Перевод

Глава 5. Радость на равнине

Священные ритуалы магической любви

Мария нагловская

Священный ритуал Магической любви

Глава 5. Радость на равнине

Когда я очнулась от охватившего меня забытья, уже почти совсем стемнело, и в комнате было прохладно.

Первое, о чём я позаботилась — посмотреть, который час.

Я на ощупь нашла коробок спичек, лежавший на своём обычном месте между чернильницей и вазой с песком, которым я подсушивала исписанные страницы, и зажгла две восковые свечи, выступавшие, подобно маленьким белым тёплым колоннам, из массивных серебряных подсвечников над столом и безделушками да фотографиями на нём.

На часах было девять вечера.

Желтоватый свет, распространявшийся на короткое расстояние вокруг трепещущих огоньков, образовывал в оставшейся части комнаты сказочной формы тени, исполненные загадочности.

«О, приди же в полумрак моей комнаты,» - произнесла я полушёпотом.

«Подойди ближе к своей невесте, восхищённой тобой и верящей тебе.

Расскажи ей то, чего она не знает, и то, что тебе было бы приятно дать ей знать.

Чтобы, торжествующий и отныне незапятнанный,

Ты мог показать свой диск и провозгласить веру свою.

Смотри же: в знак любви я принимаю этот тяжкий крест[1]

Сладостная музыка, услышанная мной, показалась мне ответом на мои воззвания.

Я целиком отдалась её убаюкивающему ритму, и мои мысли понемногу сливались с чарующей мелодией, которую оборачивали и ласкали, подобно хору влюблённых эхо, томные арпеджио.

«О, приди же в полумрак моей комнаты, - вторила мне музыка своими иногда пронзительными, иногда печальными нотами. - Приди и расскажи мне то, чего я не знаю, то, что ты хотел бы, чтобы я знала. Смотри — я твоя, и всё моё естество обещает повиновение.»

«Значит, музыка не была ответом,» - сказала я себе.

«Она обещает повиновение,» - произнёс в тот миг почти человеческий голос.

Мне показалось, что голос раздался из восточных окон. Я повернулась в этом направлении и была поражена, увидев свет снаружи — явно исходивший от первого этажа.

Я подошла ближе, чтобы удостовериться в этом, высунулась из окна и, разумеется, увидела, что три эркера бального зала, о котором я уже говорила, ярко светились, как в былые дни великих пиршеств.

«И правда, на этот вечер был назначен приём, Няня мне об этом говорила. Они все, несомненно, собрались внизу и будут петь и танцевать до поздней ночи. Но что же мне тогда делать? Это будет как раз то самое время, когда я должна буду выйти после полуночи и придти ровно в час к большому дубу. Опасность быть замеченной будет велика!»

Странная идея — скорее желание, нежели мысль — овладела мной тогда.

«Я пойду потанцую с ними, — я сказала себе — и в полночь я возьму Мишу с собой.»

От этого решения я почувствовала себя словно наэлектризованной.

«Да, это точно то, что мне нужно сделать... Кроме того, Ему нужны мужчина и женщина... Миша... ведь именно он начал это... дело... И, превыше всего, я должна ничего не решать заранее, позволить себе действовать спокойно и покорно.»

«Она обещает покорность.» — сказал тот же голос, что и раньше.

Уверяю вас, я испугалась, но мысль о том, что Миша будет со мной ночью, ровно в час, придавала мне уверенности.

«Кто говорит со мной?» — спросила я.

И музыка, снова зазвучавшая в тот миг, была мне ответом.

Какое счастье! Ибо она пугала меня меньше, чем таинственный человеческий голос.

Я произнесла следующее:

«...У Него, что средь лесов взывал к тебе,

У Него, что ищет тщетно роз средь стеблей

Того живого и бессмертного растенья,

Тебя желаю я и требую себе.»[2]

«Растения? Какого растения? — удивилась я. — Миша, наверное, поймёт все эти странные обороты лучше меня... и, раз уж я подумала об этом, надо бы записать все эти слова.»

Мои читатели! Я повествую вам об этих событиях ровно так, как они происходили.

Вы можете найти в сказанном мной некоторую несвязность, и, порой, недостаток логической последовательности, но с моей стороны было бы неправильно пытаться удовлетворить ваши литературные вкусы за счёт правдивости.

Моей заботой при написании этой книги была возможность столкнуть вас лицом к лицу с загадкой, которую невозможно постичь сбивчивым разумом, увы, слишком долго бывшим в моде.

Тайна, которую я желаю вам приоткрыть, принадлежит самой жизни, и, следовательно, только через хаотичные по своей природе проявления последней я должна пытаться прорубить для вас проход к Корню Вечного.

Таким образом, сохраняйте терпение и следуйте за мной.

Я вернулась к столу и, на том же куске картона, на котором был запечатлён уже известный вам магический рисунок с формулами, я неразборчивым почерком записала воззвание, произнесённое мной после пробуждения, а также ответ Неведомого, который вы только что прочли.

Сделав это, я на миг задумалась, а затем добавила более крупными буквами: «Я обещаю повиновение, покорность и...?»

В Его речах всегда говорится о трёх вещах. Что ещё я должна пообещать?

Голос, распространившийся по всей моей комнате, ответил:

«Храбрость.»

Я вписала и это слово, и в момент написания мной последней буквы по комнате, острыми зигзагами от запада к востоку, пролетел голубоватый свет.

За ним, словно продолжая этот свет, в том же направлении последовал запах серы.

«Итак, свершено, - сказала себе я. - Теперь я могу спуститься вниз.»

Я зажгла особую маленькую свечку, окружённую чем-то вроде защитной решётки на металлической подставке, и вошла с ней в обитую полотном комнату, расположенную в том же коридоре прямо напротив моей спальни.

В этой большой квадратной комнате я распахнула две створки большого шкафа, полного богатых одеяний, и после внимательного рассмотрения выбрала платье из белого шёлка, украшенное вышитыми вручную розовыми и голубыми цветами.

Затем из дубового комода я достала сорочку и нижнюю юбку, сделанные из тонкой русской ткани и украшенные искусными кружевами, белый атласный корсет и пару чистейших чулок.

Я разложила всё это по порядку на расположенном посередине комнаты диване и стала выбирать для себя обувь.

Её в нижней части шкафа был целый ряд: высокие туфли, маленькие начищенные сапожки, котурны, открытые туфли без верха...

Как вы могли ожидать, я выбрала танцевальные туфли, розовые с большими золотистыми пряжками. Я поставила их на пол перед диваном.

«Мне нужны искусственные цветы и немного украшений, — произнесла я про себя, — ведь я хочу быть прекрасной, прекраснее всех.»

Возле шкафа стоял покрытый тонкой серой кожей сундучок, завёрнутый в мешок. Мои инициалы золотыми буквами блестели на его крышке. Я открыла его маленьким ключиком, который достала из тайника внизу мешка, и сделала свой выбор: две красивых чайных розы, окружённые шелковистой бархатной листвой, и маленькая золотая цепочка в русском стиле с большим медальоном, покрытым жемчужинами и мелкими бриллиантами чистейшего блеска. В центре медальона был изображён петух, сделанный из рубинов с наших гор — красный петух Грузии.

«Этого должно быть достаточно, чтобы вскружить Мише голову, — злобно подумала я. — Он должен будет повиноваться мне без каких-либо возражений.»

Я подошла к своему туалетному столику. Прежде всего я поспешно сняла то, что было на мне надето, и, совершенно нагая, сделала свёрток из всех этих печальных одежд. Без особых размышлений я затолкала этот свёрток в нижнюю часть шкафа.

«Всё завершено, — произнесла я вслух громко. — Печаль и покаяние закончены. Теперь я снова налегке, и отправляюсь на бал, дабы отпраздновать свою радость.»

Я вернулась к дивану, села рядом с роскошными облачениями, разложенными на нём, и стала надевать чулки.

Это был первый раз в моей жизни, когда мне были действительно радостны все эти обстоятельные манипуляции, делавшие меня красивой.

Подтянув как следует вверх свои чулки, я с искренним удовольствием заметила элегантные линии своих икр и исключительную утончённость лодыжек.

«Мише они уже знакомы,» - подумала я с улыбкой.

Во мне больше не было ни тени стыда, как будто его вообще никогда во мне не существовало...

Теперь, после полученного мной опыта, благодаря таинству освобождения — о котором вы узнаете, когда прочтёте эту книгу до конца — я могу с уверенностью утверждать, что лишь с того момента я начала становиться действительно чистой, то есть свободной от искусственных умопостроений. Ибо лишь в этот миг скромность, являющаяся частицей лжи внутри каждой женщины, перестала держать меня в своих цепях.

Возможно, это шокирует вас, но я считаю должным утвердить здесь эту истину: освобождение от лжи скромности, помимо своего оккультного значения, также полезно и в повседневности, поскольку делает женщину свободной от извращённости мужчины.

Разумеется, честность по отношению к себе в интимном смысле создаёт внутри женщины простоту мироощущения, отпугивающую вырожденцев (тех, кому нужны грязные и скрытые, запретные процедуры, чтобы быть удовлетворёнными).

Только мужчина со здоровой половой силой может приблизиться к женщине с этой простотой мироощущения (чистотой в понимаемом тут смысле), и то, что получается в итоге, всегда священно: среди земных вещей, или в мире смертных — своим низшим, среди предметов божественных, в мире бессмертных — своим наивысшим.

Это древняя истина. Даже самая древняя. Но люди, пренебрегавшие — увы, слишком долго — божественными задачами, чтобы занять себя исключительно общественными вопросами и приличиями (всегда противоречащими божественному) совершенно об этом забыли.

Общество установило законы и обычаи, не дающие Жизни гармонично развиваться, и именно поэтому многие вполне естественные вещи стали для него загадками.

Но Истина возвращается на свет, ибо пробил её час...

Вернувшись в заполненный людьми бальный зал, я светилась от радости в своём блестящем наряде с его весенними деталями, с чайными розами, приколотыми чуть выше воротника в том месте, откуда мои тяжёлые косы, подобно двум большим боа, ниспадали на мои колени и ласково окружали мою шею.

Все с искренним вниманием слушали классическую пьесу, которую играла на пианино достаточно красивая и элегантная молодая женщина.

Гости сидели вдоль стен по всей их длине, на бело-золотистых стульях, бывших, как вам известно, единственной мебелью в комнате.

Там была вся моя семья, постоянные обитатели этого места, а также гости, пришедшие на вечер: Васильковские и ещё несколько соседей.

Все были удивлены моему столь неожиданному появлению, и во взглядах, направленных на меня, легко читалось восхищение.

Тем временем одна из моих тёть жестами попросила не беспокоить людей, и, повинуясь, я села на первый же свободный стул, располагавшийся близко к входной двери.

В тот момент я и увидела Мишу.

Он стоял у одного из окон, выходящих на северо-восток, и выглядел единственным человеком, которого не волновала музыка.

Он посмотрел на меня, словно очнувшись от страшной тревоги, и его глаза говорили мне: «Позже.»

Я ответила на его взгляд игривым безразличием, и это явно задело его. Тревоги, волновавшие его в тот момент, однозначно возросли.

Молодая женщина, красивая и элегантная, внезапно прекратила свою игру, шумно ударив по клавишам на последнем аккорде.

Она встала и произнесла:

«Я забыла, что там дальше. Долго не репетировала.»

Все собрались вокруг неё, и в зале раздался обычный шум комплиментов и поздравлений в её адрес.

Миша подошёл ко мне.

«Что ты делала всё это время?» — спросил он повелительным тоном старшего по званию офицера.

«Я была в своей комнате.» — ответила я.

«Я прекрасно знаю, что ты из неё не выходила, — сказал он, — но что ты делала?»

Я не нашла ответа, поскольку, действительно, что же я там делала?

«Не хочешь отвечать?» - Миша процедил сквозь зубы.

«И да, и нет,» - произнесла я с усмешкой.

«Что значит — и да, и нет? Ты хочешь ответить мне, или нет?»

«Я и вправду хотела бы, — сказала я. — Понимаешь, действительно и искренне хотела бы — но не знаю, как тебе объяснить.»

«Тогда это весьма сложная задача, — сказал Миша, едко скривив уголок рта. — Удивительно, зачем женщинам всегда надо делать из всего загадку... Но со мной тебе придётся избавиться от этой привычки.»

«Миша, ты слишком сильно нервничаешь, и это ещё очень мягко сказано.»

«Ах, это ты так думаешь!» — сказал он.

Он посмотрел сквозь меня.

Наш диалог прервался — блистательный офицер подошёл к нам и спросил Мишу:

«Вы уже пригласили даму на танец?»

Без малейших раздумий Миша схватил меня за руку, подтянул её под свою, и сказал: «Конечно.»

«Ах, прошу прощения! — сказал офицер. — Я намеревался пригласить мадемуазель, но раз уж вы меня опередили...»

Он вежливо поклонился и ускользнул прочь.

Я всё ещё держала Мишу под руку. В это время сквозь толпу прошла моя мать. Она остановилась возле нас, желая что-то сказать мне, но после секунды размышления и доброй улыбки в адрес Миши она тоже удалилась.

«О чём моя мать сейчас подумала? — сказала я Мише. — Как ты думаешь?»

«Мне всё равно,» — ответил юноша.

У него было выражение лица завоевателя, и я не стану скрывать от вас, что это было мне приятно.

«Пойдём танцевать, — он сказал мне, — и мы будем лучше их всех. Ты казачий галоп танцевать умеешь?»

«Да,» — было моим ответом.

«Прекрасно! Станцуем вместе, скоро!»

Он повёл меня, всё так же под руку, в угол между двумя рядами окон. Вы же не забывайте, что это была крайняя северная точка здания. Он взял два стула, поставив один возле другого, и пригласил меня сесть.

Пока мы вдвоём усаживались там, и пока вокруг нас продолжалась суета — кавалеры приглашали дам, пожилые люди собирались в углах, чтобы уступить как можно больше места танцующим — Миша завёл со мной разговор:

«Послушай, Ксения, хватит уже изображать невинность. Ты, конечно же, понимаешь, что я выбрал тебя, чтобы охранять тебя. И я буду сурово сражаться за тебя с любым соперником. Посему, если ты не хочешь, чтобы здесь произошла трагедия, скажи мне, в кого ты влюблена, чтобы он перестал надоедать мне как можно скорее.»

Ах! Женские чары полны возможностей!

«Миша, — ответила я, — если ты хочешь всё знать, я приглашаю тебя уйти со мной сегодня, сразу после полуночи, в лес. Тебе там знаком старый огромный дуб?»

«Да, — сказал Миша, бледный, как полотно. — А там?»

«А там ты всё узнаешь.»

«Он будет ждать тебя там?»

«Да, сегодня, ровно в час ночи.»

Миша молчал, свирепо нахмурив брови и сжав кулаки.

«Очень хорошо, — сказал он после, — я возьму свою большую казачью саблю. Я как раз её наточил утром.»

Мы ещё какое-то время простояли в северном углу зала, но больше ни о чём не говорили.

Похоже, Миша строил какой-то план, и мне уж точно не хотелось отвлекать его разум от травы вокруг громадного дуба, на которой он ожидал встретить соперника из плоти и крови, подобного ему самому.

Никто из нас не танцевал, и кавалерам, подходившим, чтобы пригласить меня, я неизменно отвечала: «Я не в настроении танцевать сегодня. В другой раз.»

Моё семейство, видя моё поведение, предполагало самое простое и, с их точки зрения, самое лучшее: что Миша и я договаривались о свидании.

Вдруг Миша вздрогнул.

«Здесь как-то странно дует,» — сказал он.

Он встал и закрыл ближайшие окна, слева и справа от наших стульев.

Он вернулся на своё место и снова встал.

«Странно тут то, что дует снизу. Хоть и не зима. У меня ноги замёрзли. Пойдём на балкон, небольшая прогулка нам только на пользу.»

«Нам придётся пройти перед всеми пожилыми дамами, — заметила я, — и потревожить танцующих.»

«Мы не в Париже и не в Петербурге, — ответил Миша, — так что придётся обойтись тем, что есть.»

Он открыл окно, которое только что закрыл перед этим, поставил один из наших стульев перед подоконником, дабы стул послужил ступенькой, и спросил меня сердитым голосом: «Ты испугаешься скандала от использования этой самодельной лестницы? Пойдём, Ксения, не стесняйся — и к чёрту всю эту публику!»

«Мне не нужно так уж много усилий для столь простого действия,» — сказала я, смеясь, и, не опираясь на протянутую им руку, прыгнула на стул, со стула на подоконник, и оттуда — на плитняк балкона. Всё это заняло у меня меньше времени, чем ушло на написание этого текста.

Миша последовал за мной одним большим шагом.

Ночь была очень тёмной. Луны не было, и казалось, что мириады звёзд, больших и мерцающих, бросали бесконечные страдальческие взгляды на землю.

Воздух был прохладен и наполнен жизнью.

«Вот здесь-то лучше, — сказал Миша, глубоко вдохнув лёгкий ночной ветер. — А который час?»

Он вытащил часы из кармана.

«Одиннадцать часов.»

Он нервно поёжился.

«Уже почти время начать наши приготовления,» — сказал он.

Он сделал несколько шагов вдоль стены, пока я, стоя неподвижно, размышляла над великолепной глубиной неба. Мне вспоминались строчки нашего великого поэта Апухтина:

Августовской ночью спят равнины.

Долины простираются без звука.

Пруды нежны, деревья молчаливы.

Дождись... и завершатся эти муки! [3]

«Конечно же, - думала я, - всё заканчивается и всё начинается в своё время, в заранее определённую минуту. Главное, что нужно, чтобы не противостоять неизвестной воле — оставаться спокойным и покорным в любых обстоятельствах. Без каких бы то ни было личных желаний.»

Миша подошёл обратно ко мне.

«О чём ты думаешь? — спросил он, сжав мои руки в своих сильных ладонях. — Ксения, я хочу, чтобы ты любила меня. Меня. Не кого-то другого.»

Я сжала свои губы. В моей душе не было ответа. Миша, очевидно, истолковал моё молчание в свою пользу, хоть его настоящая причина и была другой, и, страстно прижав меня к своей широкой груди, он пылко поцеловал мой правый глаз.

«Я люблю твои глаза, — сказал он, и добавил через миг, — тот другой не любит тебя, я уверен — и докажу тебе это.»

«Ты всё узнаешь в час ночи,» — сказала я, хоть слова и застревали у меня в горле.

«Да, да, я всё узнаю — и буду сражаться, если потребуется, — произнёс Миша, — потому что ты нужна мне.»

Он снова и снова бросал на меня взгляды, и потом всё же с немалым усилием отошёл от меня, поёжившись с головы до ног.

«Ты возьмёшь с собой плащ? — вдруг спросил он. — Да и туфли тебе понадобятся попрочнее.»

«Ты прав, — ответила я. — Я чуть позже поднимусь наверх и быстро возьму всё нужное. Трава по ночам сырая.»

«Нет, иди прямо сейчас. Я буду тут, когда ты вернёшься.»

Он опасливо оглянулся по сторонам.

«Нам придётся спускаться по этой лестнице, так?» — спросил он, указывая на железную лестницу, уходящую от балкона вниз во двор с гусями и павлинами.

«Да.»

«Отлично! Иди! Мы встретимся во дворе у подножия лестницы. Встречаться здесь будет весьма неосмотрительно... И мне тоже надо кое-что взять с собой перед тем, как мы уйдём.»

В его глазах промелькнули зловещие отблески.

Бедный Миша! Он, несомненно, думал о своей сабле!

Когда я вернулась обратно — где-то через полчаса, поскольку мне пришлось пройти через весь дом, мимо юго-восточных комнат, мимо зала, внутренней лестницы и, наконец, мимо коридора, в котором располагалась моя комната — Миша стоял в нескольких шагах от железной лестницы, скрываясь от света окон бального зала.

Вокруг была глубокая тишина, ибо танцующие пары, гости и члены семьи ушли в столовую, где их внимание было занято обильным русским ужином.

Под загадочным мерцанием звёзд, ярких в этих южных краях, где небо кажется низким и тяжёлым, призрачные силуэты снежных пиков торчали неровными зубцами и, казалось, приглашали дух совершить таинственное путешествие в неизведанные глубины.

В тёмных пятнах густо поросших деревьями равнин было что-то зловещее, и страх, который они внушали, был мощным бодрящим средством для храброй души.

Подул холодный ветер. Я почувствовала в нём мысль и волю, которые скоро будут мне открыты.

Я медленно спустилась, аккуратно ставя свои ноги, обутые в маленькие начищенные башмачки, на узкие ступеньки железной лестницы. Я взглянула на Мишу, в темноте пытавшегося упражняться в чём-то, мягко говоря, весьма причудливом на вид: он держал свою большую казачью саблю в правой руке, и этим оружием, в некоторые мгновения слабо подсвеченным, он выписывал большие круги в воздухе, которые потом разрезал лезвием сверху вниз и слева направо, прямо перед собой. В метре или двух от него на земле стоял фонарь, сквозь стёкла которого просачивалось красное сияние.

Я остановилась на последней ступеньке лестницы, чтобы посмотреть, что Миша делает.

Мои глаза, к тому времени уже привыкшие к темноте, позволили мне разглядеть лицо юноши: он выглядел вдохновлённым, и его полуоткрытые губы издавали какие-то нечленораздельные звуки: «Хо! Хэй! Хо! Хэй! Ха!» — и ещё какие-то слоги, которые я не смогла разобрать.

Инстинктивным жестом я подобрала подол длинного плаща, наброшенного мне на плечи, чтобы сдержать холод ночи и прикрыть моё бледное платье. Ни за что на свете я не хотела в тот момент привлекать Мишино внимание, не хотела и потревожить его странное действо, ибо мне было совершенно ясно, что он — к моей величайшей радости! - попал под влияние моего таинственного Господина. «Мне нужны мужчина и женщина,» - сказал он ранее.

Миша сделал шаг вперёд, и фонарь слегка осветил его.

Тогда я и увидела, что на нём было надето полное казачье обмундирование: длинный кафтан с отделкой из серой овечьей шерсти, шапка из этой же шерсти и несколько кинжалов, подоткнутых за его кожаный ремень. Его высокие сапоги доходили до его колен и выше. Он смотрелся весьма впечатляюще, и я не могла не чувствовать искреннее восхищение, глядя на него.

«Сорок один, — сказал он атональным голосом, — сорок один есть число путешествия, совершённого от одиннадцати до шести. Это число первого освящения, после нисхождения к центру яйца[4]

Он замолчал на мгновение, дабы перевести дыхание — и продолжил, словно рассказывая урок, выученный сердцем, повторяемый снова и снова, чтобы не забыть:

«Сорок один — число достигнутого порога. Это сумма чисел: 11 плюс 2, плюс 10, плюс 4, плюс 8, плюс 6. У этого порога человек или умирает, или возносится вверх... Теперь дело за осознанием, на пути вверх — 7 плюс 5, плюс 9, плюс 3, плюс 11, плюс 1 — или 36 в совокупности[5]. Тридцать шесть плюс сорок один дают семьдесят семь — вот почему 77 есть число освобождения... это второе освящение, освящение Господина в мужчине... и это также второе число 5... то самое 5... звезда Другого Берега...»

Миша сделал ещё три шага вперёд каменной походкой лунатика, и произнёс ужасно громким голосом, держа свою саблю en garde:

«Я обещаю тебе, я приглашаю тебя вознестись через меня от Шести к Одному, или же от 41 до 77...»

Мои читатели! Вы уже к настоящему моменту привыкли к экстравагантности моей истории, посему я могу рассказать вам спокойно и без ненужных извинений о том, как в тот самый миг, когда Миша произнёс слова «семьдесят и семь» (это было сказано не вполне обычным образом), голубое пламя снизошло на острие его сабли и исчезло на нём, подобно змее на земле.

Где-то очень близко ко мне тихий голос прошептал:

«Задай ему три вопроса — и не забывай его ответов. Сделай это быстро, ибо у него для тебя осталось мало времени.»

Я думала, какой бы вопрос ему задать, когда внезапно, словно против своей же воли, я спросила:

«Почему столь важно победить девять

«Именно так,» — прошептал ветер, подувший вдвое сильнее в тот миг.

Миша, всё ещё подобный механической машине, ответил:

«Девять — это символ обращённой шестёрки. Это ложь, говорящая языком истины. Это Мой крест, увековеченный победой Неправого.»

«Задай второй вопрос,» — прошептал всё тот же голос.

В этот раз я чётко ощутила, что он раздавался с севера.

Без малейших размышлений я спросила:

«Кто этот Неправый?»

Миша медленно повернулся ко мне, таким образом, стоя лицом на юг, и сказал:

«Неправый — это тот, кто стыдится жизни среди человечества. Неправый — это тот, кто заменяет живую воду Моря ложью симулякра. Неправый — тот, кому по нраву Мой крест, потому что он мешает Мне завершить Мой цикл.»

«Задай третий вопрос, и поторопись — становится поздно,» — прошептал тихий голос, и на этот раз тоже доносившийся чётко с севера.

И тогда я произнесла:

«Как можем мы преодолеть Твой крест, Твоё число «девять», Твою тюрьму

Я сказала «тюрьму», но это чрезвычайно меня удивило — и я уделила всё своё внимание тому, чтобы понять ответ на этот последний вопрос, который был задан мной вопреки моей воле, но важность которого я оценила сразу же.

Миша ответил:

«Невозможно преодолеть Крест, Девять, Тюрьму иначе, чем посредством Моей работы, Моего цикла, Моей свободы. Тот, кто примет и освободит Меня, будет силён и мудр, ибо я буду внутри него, и он станет Мной.»

Мишу охватила яростная нервная дрожь. Он опустил саблю и оперся на неё, пошатываясь.

Я почувствовала, что мне позволено ему помочь. Я прыгнула на землю и подбежала к нему. Не зная, как удержать его от падения — ведь, очевидно, он был весьма тяжёл для меня — я подтолкнула его к стене, находившейся всего в нескольких шагах от нас. Он сразу же дал задний ход, и, дойдя до стены, прислонился к ней с видимым облегчением.

Его сабля царапала гравий под ногами.

«Миша, — сказала я, — не бойся, всё в порядке.»

Он глубоко вдохнул прохладный ночной воздух, снова поёжился и посмотрел на меня.

«Вот ты где, Ксения, — произнёс он. — Мне только что явилось удивительное видение. Дай мне руку, мой друг — я начинаю многое понимать.»



[1] В франкоязычном оригинале эти шесть строк образовывали три рифмованных куплета

[2] В оригинале это было четверостишие с рифмой ABAB.

[3] Во франкоязычном оригинале это были два четверостишия с рифмой ABAB. Скорее всего, они изначально писались по-французски, а не были переведены с русского. Хоть в России и был поэт Алексей Апухтин, писавший слова к некоторым из произведений Чайковского, это стихотворение не было найдено ни в одном из доступных сборников русских поэтов, великих и не очень (хоть стилизация под того самого Алексея Апухтина и явно имела место — прим. переводчика на русский язык). Видимо, «Апухтин» - это ещё один из многочисленных псевдонимов самой Нагловской. Стиль речи и использованные рифмы очень похожи на то, что Нагловская писала, подписывая своим собственным именем. Несколько изменённая версия этого стихотворения (со словами «завершатся твои муки» вместо «завершатся эти муки») публиковалась в первом выпуске «Стрелы», также подписанная именем «Апухтин».

[4] Это соответствует жирной тёмной линии на рисунке часов AUM в начале книги — прим. перев.

[5] И это тоже соответствует иллюстрации и отображает путь тонкой линии.

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

Случайные статьи

по теме

сексуальная магия

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"