объявляет, что писатель приезжает в Мюнхен, и «короткий обмен мнениями лицом к лицу будет, судя по всему, способствовать ускорению дела». Тем не менее, Министерство Иностранных Дел испытывало те же трудности с Майринком, как Курт Вольф с Големом: «Повторяю просьбу, что вы должны закончить роман очень скоро, потому что я боюсь, что в противном случае время отберет ветер из ваших парусов» Время было очень близко к тому, чтобы «отобрать ветер из парусов Майринка», когда письмо было написано: 11 октября 1918 года.

Урсула фон Мангольдт в своих мемуарах сказала, что «в начале войны» Майринку было поручено Министерством Иностранных Дел Германии написать книгу о роли масонов в развязывании войны. В архивах нет ничего, чтобы поддержать или опровергнуть эту дату. Версия фон Мангольдт заканчивается типичным для Майринка инцидентом: ему отправили коробку с материалами для его романа. Не имея возможности использовать их немедленно, он убрал их; когда, после войны, он собрался найти их, коробка исчезла бесследно. Возможно она была тайно уничтожена масонами?15 Жаль испортить хорошую историю, но на этот раз в архивах есть материал, который звучит правдоподобно. В телеграмме Департамента Прессы и Пропаганды Министерства Иностранных Дел в августе 1917 года говорится, что архивы печати срочно нуждались в возвращении материалов о масонстве. Позднее его контакт в министерстве иностранных дел спросил, почему материал был возвращен, он может отправить его снова, если пожелает Майринк. То есть Майринк просто забыл, и немедленно выдуманные «таинственные силы на службе у масонов» были обычными хитростями?

В письме Эмиля Лесселя от августа 1918, обозначенного в списке корреспондентов как «дипломат», также обсуждается другой проект, представленный Майринком: фильм. Он должен был высмеивать, борясь с ней, пропаганду лорда Нортклиффа. (Это был бы предшественник «Великого диктатора» Чаплина?) Это было бы, по словам Лесселя, «единственным эффективным способом борьбы с ложью Лорда Нортклиффа, не может быть ничего глупого, чем иметь дело с этими позорными грязными трюками путем серьезного академического обсуждения. Тем не менее, он сомневался, что Министерство Иностранных Дел Германии захочет «надеть шапку и колокольчики», чтобы проткнуть раздутый шар из Нортклиффа, острым краем остроумия.

Размышляя о том, как продолжить этот проект, Лессель продолжает:

Я считаю Хинтце человеком, который был бы очень сочувствующим именно такому виду дела, и он окажет услугу, а также поспособствует делу, если можно использовать это оружие, чтобы устранить его нынешнее окружение. Как насчет этого?

Адмирал фон Хинтце был назначен министром иностранных дел в июле 1918 года, а это означало, что со своими предложениями Майринк входил в очень тесные, если не прямые, контакты с высшими инстанциями правительства Германии. Понятно, что Хинтце одобрит противодействие английской пропаганде юмором. С другой стороны, неясно, является ли ссылка на внутреннюю политику предположением, что та же тактика используется против «его нынешнего окружения». Хинтце был аристократом, морским офицером, который ушел на дипломатическую службу в 1911 году. Он был неожиданным назначением на пост министра иностранных дел в июле 1918 года, поскольку у него не было никакого политического опыта, но к тому времени страной фактически управляли генералы Гинденбург и Людендорф, поэтому он должен был стать их назначенным. Хинтце, однако, продемонстрировал удивительную степень независимости и призвал кайзера либерализовать политическую систему. Точно, где Майринк вписывается в эту ситуацию, неясно. Наиболее вероятным объяснением, по-видимому, является то, что он приглашает Лесселя использовать его известные способности как сатирика против одной или другой стороны в спорах о том, как Германия должна действовать в ухудшающейся ситуации.

Предыдущее письмо от 1918 года от чиновника, прикрепленного к Гражданской Администрации Фландрии, снова замутило воды. В заговорщических тонах он берет «рассматриваемый вопрос» и предлагает, чтобы должность Майринка в Гражданской Администрации во Фландрии могла быть основана для какой-то секретной задачи:

Поскольку, однако, Гражданская Администрация должна будет изложить свои причины при приближении к Министерству Иностранных Дел, чтобы вас назначили, и поскольку эти причины касаются очень конфиденциальных вопросов, я принял предложение, которое было одобрено, что вы сами должны обратиться к Министерство Иностранных Дел, чтобы быть прикрепленным к Гражданской Администрации.

Писательская рекомендация, которую Майринк должен дать в качестве причины «поездки по сбору информации в Бельгию с целью создания фильмов», предполагает, что предложенный Майринком фильм, если он действительно существует (Майринк действительно создавал наброски для фильмов), использовался как предлог, чтобы скрыть кое-что скорее в стиле плаща-и-кинжала («очень конфиденциальные вопросы»), но, к сожалению, нет намека на то, что бы это могло быть.

Неясно, обратился ли к Майринку кто-то из секции «Книги и брошюры» Департамента Прессы и Пропаганды Министерства Иностранных Дел, участвовала ли какая-либо третья сторона или сам Майринк сделал это предложение. То, что он демонстрирует, заключается в том, что он не хотел делать что-то для «военных усилий». Его мотивация неясна. То, что он стал вовлеченным в чистый патриотизм, маловероятно. Вероятность состоит в том, что это была комбинация желания произвести что-то, что будет опубликовано (и оплачено), и его отвращения к «кампании лжи Нортклиффа». Это единственный известный случай, когда Майринк принимал активное участие в публичных мероприятиях. Был ли какой-то аспект его жизни, который был настолько скрытным, чтобы быть невидимым сегодня, или, как представляется, более вероятным, все более отчаянное положение Германии после неудачи весеннего наступления в 1918 году означало, что Майринк был всего лишь еще одной соломинкой, в которую чиновники вцепились?

Германия была опустошена войной, материально и психологически. Однако материальные лишения, которое вызвала война, на самом деле не начались до «голодной зимы» 1916-1917 годов, а психологические последствия не приходили до конца 1918 года. Немецкая нация была убеждена в том, что ее армия выиграла, а эффект внезапного откровения истинной ситуации в сентябре 1918 года стал травматичным.

По-видимому, Майринк принял более пессимистический взгляд намного раньше. В письме к Йоханне Канольдт от 2.7.1915 он говорит:

Недавно мне сообщил хорошо информированный источник, что, к сожалению, для нас это выглядит довольно плохо - для Германии; если не случится чуда, нет никакой надежды на неоспоримую победу, поскольку он сказал, что у нас недостаточно войск для дальнейшего продвижения в Россию; в ближайшем будущем нам придется согласиться на оборонительную стратегию a la Фландрия, которая означает, что война может продлиться еще 2-3 года, пока все части не будут уничтожены. Хорошенькая перспектива!16

Его источник, должно быть, был очень информирован. В середине 1915 года Германия все еще, казалось, продвигалась на волне побед. Информация о том, что начальное поражение российских войск в Восточной Пруссии не было решающим, и что военное руководство считало, что у них недостаточно войск для дальнейшего продвижения в Россию, должно быть, исходило очень свысока. Соприкасался ли Майринк уже с более высокопоставленными представителями немецкого министерства иностранных дел, или он разговаривал с одним из молодых интеллектуалов, которые были величайшими поклонниками его ранней сатиры и которые теперь занимали руководящие должности в администрации? Новость вписывается в позицию Майринка. Похоже, что он не разделял дикого энтузиазма и триумфализма, захватившего страну - и большинство других стран - в начале войны; поезда, отправляющие войска на Западный фронт, были покрыты меловыми надписями, такими как «Бесплатная экскурсия в Париж». С самого начала он рассматривал войну в апокалиптических терминах как оргию разрушения - самоуничтожения Европы.

Его роман Зеленый лик был опубликован в 1916 году, хотя работал над ним он, вероятно, с 1910 года. Его действие разворачивается в Амстердаме в какой-то будущий день, когда война только что закончилась, и является пророческим видением континента, измученного войной. Его острый взгляд сатирика даже, кажется, предвидит мирную конференцию, которая будет следовать:

Специальные поезда прибывали в Гаагу ежечасно, заполненные искалеченными и калечащими политиками всех национальностей, которые были полны решимости сказать свое бессмертное слово на трибуне мирной конференции, в которой обсуждался самый надежный способ запереть дверь конюшни, да только вот лошадь-то уже сбежала.

(Зеленый лик, 16)

История Das Grillenspiel (Действо сверчков) из коллекции Bats впервые появилась в Simplicissimus в сентябре 1915 года. Она дает фантастический отчет о начале войны: это лето 1914 года, и немецкий энтомолог путешествует по Тибету, собирает неизвестные виды насекомых. Он слышит о дугпе, «сатанинском жреце» ... самтше митшеба, то есть существе, которое уже нельзя назвать человеческим, которое может «связывать и разрешать», существе, для которого нет на земле ничего невозможного из-за его способности видеть время и пространство как иллюзии, которыми они являются ». (Fledermäuse, 55). Ученый, с таким превосходным любопытством, типичным для европейцев, столкнувшись с тем, что кажется ему забавными странными туземными убеждениями, выражает желание встретиться с дугпой. Это предоставляется при условии, что он берет на себя ответственность за все, что происходит. Они сидят рядом с небольшим холмиком, дугпа просит европейца покрыть его белой тряпкой; но все, что у него есть, это старая, выцветшая карта Европы, которую он использует. Тибетец спрашивает, хочет ли он видеть действо сверчков.

Я кивнул головой и мне мгновенно стало ясно все, что затем последует: обычный трюк – вызывание насекомых из-под земли свистом или чем-нибудь подобным.

Действительно, я не ошибся; дугпа стал производить тихий металлический скрежет(они делают это с помощью маленького серебряного колокольчика, тайно носимого с собою) – и сейчас же из укромных уголков в земле начало появляться множество сверчков, которые всползали на блеклую географическую карту.

Все больше и больше.

Неисчислимое множество.

Внезапно на середину карты упало пятно радужного цвета (оно исходило из стеклянной призмы, которую дугпа держал против солнца, как я успел быстро убедиться) и спустя несколько секунд из мирных до сих пор сверчков образовался комок ужаснейшим образом раздирающих друг друга насекомых. Это зрелище было слишком отвратительным для того, чтобы я мог изобразить его. Шелест тысяч и тысяч крыльев производил высокий, звук, который проникал повсюду, в мозг и тело; слышалось верещанье, смесь такой адской ненависти и ужасных смертных мук, что я никогда не забуду его.

Густой, зеленый сок начал течь из-под кучи.

Я не мог забыть слов «Он связывает и разрешает!» - постепенно они приобрели в моем мозгу какой-то ужасный смысл: фантазия превратила содрогающийся комок сверчков в миллионы умирающих солдат.

(Fledermäuse, 63-5)

Это, предположительно символическое значение, почти аллегория европейцев, высокомерно приводящих в движение события, которые убьют миллионы и разрушат старый общественный порядок. Однако идея о том, что такие катастрофические события вызваны оккультными силами, часто встречается у Майринка. В другой истории в Bats «Четверо Лунных Братьев», рассказчик комментирует начало войны:

Я не мог полностью присоединиться к проклятиям, которые жители деревни швыряли во вражеские государства; мне казалось, что причиной было темное влияние некоторых естественных сил, наполненных ненавистью, которые используют людей как куклы.

(Latern, 131)

В незавершенном романе Дом Алхимика, когда сестра доктора Стина говорит: «Я не могу согласиться с твоим мнением о том, что большевизм и другие великие движения последних лет имеют свое происхождение не от самих людей, но ...», а Стин заканчивает предложение: «но в царстве - «призраков». (Latern, 107-8). Это отражено в Вальпургиевой ночи (опубликовано в 1917 году), где видение Манджу предупреждает Хальберда, что «космическая Вальпургиева ночь», в которой «призраки освободятся», вот-вот настанет. (Walpurgisnacht, 86)

Идея также появляется в более позднем эссе «Damonenfang in Tibet» («Охотящиеся демоны в Тибете»), появившемся в 1931 году:

Несколько лет назад эстонский инженер-железнодорожник, много лет проживший на Востоке во времена последнего царя, и много времени беседуя с ламами, заверил меня, что в русских и азиатских оккультистских кругах не вызывает сомнений, что все ужасные события с 1914 следует приписывать не человеческому действию, но влиянию определенных демонических существ, невидимых для глаз среднего человека ... Ученый сделал бы себя посмешищем, если бы признал, что верил в существование демонов. Но сам я не ученый, и поэтому могу позволить себе поверить в существование таких созданий.

(Latern, 366-7)

Большевистская революция, которая, как утверждает доктор Стин, вызвана «призраками» предсказана в Вальпургиевой ночи. Одна из тем романа - это группа рабочих и слуг, которые встречаются под руководством русского, чтобы впитать учение Кропоткина, Бакунина и Толстого. Грандиозный кульминационный момент (Майринк умел изображать события-катаклизмы, см. также шторм, который разрушает Амстердам в конце Зеленого Лика, например) наступает, когда они объединяются с чешскими националистическими силами и, управляемые «Барабаном Люцифера», поднимаются против Австро-венгерской монархии. У Майринка была сильная антипатия к социализму. В тех немногих местах, где сторонники его появляются в его романах, их негативно изображают, например, слуга в Вальпургиевой Ночи это «молодой человек с пустым выражением на лице, явно пражский чех, который хвастался своим чтением и распространением социалистических лозунгов, таких как «Собственность – это кража». (Walpurgisnacht, 100). В Зеленом Лике большинство беженцев после войны - не бедные, а богатые, избегающие высоких налогов, и интеллигенция, «чьи профессии больше не приносят достаточно, чтобы поддерживать вместе тело и душу». (The Green Face, 15). Другой писатель мог бы сделать из этого положительное сообщение, возвращение к природе и благородству ручного труда. В изображении Майринка язык и образы полностью отрицательны:

Даже в далекие дни ужасов мирного времени доходы трубочиста или мясника намного опережали доходы университетского профессора. Но теперь европейское общество достигло той славной стадии, где старое проклятие, «В поте лица твоего будешь есть хлеб» должно быть понято буквально ... Мышечная сила достигла венца, в то время как продукты человеческого мозга были попраны ногами.

(The Green Face, 15)

В своих заметках для другого, ненаписанного романа он писал: «Тема романа должна быть криком ярости против социалистического (демократического) муравейника».

В Вальпургиевой ночи ревнители революции выступают против окостеневших остатков старого аристократического ордена, укрытого в Градчане высоко над левым берегом Молдау. Отношение Майринка было, кажется, «проклятием на оба ваши дома». Несколько намеков свидетельствуют о том, что он равно питает отвращение и к капитализму. Пассаж из Зеленого лика, приведенный выше, продолжает:

Маммона], еще не покинувший свой пьедестал, брезгливо морщился ...
И была земля безвидна и пуста; и тьма была над бездною, и дух коммивояжеров уже не носился над водою, как это было прежде.

(Green Face, 15)

Резюме развития человечества в Четырех лунных братьях видит три этапа, финальный и самый поверхностный из них – суть капитализма (с очень пророческим обертоном, видимым с сегодняшней точки зрения):

В Золотой Век, когда человечество было менее развито, они верили только в то, что они могли «подумать», но затем постепенно наступила эра, когда они верили только в то, что они могли съесть; но теперь они поднялись на вершину совершенства, то есть они считают реальным только то, что они могут продать.

(Fledermäuse, 125)

Еще одна нить в апокалиптической теме, проходящей через эту историю, представляет собой пессимистический взгляд на механизацию мира, которая, по его мнению, достигает предела, когда люди сами становятся машинами. Четыре лунных брата в одноименной истории - это четыре демонических существа в человеческой форме, которые надеются наследовать землю, как только человечество разрушит себя. В сентябре 1914 года эти четверо встречаются в ожидании того, что они скоро придут в свое царство и отпразднуют грядущее уничтожение человечества в «апокалиптической речи», видение уничтожения человечества – это его саморазрушение благодаря растущей зависимости от машин:

Я видел его своими глазами, того, что был на бледном коне, а за ним бесчисленные формы армии машин - наших друзей и союзников. Они уже давно взяли власть, но человечество остается слепым, все еще думая о себе как о хозяевах.

Беспилотные локомотивы, нагруженные камнями, срываются с бессмысленной свирепостью, падают на них и хоронят сотни и сотни под тяжестью железных тел.

Азот в воздухе сжимается для производства новых, ужасных взрывчатых веществ: сама природа рвется вперед, затаив дыхание в спешке, чтобы охотно отказаться от своих лучших ресурсов, чтобы уничтожить белого монстра, который в течение миллионов лет изрыл шрамами ее лицо,

Металлические усики со страшными острыми шипами растут из-под земли ...

Электрические гадюки стреляют, пронзая насквозь землю ...

Сияющими глазами хищных тварей прожекторы сверкают сквозь темноту ...

Стальные акулы крадутся вокруг берегов, удушая в животах тех, кто когда-то дал им жизнь ...

Все больше и больше гигантских орлов ждут, чтоб оставив гнезда, закружить над последними убежищами человечества; уже тысячи железных пауков неустанно снуют туда сюда, сплетая блестящие серебристые крылья для них.

(Fledermäuse, 134-5)

Это апокалиптическое видение разрушения человека, технологического колдуна, созданными им механическими учениками. Оно созвучно с подобными атаками на механизацию жизни некоторых из экспрессионистов, например, Георга Кайзера в его пьесах «Газ I» и «Газ II» 1918 и 1920 годов. Это, также, как и его рассказ «Керосин! Керосин!» 1902 года (Opal, 45-51), в некотором смысле предвосхищает текущие экологические проблемы:

И разве это не призрачное воскрешение? Кровь и жир допотопных драконов, которые уже давно разложились на минеральное масло, перешедшее в пещеры под землей, взволновались, хотят вернуться к жизни. Запертый и дистиллированный в жирном чреве подземных котлов, теперь керосин течет в венах новых, фантастических воздушных монстров ... Керосин и кровь дракона! Кто может назвать разницу? Все это похоже на демоническую прелюдию к Страшному Суду.

(Fledermäuse, 136)

И это от человека, который утверждал, что владел первым автомобилем в Праге и был одним из первых, кто диктовал свои романы в Parlograph! Еще позже Майринк показал, что он не был полностью против новых разработок в области технологий, как показывает его фильм из 1920-х годов (см. Lube, 98). Финансовые соображения, возможно, стояли за его предложениями о фильмах, но его планы раскрывают понимание им того, что требуется для эффективного кино. Кажется, что он даже не удержался от продакт плэйсмент: «Примечание: если необходимо, вместо обувной мастерской Fortuna можно использовать бренд Salamander или любую другую крупную обувную компанию, которую можно было бы принять в целях рекламы!» (Цитируется Lube, 99). В своем позднем, незавершенном романе Дом Алхимика, однако, фильм появляется как одно из сомнительных произведений западной цивилизации. Зловещий доктор Тин планирует использовать кино как инструмент для своих «психопагубных искусств» (Latern, 140). Использование современных разработок для получения психологического контроля над обществом - это тема, которая была в то время в воздухе, например, в романе Отто Сойки «Die Traumpeitsche» («Кнут мечты») 1921 года.

Здесь, как и в других местах, Майринк кажется противоречивым, с одной стороны, осуждающим технологию как пример, действительно инструмента упадка западной цивилизации, потери ее души, а с другой стороны счастлив использовать его в полной мере, тем не менее, противоречие, даже в худшем случае, незначительное. Мы должны жить в том веке, в котором мы рождаемся, отвергание его полностью оставляет человека с серьезными психологическими и, возможно, материальными проблемами. Майринк, возможно, представлял лучший мир, но он все равно должен был обеспечить себя и свою семью в этом мире. Кроме того, как показал его интерес к спиритизму, у него был острый и вопрошающий ум, а это означало, что он правильно понимал события, которые, в конечном счете, противопоставлял.

В своем тезисе Бускирк утверждает, что Майринк мало интересовался войной:

Он все больше интересовался своими религиозными поисками в сверхъестественном мире и меньше в окружающем его обществе. В то время как патриотизм Первой мировой войны вдохновлял легко колеблющиеся литературные умы на то, чтобы писать пропагандистские очерки, в которых находились основания для поддержки беспроблемного общественного порядка, Густав Майринк эмоционально удалился из конфликта, как Будда.17

Как мы видели, это неверно. Даже в 1918 году он был готов использовать свой писательский труд для служения своей стране, возможно, даже для выполнения еще более «конфиденциального» задания, и война стала важной, хотя обычно и вторичной темой, в его романах и рассказах. Однако в заявлении Бускирка есть правда, что Майринк также рассматривал войну с точки зрения более глубокой, более «реальной» духовной реальности.

На этом уровне он даже мог принять позитивное послание от массовых убийств войны. В своих заметках к роману, написанному во время войны, он писал:

Любой, кто чувствителен и все еще открыт для духовного развития, во время великой войны может ощущать в себе мощные новые силы, впадающие в них. Они приходят от множества умирающих солдат. Так же, как почки на дереве начинают прорастать энергичнее, когда садовник обрезает ветви. - Мир живых существ - большое дерево; большинство из них осознают себя только как один лист, но немногие люди входят в более широкое сознание дерева, и это те, кто не умирает, а другие рано или поздно падают, как иссохшие листья. Таким образом, мы, кто привлекли новые силы во время великой войны, являемся наследниками жизни этих мертвых воинов.

агиография

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"