Перевод

Вступление

Жажда аннигиляции

Ник Лэнд

Жажда аннигиляции

Важная литературная и философская фигура, Жорж Батай, оказал значительное влияние на других французских писателей, таких как Фуко, Деррида и Бодрийяр. Жажда аннигиляции - первая книга на английском языке, которая отсылает к его работам. Тем не менее, ни в коем случае книга Ника Лэнда не является попыткой увязать произведения Батая с секулярной доступностью для понимания, или компромиссом с суровостью академического дискурса - скорее, она написана как причастие.

Обсуждаются теоретические вопросы философии, социологии, психодинамики, политики и поэзии, но только как ступени в глубокую воду текстуального жертвоприношения, где слова переходят в ломаный голос смерти. Культурная современность диагностируется вплоть до ее кантианской основы с ее трансцендентальной философией объекта, но сочинения Батая яростно пробиваются через это строго дисциплинированное чтение, чтобы выявить сильные течения, которые приводят нас к хаосу и растворению - насильственный импульс к побегу, жажда аннигиляции.

Ник Лэнд, целью которого является распространение того, что он называет «вирулентным ужасом» в произведениях Батая, сам пишет с яркостью и решимостью, которая обычно ассоциируется с литературными произведениями, нежели с интеллектуальными исследованиями. Эта книга имеет отношение ко всем, кто интересуется философией желания, психопатологией отклонения, политической и правовой теорией, историей религии или поэзии. Это также актуально для всех, кто заинтригован своими сексуальными мучениями или смертью, которую они по ошибке воспринимают как свою собственную.

Ник Лэнд является преподавателем континентальной философии в Warwick University.

Жажда Аннигиляции

Жорж Батай и Вирулентный

Нигилизм (эссе об атеистическом

вероисповедании)

Ник Ланд

Содержание

Коды ссылок

Предисловие

1 «Смерть рациональной философии»

2 Проклятие солнца

3 Трансгрессия

4 Пасха

5 Мертвый Бог

6 Ярость ревнивого времени

7 Fanged noumenon (страсть циклона)

8 Свободные тела (отступление на Миллере)

9 Отмена человеческого рода

10 Лабиринт

11 Неконкретное сообщение

Примечания

Библиография

Указатель имен

Тематический указатель

Коды ссылок

Везде, где ссылка состоит из римской цифры, за которой следует арабская, она указывает номер тома и номер страницы в Полном Собрании Сочинений Батая.

Другие собрания сочинений обозначены начальной буквой или буквами, следуя в том же ключе. Вот они:

А Аквинский

B Больцманн

H Гегель

K Кант

L Лукач

N Ницше

S Сад

Sch Шопенгауэр

Другие коды относятся к конкретным текстам, а не к собраниям сочинений:

CAP Маркс, Капитал Том Один

CG Августин, Город Бога

Ch Глейк, Хаос

DH Уокер, The Decline of Hell

Gr Маркс, Очерк критики политической экономии

Hay Хейман, De Sade

PCD Платон, Диалоги

PES Вебер, Протестантская этика и дух капитализма

POL Аристотель, Политика

R Рембо, Сборник стихов

SD Рагон, The Space of Death

Spu Деррида, Шпоры

TC Миллер, Тропик Рака

TE Чоран, Искушение существованием

Предисловие

Как бы для того, чтобы дать себе определенную «позитивную» уверенность, которая скрывала бы также подозрение в превосходстве, вы часто упрекали меня за то, что вы называете моим «аппетитом к деструкции» [TE 113].

Причины написания книги могут привести обратно к желанию изменить отношения, существующие между человеком и его видом. Эти отношения расцениваются как неприемлемые и воспринимаются как ужасное убожество.

Однако, пока я писал эту книгу, я осознал, что бессилен упорядочить отчет об этом убожестве. Поднявшись до определенного предела, стремление к совершенно ясным человеческим обменам, которые избегают общих конвенций, становится стремлением к уничтожению [II 143].

***

Я всегда бессознательно искал то, что вбило бы меня в землю, но пол такая же стена.

***

То, что лучше всего подходит писателю, - это предисловие к работе, с извинениями, украшающее ее позолотой необходимости. В конце концов, нельзя просить внимания без извинения. То, что писатель дает какое-то рудиментарное оправдание для книги, кажется довольно скромным упованием, но такое требование уничтожает меня, так как этот текст, который был взят в совершенной избыточности, слабо сжимается в ноль. Нет ни какой иной сентенции, кроме ненужности и путаницы; вопль, по крайней мере, искалечен и задушен иронией. Каждое обращение, которое делается к имени «Батай», содрогается между претензией и шуткой. Батай. Я ничего не знаю о нем. Его навязчивые идеи беспокоят меня, его невежество и неведение ошеломили меня, я считаю, что его мысль непонятна, истертость его записей тщетно режет мою косноязычность. В ответ я бормочу, в сопротивлении тревоги, сводя себя с ума словами. Заперт в камере с моим собственным пустым бредом ... но по крайней мере это не так ... (и даже теперь я лгу) ...

По правде говоря, Батай кажется мне гораздо менее интеллектуальным затруднением, чем сексуальным и религиозным, перерезающим летаргический суицид, в который мы все погружены. Признать его писания невозможно, противостоять им бесполезно. Возбужден ненормально, в ужасе, и без утешения. Может быть, тошнота? Такая мелодрама приходит быстро, чтоб развлечь (хотя мы все еще блюем, точно так же, как мы умираем).

Поэтому я пытаюсь убедить себя, что было бы довольно просто написать говорящую книгу о работе Жоржа Батая; книгу, в которой обсуждался бы вклад, который он внес в философскую и литературную культуру Франции двадцатого века, опираясь на его доктрины «общей экономики», «базового материализма» и «атеологии», оценивая превосходство его различных стилей прозы, и его поэзию, рекомендуя, чтобы его работы были инвестированы серьезным чтением, научным исследованием, и, в конечном счете, разумной оценкой - моей расплатой, schlecht (скверной) книгой. Такие книги всегда удручают, но в случае с Жоржем Батаем ситуация еще более острая, затрагивающая нечто сродни чистой порнографии, характеризующей наше современное научное знание Ницше. Преуспеть в написании какой-либо книги о Батае, это уже что-то жалкое, потому что только в искривленных промежуточных пространствах неудачи, которые связаны, заражены, и - на пределе – в них может произойти не-эгоистичная близость, которую он называет «коммуникацией». Восстановление смысла записей Батая является самым верным путем к его радикальному обнищанию. Как патетично искать образование у Батая, это как искать утешения у Ницше. (Батай, конечно, более честен, в своем притворстве.)

Нет никаких сомнений в том, что придавать пикантности Батаю в подготовке к его удобному перевариванию культурной машиной столицы - это часть извращенной проституции, которую он бы полностью оценил. Вкусная непристойность! Писатель, который пытался помочь нам тратить, хранится со всеми остальными в нашем резерве информации о финансовых активах, чтобы быть втянутым в карьерные потоки западных академий. Есть североамериканцы, которые уже научились агукать, «Bataille contra Marx», например, хотя проблема редко бывает так безумно идеологична. Более коварным является «он был библиотекарем, вы знаете», Батай, все больше ворчавший на деконструктивистскую бумажную индустрию бесконечных комментариев по Логоцентризму, Западной Метафизике и другим различным Seinsvergessenheiten, Батай, который много читал, и имел что-то очень умное сказать. Батай может восхваляться или осуждаться с точки зрения его эрудиции, но это едва ли имеет значение, если сравнивать с его святостью как путешественника в болезнь ... но в книгах есть хорошие норы, в которых можно спрятаться, а несколько мест настолько же пахнут маленьким побегом, как и библиотека; полки художественной литературы, истории, географии, каждая книга - предлог для дереализации, терпеливо ожидающая момента, когда она будет спарена с какой-то смутной мечтательностью.

Не то, чтобы эта книга совершала какие-либо особые мольбы для себя, она царапалась иглами в самых нищих сточных канавах Земли, в резкой завязке ползала на коленях и просила академию засаживать еще глубже, насилуя. С тех пор, как стало теоретически очевидно, что наши драгоценные персональные идентичности были всего лишь метками брэнда для торговли крохами рабочей силы на либидоэкономическом наркоманском круговращении, остатки авторской театральности были изношены. Кто заботится о том, что «кто-нибудь» думает, знает или теоретизирует о Батае? Единственное, что может попытаться и задеть - это сильная ударная волна, которая до сих пор доходит до нас вместе с непогасшими углями текста... так долго, то есть, так долго, как что-то еще может «доходить до нас». Там, где Декарту нужен был Бог, чтобы он стал посредником в его отношениях с его товарищами, светский человек довольствуется своим телевидением и всеми другими превращенными в товар каналами псевдокоммуникации, которыми его цивилизация так задушевно наделила его. Конечно, такие вещи предназначены для его собственной защиты; отфильтровывать ужасающую угрозу заражения. Если открытость к несхожести, базовая коммуникация и экспериментальное любопытство являются признаками буйного общества, его единственная истинная мера заключается в склонности быть уничтоженным венерическими заболеваниями и нигилистской религией. На этой основе кажется, что наше общество, несмотря на свои самые напряженные усилия, еще не довело до конца свой длящийся идеализированный склероз в непроницаемые атомы. Песок все еще существует, и только среди зернистости мы соединяемся.

***

Сейчас 03.30 утра. Позвольте нам сказать, «пьян» - убогий шифр для всех тех ужасных вещей, которые каждый делает со своей нервной системой в глубокой ночи, а философия «невозможна» (хотя он все еще думает, даже до ужаса и отвращения). Что это значит, для этого эпизода, в реальной истории духа умереть бесследно? Где он заблудился? «Я думал о смерти, которая, как я представлял, была похожа на такую прогулку без цели (но прогулка, в смерти, принимает этот путь без причины - «навсегда»)» [III, 286].

Необычайная ясность, морозная и хрустящая в черноте, но парализованная; поселился в какой-то впадине Вселенной, которая стискивает, как капкан. Волна тошноты сопровождается особенно вкрадчивой головной болью, как будто сама мысль со всей полнотой сопутствует страданиям. Через открытое окно проникает сырая холодность, близкая к туману. Я смеюсь, восхищаюсь судьбой, превратившей меня в рептилию. Металлическая твердость интеллекта кажется режущим инструментом в руке; отсоединенный фрагмент от станка или скотобойни, ищущий терминальный смысл, в этом всегда было отказано.

Объект философии, насколько рефлексивная медитация на мысль может быть использована для ее характеристики, есть произвольно установленное как ненарушенное рассуждение (случаи психопатологии, психиатрии, аномальной психологии и т. д. нисколько не противоречат этому строгому выбору, поскольку такие изучения искаженной мысли созданы - в принципе - без запутанности). Таким образом, успешно адаптированный, спокойный, умеренный и продуктивный разум монополизирует философскую концепцию мысли так же, как обобщенный роботизм регулируемого труда выжимает все сильные жесты из социального бытия. Моя ненормальная преданность Батаю проистекает из того факта, что никто не сделал больше, чем он, чтобы препятствовать прохождению насильственных пробелов в умиротворенное забвение, и, таким образом, пробудить монстра в подвалах разума. Не то, чтобы подавленное было заперто в подземелье, оно застряло в лабиринте и связано с дневным миром тайной непрерывностью. Клубок путаницы выглядит как дверь, путаница подобна барьеру, и говорит «Я», но внутри не камера, это коридор; проход, вырезанный в мягком камне потери. Внутренний опыт пересекает мрачную пористость, и стоны минотавра многократно отражаются сквозь его артерии, намекая на неопределимую близость. Становится сложно спать.

***

Конечно, я потворствую себе бесчисленными путями. «Я» говорю себе, что личное местоимение на этот раз терпит неудачу в указании на псевдо-нейтральную позицию комментатора. Это скорее затягивание несмолкаемого «Батаевского» je в очередной эпизод унижения. Ибо замечательно, как деградирует дискурс, когда он отмечен навязчивым повторением абстрактного эго, смешивающего высокомерие с бледным смирением. Хроническое хныканье - результат, подобный дегенеративной реверберации подпольного человека Достоевского, - это настойчивость человечества, которая стала невыносимым унижением. «Я» (один), как безвкусная выставка эндогенных мучений, как предательство общения, как гнойная рана, в которой монадическое сращивание плоти теряет себя в беспорядке гноя и струпьев и т. д. и т. д. ... (Разумеется, вы зеваете, но я продолжаю.) Да, я - определенно - грязный нищий (как и Бог), царапающий каракули в протекции вынужденной и растерянной внимательности, ввергнутый в хитрость, которая сглаживает убогость с неуловимым элементом угрозы. Это простое безразличие, которое побеждает всю тенденцию к пристойной безличности? Едва ли. Или скорее; я не могу заставить себя так думать. Я раздражаюсь за рамками этого дискурса в сочинениях Жоржа Батая, как отвратительного подтверждения его трусости и умеренности, одновременно с мрачностью его проституции; хрипящая пародия на смех, шатающаяся от презренной наготы рыдания. Но в то же время едва ли имеет значение, пишу ли я о Батае или о себе. Если и есть граница между нами, то только поскольку он был на мгновение разочарован в своем переходе к правде его текста.

Манера письма Батая демонстрирует заметную привязанность к местоимению первого лица, а исповедальный режим особенно преобладает в его более «литературных» произведениях, хотя он распространяется почти повсеместно. Наиболее очевидным следствием этого устройства является погружение повествовательного эго в текст, слияние голоса и дискурса в области имманентности и безоговорочное включение личности в игру (en jeu). Мало того, что большая часть художественной литературы, опубликованной во время жизни Батая, рассказана от первого лица, включая «Историю глаза», «Мадам Эдварда», «Невозможное», «Аббат С.» и «Небесная Синь», но в каждом случае более одного исповедального голоса - даже после того, как исключены различные эго диалога - является ли это результатом «авторских» предисловий или стратифицированных описательных структур. Например, Аббат С. включает в себя не менее трех отдельных повествовательных голосов первого лица, а временные разрывы в порядке его дискурсов еще более усложняют ситуацию. Существует неуправляемый призыв, тяжелое положение изоляции, голос, устойчивый ко всей делимитации, инфекция, так что чтение Батая не является вкладом в позитивность, но является мольбой.

Не нужно нищим обманывать себя в мантии гордого нейтралитета, дело совершенно противоположное; никто не тонет под тяжестью индивидуальности так, как они. Если нищих так часто приводят к религии, это потому, что никогда не может быть рациональным интересом для кого-либо отвечать на них. Они должны унаследовать традицию безответных криков, зашифрованную в монастырских кельях. Эти нищие, безусловно, были обездолены в отголоске смерти Бога, но без места, ожидающего их в секулярном порядке, они вынуждены жить безграничным обнищанием как невозможной необходимостью. Что касается меня (Батая тоже), то дело в целом более комично.

Не думайте, что я несочувствующий. Эти дебри абстрактной идентичности, несомненно, неприятны, если споткнуться. Тощий маленький признак распутной индивидуальности - постоянное раздражение; напоминание вам в каждом случае о собственном лишении свободы. То что высказывание должно быть ограничено «Я» - это не просто стилистическая нелюбовь, это непристойность, и все же единственные пути уклонения, ведущие от него, лицемерны. Попытка скрыть шрамы, которые разрушают вид текста, сама по себе будет решающим праздником автономии, еще более ослабив текст, еще более убедительно заклеймив его как рабскую материю (из которой эго перешло в невидимость). Писать себя из книги может быть много чем; дилетантизмом того, для кого письменность - от начала аффектации и искусственности, профессионализмом того, для кого книга имеет тенденцию к анонимности, - если не сразу к товару, по крайней мере, к карьерному капиталу - авторитаризму одного потерянного в монологическом безумии, близком к солипсизму, или слишком показном смирении того, кто предпочитает руководить из-за кулис. Это может быть настоящая робость, напыщенность, инерциальная апатия, даже эксперимент, но то, чем она никогда не может быть, до тех пор, пока она дистанционно обсуждается, - это полет.

По-прежнему возникает соблазн отказаться от повествования от первого лица, хотя сила его разъедающего определения снижает риск самодовольного объективизма или псевдо-коллективности. Потакания личности, ложной автономии, ответственности и индивидуальной аффектации достаточно отвратительны, чтобы спровоцировать меру тактической небрежности. Парализует измерение беспорядочной эффективности, из-за отвращения. Но писать о Батае таким образом более чем абсурдно, предполагая, как и он, что безличность - это простое достижение. В конце концов: «Я» должно быть не изгнано, но предоставлено в жертву. Когда перетасованное в тексте о Батае, оно вынуждено ссылаться не на автора, а скорее на ennui (тоску), жестикулирующую в пустоте; симптом отсутствующего трагического сообщества.

***

Уже давно я был поражен стихотворением Батая «Rire» («Смех»):

Смех и смех

На солнце

На крапиве

На камнях

На утках

На дожде

На моче Папы

На мумии

На гробе, полном дерьма [IV 13].

В этом стихотворении представлены три важные темы, связанные с письмом Батая: смех, экскременты и смерть. Такие «темы» только на мгновение приостанавливаются на грани философской разборчивости, а затем высвобождаются в эйфорическое сжигание на пылающем ядре литературы, распадаясь на бессмысленную разнородную массу. Его тексты навязчиво повторяют, что разложившееся тело является экскрементальным и что единственный достаточный ответ на смерть - смех. Труп не только растворяется в ядовитом базовом веществе, сравнимом с экскрементами, он также фактически испражнение, отходы жизни его вида. Ибо труп - это истина биологического человека, его непревзойденная избыточность. Только через переход в неисправимые отходы индивидуум отмечен смываемым следом его избытка. Это потому, что жизнь является чистым излишком, что ребенок «Rire», стоящий рядом со своей тихо плачущей матерью и забитый вонючими руинами своего отца, охвачен судорогами ужаса, которые взорвались в волнах радости, бескомпромиссные, как оргазм. «Rire» - это, в частности, вклад в теорию траура. Смех - это общение с мертвыми, поскольку смерть не является предметом смеха: сама смерть находит голос, когда мы смеемся. Смех - это то, что теряется в дискурсе, кровоизлияние прагматики в возбуждение и грязь.

Батай говорит нам, что Вселенная энергична, а неотъемлемая судьба энергии – полная потеря. Энергия от солнца выбрасывается в одностороннем порядке и без цели. Эта фракция солнечной радиации, которая поражает земные ресурсы всех земных обитателей, провоцируя лихорадочную непристойность, которую мы называем «жизнью».

Жизнь появляется как пауза на пути энергии; как неустойчивая стабилизация и усложнение солнечного распада. Это в основном приемлемо как общее решение проблемы потребления. Такая солнечная или общеэкономическая перспектива демонстрирует производство как иллюзию; гипостазис отступления в потреблении. Производить - это частично управлять высвобождением энергии в ее потерю, и не более того.

Смерть, потери или растрата - единственный конец, единственный окончательный конец. «Польза» на самом деле не может быть ничем иным, как характеристикой функции, не имеющей смысла, кроме растраты, которая полностью ее устраняет. Это «относительная полезность». Порядок западной истории имеет в качестве наиболее подходящего симптома дрейф полезности от этого относительного смысла, к парадоксальной абсолютной ценности. Угодливая рабская мораль колонизирует ценность, подчиняя ее определению «то, что служит». «Благо» становится синонимом пользы; со средствами, посредничеством, инструментами и неявной зависимостью.

Реальной траекторией потери является «имманентность», непрерывность, базовая материя или поток. Если строго региональное сопротивление всему, что задерживает, мешает или на мгновение останавливает движение растворения абстрагировано от солнечного потока, оно интерпретируется как трансцендентность. Такая абстрактная устойчивость к потерям характеризуется автономией, однородностью и идеальностью, и это то, что Батай суммирует как «(абсолютную) пользу».

(Неизбежное) возвращение суженной энергии к имманентности - это религия, суть которой - жертва, порождающая святое. Жертвоприношение - это движение насильственного освобождения от рабства, краха трансцендентности. Ингибирование жертвенного рецидива изолированного существа - это широкий утилитаризм, свойственный человечеству, коррелирующий с профанным отмежеванием от свирепой природы, которое находит свою формулу в богословии. В своем профанном аспекте религия сражается согласно концепции Бога; конечного гаранта настойчивого бытия, подчиненного (разрушительному) голосу разума и, следовательно, конечного принципа полезности.

Скрываясь в тени своих богов, человечество представляет собой проект окончательной отмены растраты и, следовательно, является невозможным. Очеловеченный проект имеет форму неустойчивого закона. Несмотря на укрепления запрета, невозможное разъедает человечество в эротизме, извержении несократимого избытка, которое является базовым единством сексуальности и смерти. Эротизм гложет нас как неизбежное торжество зла (совершенная потеря).

Это страстное подчинение судьбе (= смерти), которое руководит собственными толкованиями Батая, в «Литературе и зле», например, великой работе атеологической поэтики. «Литература и зло» - это серия ответов на письма, которые демонстрируют сопричастность между литературным искусством и трансгрессией. Настойчивое предложение Батая состоит в том, что неутилитарный писатель не заинтересован в служении человечеству или содействии накоплению благ, какими бы утонченными, нежными или духовными они ни были. Вместо этого такие авторы - Эмили Бронте, Бодлер, Мишель, Блейк, Сад, Пруст, Кафка и Жене - это примеры Батая в тексте - связаны с коммуникацией, которая означает нарушение индивидуальности, автономии и изоляции, страдание от ран, через которые живые существа открываются в сообщество бессмысленных отходов. Литература - это трансгрессия против трансцендентности, темное и нечестивое раздирание жертвенной раны, позволяющее общение более основательное, чем псевдосвязь инструментального дискурса. Сердце литературы - это смерть Бога, жестокое отсутствие блага и, следовательно, всего, что защищает, укрепляет или гарантирует интересы отдельной личности. Смерть Бога - это предельная трансгрессия, освобождение человечества от самого себя, обратно в слепую инфернальную экстравагантность солнца.

***

Это всего лишь утешение для робкого воображения, что философия умерла. Дело в том, что все обстоит с точностью до наоборот. Философия будет последней из человеческих вещей; возможно, эффективным импульсом конца. То, что человечество обречено на уничтожение, является одной из самых основных мыслей и не более чем самой элементарной квалификацией для философии, поскольку думать от имени своего вида - это жалкая узость мышления.

Человек - это маленькая вещь, которая научилась бормотать слово «бесконечность». При этом он делает все маленьким, уменьшая даже самого себя. Нужно только окунуться в историю монотеизма, чтобы отметить убожество человеческих «бесконечностей» по сравнению с самыми случайными из естественных необъятностей. Это первая необходимость для вещи – иссохнуть, чтобы поделиться чем-то с нами, стать «гуманной».

Насколько природа может быть ранена или оскорблена нами, настолько это просто поверхностная, внешняя, чувствительная кожа. Глубокая природа - это нечто другое; безразличная и неприкосновенная. (Это глубже, следовательно, чем Бог.) Эта глубокая природа не терпит ничего, не возмущается ничем, не совершает ничего. Только на мелководье можно найти защиту.

В философии есть один простой критерий вкуса: избегать вульгарности антропоморфизма. Только посредством провала здесь приходит объединение с клетками. Специфические особенности последуют прямо:

1. Тщательная дегуманизация природы, связанная с абсолютным имперсонализмом в объяснении природных сил и энергично атеистической космологией. Никакого остатка молитвы. Инстинктивная брезгливость по отношению ко всем следам человеческой личности и трактовка их как экскременты материи; как ее самую неблагородную часть, ее помойку ...

2. Безжалостный фатализм. Нет места для принятия решений, обязанностей, действий, намерений. Любое обращение к понятиям человеческой свободы дискредитирует философа, выходящего за рамки амелиорации.

3. Отсюда отсутствие всякого морализирования, даже самого ясного, самого аристотелевского. Пристрастие к исправлению, не говоря уже о нетерпимости, прибивает на мелководье.

4. Презрение к общим оценкам; нужно даже позаботиться о том, чтобы случайно не попасть в правые. Даже быть врагом слишком утешительно; человек должен быть чужой, зверь. Ничто не более абсурдно, чем философ, стремящийся нравиться.

Либидальный материализм - это название определенной философии, хотя это, возможно, гораздо менее философия, чем преступление. Исторически он пессимистический, в глубоком смысле, что пересекает труды Ницше, Фрейда и Батая, а также произведения Шопенгауэра. Тематически он «психоаналитический» (хотя он больше не верит в психику или в анализ), термодинамоэнергетический (но уже не физикалистический или логикоматематический) и, возможно, немного патологический. Методологически это генеалогический, диагностический и энтузиазический для акцентуации интенсивности, которая пронесет его через мятеж в анэгоистический бред. Стилистически это агрессивно, только немного субгиперболично и, прежде всего, абсолютно безответственно...

Такое мышление в меньшей степени связано с предложениями, чем с проколами; взламывающее плотины, которые защищают цивилизацию от затопления имперсональной энергии. Его можно охарактеризовать как письмо против резервирования, но любое описание неизбежно одомашнивает. Оно никогда не найдет своего отца или его мать; у него нет конечного предка любого рода. Ибо это началось не с Ницше, ни с патологоанатомического фурора, найденного в Шопенгауэре, или с бессознательным текстом кантианцев, но все дальше назад... Это была угроза, спровоцировавшая даже самую древнюю философию - уже Анаксимандр как Ницше предполагает - предвидел полицию. Другое описание может работать следующим образом: либидинальный материализм - это текстуальное возвращение того, что является самым нетерпимым для человечества.

Никто никогда не мог быть «либидинальным материалистом». Это «доктрина», которая может быть перенесена только как мерзость, изнурение нервов, смятение вычлененного рассудка и отвратительный гнев мысли. Это гиперлепсия центральной нервной системы, разрушающая адаптивные режимы организма и потребляющая его резервы в ритмических судорогах, которые не только бесполезны, но и разрушительны. Шопенгауэр уже знал, что мысль имеет катастрофические последствия, Ницше продемонстрировал это. Старомодный философ - это либо монстр выносливости, либо шарлатан. Как долго займет быть потраченным пожаром? Искусственным солнцем над землей? Только когда пламя в мозге Ницше слилось с тем, что было в небе над площадью в Турине, либидинальный материализм коснулся его реализации.

Как и все «-измы», либидинальный материализм в лучшем случае - пародия, в худшем - сужение. Важен тот насильственный импульс к побегу, который дает этой книге ее название. Жажда аннигиляции. Это имя выросло на мне как язвы в кишках. Это желание или его отрицание отмечено здесь? Преодоление воли, нигилизм, Todestrieb (инстинкт смерти)? Мне кажется, что это, прежде всего, компульсия к абстрактному. Исторически и антропологически считается, что это отрицание, вырванное из его логической функции, чтобы стать беспредметным назначением привязанности, лишенным ее формальности в результате жестокой блокады, окуппации и связанное с двигателем ликвидации. Так что инструмент логического препарирования, наконец, признан в его ужасной материальности; отрицательность как возбуждение. Скорее «воля отрицания, чем отрицание воли» [N II 839]; это неуловимое различие, вкручивается, как ржавый гвоздь, в чувствительную плоть. Это первобытная тяга, которая стремится уничтожить реальность объекта философского исследования или стремление к совершенствованию через философию? Что это, что использует здесь тонкое различие?

Тонкое различие раздражено нервным состоянием, тем не менее, все ведомо безмерной непристойностью: смерть нас страшит. Даже до того, как я перешел на смерть, меня мучила моя жажда этого. Я согласен с тем, что мое дело в некотором отношении является аберрантным, но то, что пронзило меня до ноля, является аберрацией, неразрывно связанной с истиной. Будучи скупым в своей любви к смерти - этого не понять.

Это не значит отрицать, что мягкость, с которой Ад обходился со мной, была источником значительного затруднения. Никто, менее достойный святости, никогда не дергался на Земле. Я прокрался в Ад, как блохастая шавка, в сопровождении странника совершенно небесного вида. Согласно религии сикхов, люди являются масками ангелов и демонов, а мои собственные адские черты имеют мало двусмысленности (везде я сгущаю тени). Когда я смотрю в глаза фотографическому изображению Батая, я связываюсь с его неотъемлемостью сообщества печи. Я улыбаюсь.

***

Мои крылья оборваны

Они никогда не были облизаны солнцем

Черные и подвешенные на крючьях к железным стойкам

Как ядовитый цветок смерти

Они открываются только на ночь

*

В коробке кажется, что выбор за вами - либо уволить, либо принять мои слова, когда я настаиваю: я был вне коробки. Как и для Платона, знание - это воспоминание для меня, но в отличие от него я пережил философию и стремление так, как я пережил саму жизнь. У Смерти нет представителей, но я, по крайней мере, вернулся из мертвых (характеристика, которую я неохотно разделяю с Назарянином). Поскольку я плавал в смерти, мир отказался от всех усилий соблазнить меня серьезностью. Я отдыхаю в жизни, как бродяга отдыхает у живой изгороди, бормоча эти слова ...

Перевод Анна Григорьева

 

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

Случайные статьи

по теме

путь левой руки

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"