Перевод

Книга 1: Земля задрожит: История ранних . Часть 5. Мир

Исторические хроники иллюминатов

Роберт Антон Уилсон

Трилогия "Исторические хроники иллюминатус".

Книга первая:

Земля задрожит: история ранних иллюминатов"

Часть V . Мир

Свобода – это великий и полный конец власти. Защитим же наши свободы и права, и тогда конец власти не заставит себя ждать. Когда это не делается должным образом, власть становится бедствием.

Речь Патрика Генри перед принятием конституции Соединенных Штатов, 25 июня 1788 года.

Вдруг я почувствовал, как ослепительный свет озарил мое сознание… [Я понял], что человек добр по природе своей, и только благодаря нашим институтам люди стали злыми!

Жан Жак Руссо, письмо к Мальзербу, 12 января 1762 года.

Ранним утром весь Неаполь узнал о том, что на дереве на площади Медалья Д'Оро висит страшно изуродованный труп высокого белокурого человека. На его груди было послание, гласившее:

ТАК СГИНУТ ВСЕ РОССИ

В полиции выказали лишь недоумение по поводу такого злодеяния; Сигизмунд предположил, что дядя Пьетро и его друг Дрейк дернули за нужные ниточки и дали кое-кому на лапу ради гарантии, что формально полиция так и останется неосведомленной насчет тех, кто это сделал.

Итак, сказал он себе, худшее уже позади. Другие росси никуда не делись и все так же плетут свои заговоры и строят планы (в том числе его брат), но вещи уже никогда не будут такими же, как когда Бальзамо Пеппино был жив. Независимо от степени охватывающей их злобы, несмотря на все их жестокие намерения, другие росси были всего лишь человеческими существами и не обладали раздвоенными копытами. Среди них не может быть еще одного такого же, как Пеппино.

И может быть, думал Сигизмунд, Бог не был оскорблен моей неистовой молитвой прошлой ночью. Может, Он пошлет мне знак, что Он действительно есть и я говорил не только с атомами и пустотой.

Поэтому, когда он возвращался с занятий в тот день, выбрав короткий путь через аллею мимо площади Пьяцца Беллини, он был не столько испуган, сколько возмущен, почти разъярен тем, что он увидел. Вот мой ответ, подумал он, вот знак. Бог хочет, чтобы я знал, - чихал он на всех нас здесь, в этом аду.

Потому что перед ним выступила из дверного проема фигура с извлеченным кинжалом; его ждали. (Это определенно окончательный кошмар, подумал он: и заключается он в том, что это не закончится, кошмары будут продолжаться снова, и снова, и снова...) Не было никаких сомнений в том, чье это лицо, эти темные сицилийские глаза с фиолетовыми вкраплениями.

Сигизмунд почти забыл о своей тошноте, последовавшей за воспоминаниями о резне вчерашней ночи, и о том, как его рвало в ночной горшок до полного опустошения. Прямо сейчас ему захотелось еще больше крови; он был доведен до предела. У него был его меч, у него была подготовка, и в этот самый момент у него была хорошая доля ярости его отца. Я порежу этого ублюдка на миллион кусочков, подумал он, и скормлю его нос своей собаке, когда вернусь домой.

Но потом — машинально, благодаря методам обучения Тенноне — он оглянулся назад, почти не осознавая, что проверяет возможность к отступлению, если оно понадобится. “Всегда планируйте”, - говорил Тенноне, “и ни на что не рассчитывайте.”

Еще двое мужчин вышли из другого дверного проема за его спиной. Как и его сводный брат они были без капюшонов, но их одежды были сплошь черными. Они хотели установить с ним контакт, обнаружив себя именно как росси. И, конечно, их кинжалы тоже были извлечены.

Сигизмунд обнажил свой меч, не в состоянии почувствовать даже укола страха, потому что его переполняла слепая ярость — на Бога, на закон природы, и вообще на все то, из-за чего с ним происходили такие вещи. Трое против одного, и двое из них стояли позади. Он почти наверняка умрет; но это не имело значения. Он собирался рубить, кромсать, крошить и резать, пока хотя бы одна рука будет способна орудовать мечом — не против только этих трех, но и против Бога, законов природы, всего, что издевается над ним, находясь за кулисами, против самих звезд, коли они были силами, которые избрали его для этой проклятой судьбы.

Брат Сигизмунда приблизился. Он улыбался. Я все-таки убью его, подумал Сигизмунд; я достаточно хорош для этого, и те двое позади не станут помехой.

Молодой Бальзамо атаковал.

Сигизмунд бросился со своим мечом, делая безукоризненный выпад, так что Тенноне мог бы гордиться им, и – он не мог поверить в это – он совсем промахнулся. И, резко развернувшись и силясь понять произошедшее, он увидел, что его брат пробежал мимо, а не на него, другие двое тоже бежали: три черные фигуры, казавшиеся почти что воронами, скрылись за углом.

Задыхающийся Сигизмунд огляделся, не доверяя произошедшему. Полицейских на горизонте видно не было. Здесь за пределами домов вообще никого не было. Если что-то и передвигалось, то столь же незаметно, как пальцы карманника.

Росси никто не спугнул. Они просто не собирались причинять ему вред.

Ему хотелось завопить от ярости. Ему хотелось запустить свой меч в первую же кошку, которая появится на улице. Ему хотелось броситься в ближайшую церковь и начать поносить Бога прямо у алтаря. В итоге он просто вложил меч в ножны, сделал три расслабляющих вдоха, как учил Авраам, и - когда это не сразу сработало – повернулся и пнул камень.

Именно этого он и опасался после того случая в Сан-Франческо ди Паола на Пасху, когда ему оставили жизнь в первый раз. Самая старая, и самая коварная сицилийская уловка. Мы можем убить тебя, но не станем. Теперь это было вопросом времени. Они могут вернуться завтра или на следующей неделе, либо же они могут ожидать в течение года. Они даже могут снова окружить его и снова отпустить. Кошки-мышки.

Иногда, если они применяли такой метод достаточно долго, некоторые люди сами шли искать их, чтобы умолять о пощаде или предложить сделку, на которую они рассчитывали. “Возьми мою дочь”, говорили некоторые после нескольких подобных посещений. Или: “можешь взять 50 процентов моего дела”. Или, “чье горло ты хочешь, чтобы я перерезал?”

И, конечно, когда достигаешь этой точки и идешь к ним, чтобы просить и умолять, иногда оказывается (все это знали), что они ничего не хотят, кроме как убить тебя. Им просто нравится знать, что ты трус и дурак, и плетешься к ним почти на коленях, в то время как они ждут, словно пауки, чтобы сожрать тебя.

Лучше бы они напали, подумал он. Пусть они и превосходили меня числом. Но если бы я мог сражаться и (чудом) победить, или даже если бы я мог сражаться и умереть, по крайней мере все было бы кончено. Но теперь это будет продолжаться так долго, как они пожелают. И не будет никакой разницы, если инквизиция или тайная полиция как-то выловит эту группу. Сицилийская вендетта никогда не заканчивается. Если их всех повесят на площади или сожгут на костре, люди, которые заменят их, уже подобраны. И мое имя есть в их списках.

Есть одна история о жестоком лэндлорде, чудовищном даже для Сицилии – ее слышал каждый. Однажды четверо человек из М.А.Ф.И.А. потащили его к обрыву. Они держали его за ноги над пропастью. Говорилось, что они держали его вниз головой, словно Повешенного в таро, и не проронили ни слова, не отвечали на его мольбы и его крики. Это продолжалось в течение десяти минут, — которые, должно быть, казались часом лендлорду, ожидавшему смерти, — затем они резко втащили его и снова поставили на землю, живого.

Наконец, один из М.А.Ф.И.А., как говорилось, сказал лишь одну фразу, после чего все они исчезли. Лэндлорд потом в течении двух часов не мог прямо встать на ноги и пойти домой.

Мужчина из М.А.Ф.И.А. сказал: “В следующий раз мы отпустим”.

Спустя месяц лэндлорд совершил самоубийство, - пошел к себе в амбар, взял ружье, положил его в рот и выстрелил. Он не смог бы выдержать еще одного дня в ожидании “следующего раза”.

Сигизмунд снова сделал успокаивающее дыхательное упражнение и призвал четырех архангелов. Есть такие люди, как Авраам, напомнил он себе. Мир состоит не только из монстров, сражающихся с монстрами.

Когда он вернулся домой, то сразу же пошел в свою комнату. Игра на clavicembalo, —сейчас любая мелодия подойдет, — несомненно поможет успокоиться.

И тут, с видом как будто он обнаружил пятиногую лошадь, он увидел это. Красиво, подумал он. Я должен восхищаться этой художественной сдержанностью. Столь неброско и элегантно, и столь же трудно не придавать этому значения, как кобре в простынях.

То была только книга, но очень старая. Такой не было в его личной библиотеке. Как-то он понял, что это не подарок от друга, и что он должен опасаться ее.

Сигизмунд подошел к столу и поднял ее, размышляя, не может ли она взорваться как бомба. Они хорошо делают свою работу, подумал он, раз внушили мне видеть угрозу во всем.

Ключ Соломона, значилось на ней. И вблизи он увидел, что книга была даже старше, чем ему показалось при взгляде с другого конца комнаты. Я не удивлюсь, если они сообщили инквизиции, подумал он. Прямо сейчас у входной двери могут стоять доминиканцы, чтобы провести расследование по донесению на то, что у меня есть копия самого дурного по своей репутации в Европе гримуара черной магии.

Он взял книгу двумя пальцами и вынес на веранду. Здесь стояла комнатная пальма. Ее поместили на кирпичи, чтобы избыток влаги мог вытекать со дна после полива. Не самый умный тайник в мире, но это придется сделать на время. Он вставил книгу между кирпичами, под горшок.

Он сел на кресло-качалку и задумался. Она не залетела в окно, сказал он себе. Мне, может быть, больше других близок к чистой воды идиотизму после дон Кихота, но я не настолько прост, чтобы поверить в это. Кто-то положил ее туда. Они не просто зашли в дом и отнесли ее в мою комнату и снова вышли, оставаясь незамеченными. Они являются людьми и вполне осязаемыми.

Он отправился наверх на поиски горничной Карлотты, и нашел ее вытирающей пыль в папином кабинете.

“Карлотта, кто-то доставлял посылку для меня?”

“Да, хозяин”. Она выглядела испуганной.

Я должен контролировать выражение своего лица. Не напугай слугу. Дыши медленно.

“Ты взяла ее?”

“Да, хозяин”.

Истинная крестьянка. Она никогда не скажет больше, чем будет напрямую спрошено.

“Это была книга?”

“Да, хозяин”.

Слава Богу, что она не умеет читать. Она не знала, что держала в руках нечто такое, за владение чем людей, бывало, сжигали.

“Человек, который доставил ее”, - сказал Сигизмунд непринужденно. “Он был сицилийцем?”

“Нет, хозяин”.

“Как он выглядел тогда?”

“Высокий мужчина. Очень темные волосы. Большой орлиный нос”.

Франкенштейн. Вернее, я имею в виду человека, который называет себя Франкенштейном. Но он не реальный Франкенштейн. Так же, как мой отец не является на самом деле моим отцом, и карбонарии не обязательно являются настоящими карбонариями, и чудеса святого Януария, может быть, подделка, и ни в чем нигде нет определенности и уверенности.

Сигизмунд вернулся в свою комнату, а затем на веранду. Мама срезала цветы в саду, тихо напевая сама себе. Снаружи больше никого не было. На всякий случай он огляделся через оба плеча. В эти дни невозможно быть слишком осторожным. Он вытянул книгу из кирпичей и сунул внутрь плаща. Словно вор в собственном доме, подумал он.

Он снова вдохнул, ведя обратный отсчет. Сегодня был прекрасный Неаполитанский день. Солнце было низко над горизонтом, и залив зеленел так же быстро, как и обручальное кольцо крестьянской девушки. Растения в саду были пышными и толстыми, словно епископы или любые другие существа, которых кормят и без необходимости охотиться или работать.

Дядя Пьетро, при всем своем цинизме относительно местных нравов, соглашался, что нет в Европе города более красивого, чем Неаполь. А может и во всем мире нет города со столькими великолепными видами, подумал Сигизмунд. Интересно, стоит ли мне нанять дегустатора.

Он проскользнул обратно в свою комнату и начал изучать Ключ Соломона. Много геометрических фигур, россыпь слов на иврите, основной текст на латыни. Затем он заметил экслибрис на титуле:

EX LIBRIS

JOHANN DIPPEL VON FRANKENSTEIN

SCHLOSS FRANKENSTEIN

FRANKENSTEIN-AM-RHEIN

Настоящий Франкенштейн, он напомнил себе, умер в 1734. А все это было тщательно продуманной мистификацией. Само собой. Он вылез из могилы и пришел в Неаполь, чтобы преследовать меня, потому что там что-то звезды говорят. Кроме того, астрология - это ересь. Как и учение о веротерпимости или идея, будто огненные камни падают с неба.

Нет: даже алхимики не вылезают из могил.

Если только не был использован цыганский трюк, как с трехкарточной игрой Моне, и они не похоронили не того человека.

В следующий раз я буду искать под кроватью крокодилов.

Сигизмунд порылся в шкафу и нашел старую рубашку. Он обернул ею книгу, делая сверток, скрывающий квадратные края.

Он быстро спустился по наружной лестнице в сад.

“Прекрасный день”, - сказала мама.

“Да, слава Богу”, - ответил он.

Он бросил сверток в мусоросжигатель. Лоренцо, садовник-разнорабочий, сожжет его этой ночью.

Доминиканцы не пришли к ним в дом в тот вечер. Раз я не арестован инквизицией, подумал Сигизмунд, - значит это не запланированная игра росси.

На следующее утро он проснулся из-за солнца, светящего в лицо, и жаворонков, поющих в саду.

Он ощупал свой подбородок. Борода становилась с каждым днем все пышнее. Я становлюсь мужчиной, думал он. У меня есть мозги и яйца, чтобы разобраться с тем, что надвигается на меня. Мне почти шестнадцать. В течение месяцев меня не посещали галлюцинации, за исключением той ночи, когда они пытали Пеппино.

Затем он посмотрел на свой письменный стол

Ключ Соломона вернулся.

И почему-то ему вспомнились предсмертные слова его сумасшедшего отца:

Либерта! Я вернусь, как миллионы!

Сигизмунд размышлял о замке Франкенштейн. Замок Франкенштейн. Он получил это имя, потому что штейн в Германии означает как “гора”, так и “рок”, и франки в IX веке удерживали эту гору словно крепость. Примерно в то же время мы, Малатеста, возникли из правителей Западной Империи Карла Великого. Всегда стройте свой замок на высокой горе: это было первым правилом выживания в те времена.

И сто лет назад, почти вчера при такой перспективе, Диппель фон Франкенштейн жил в этом замке, проводя запрещенные эксперименты. И он все еще бродит вокруг, или кто-то направляется к большим неприятностям, чтобы заставить меня думать, будто он все еще бродит вокруг.

Сигизмунд посмотрел на книгу магии, которая, видимо, вернулась из пустоты. Если Эпикур был прав, то книга сделана из атомов. Когда книга сгорела, атомы не уничтожились, а просто были реструктуризированы. Сигизмунд попытался представить акт воли, способный вернуть атомам их первоначальную структуру и форму книги. Это была дикая мысль, как и жуткий отрывок из Шекспира об атомах короля, съеденных червем, которого съела рыба, которую, в свою очередь, съел крестьянин, тем самым доказывая, что король может выйти через кишечник слуги. Так книга могла вернуться из пустоты, Антонио и я путешествовали назад во времени, вчера к двери подходил мертвец, а у Папы есть перья.

Если не веришь в ад или инквизицию, то ты не католик больше. Вера была разрушена, и нужно было каждый раз по крупице разбираться с устройством вселенной.

Возможно, воля одного человека заставила книгу воссоздать себя из пустоты после того, как она превратилась в пепел.

А может быть у них просто было два экземпляра книги.

Он громко рассмеялся. Сущность человеческой души, которая выше животной и растительной, была причиной. Площади и уровни и все другие символы «клуба» дяди Пьетро были инструментами рационального ума.

Сигизмунд быстро оделся, суматошно умылся, и пошел в сад. Он нашел Лоренцо, собиравшего навоз в хибаре, где содержался семейный мул.

“Доброе утро, Лоренцо”.

“Доброе утро, хозяин”. Лоренцо снял шляпу и улыбнулся, затем посмотрел на землю.

“Ты нашел вчера книгу среди мусора?”

“Да, хозяин”. Лоренцо улыбнулся еще шире. “Я знал, что это должно быть ошибка, поэтому я вернул ее вам в комнату”.

Победа над площадями и уровнями. Вселенная все-таки рациональна.

“Это очень любезно с твоей стороны, Лоренцо,” сказал Сигизмунд. “Тысяча благодарностей”.

“Пожалуйста, хозяин”.

Сигизмунд вернулся в свою комнату, недоумевая, почему это слово “хозяин” начинает действовать ему на нервы. Всю жизнь слуги называли его “хозяином”. Так было всегда, "Да, сеньор” или "нет, синьор” или “Спасибо, синьор”. Это всегда было частью его мира, как и Везувий, тлеющий там, рядом с городом, словно раненый дракон, который в любой момент может снова изрыгнуть огонь. Но сейчас было все по-другому: что бы Лоренцо подумал, что вообще кто-нибудь из слуг подумал, если бы они узнали, что он сам был наполовину крестьянином, и вдобавок к тому - наполовину сицилийцем? Сказали бы они тогда “синьор” точно таким же голосом? И даже если бы они так сделали, то что бы они сказали друг другу за его спиной?

В одиночестве в своей спальне Сигизмунд поддался искушению. Он открыл Ключ Соломона и начал просматривать его.

Геометрические схемы, замеченные им вчера вечером, соответствовали магическим кругам. Сперва нужно нарисовать круг на полу, затем наложить внутри одну из этих схем (пятиугольник, восьмиугольник или любую другую), а затем использовать соответствующие благовония или духи, после чего прочесть формулу, и тогда явится ангел или демон.

Сигизмунд прочел заклинание, вызывающее Сета, Вельзевула и семьдесят пять меньших демонов с целью натравить их на врага. Я не верю в ад больше, напомнил он себе. Интересно, неужели я так далеко зашел в скептицизм, что осмелился бы попробовать, уверенный, что это все бред и семьдесят семь демонов не появятся. Ответ был ясен: он в достаточной степени оставался католиком, так что не желал экспериментировать с призывами бесов. А кроме того, думал он, кто знает, что в тех благовониях и духах? Можно, конечно, вызывать демонов с помощью белладонны — они достаточно реальны во время своих преследований в течение нескольких недель или месяцев.

Он вспомнил, что Авраам сказал во время одного из их разговоров: “Магия - это просто искусство изменения фокусировки сознания на воле”. С наркотиками и повторяющимися песнопениями оба, Антонио и Сигизмунд, испытали такие сдвиги в фокусе. Это может быть сделано даже одиночным ритуалом; калека вышел из собора, исцеленный, лишь несколько месяцев назад, после торжественной мессы.

Доктор Вико сказал, что каждая страна – это группа людей, живущих в общем мифе. Дядя Пьетро говорил, что каждый “клуб” имеет собственный миф. Если каждый миф - это метафора, как тот же Вико утверждал, тогда Ключ был просто системой для экспериментов с альтернативными метафорами… Сигизмунд остановился на этой мысли. Я в конечном итоге совершу ересь похуже, чем алумбрадос, если не буду осторожен, думал он.

Наугад перелистывая страницы, он нашел подробные инструкции о том, как создать гомункула. Этот отрывок был интенсивно подчеркнут, и Сигизмунд представил Диппеля фон Франкенштейна, как он около девяноста лет назад с большим волнением читал эту книгу. (Но это был не тот человек, который приходил вчера к двери. Он не мог им быть.)

Сперва нужно приобрести теплый конский навоз, говорилось в Ключе, и поместить его в герметично закрытую емкость. На полную луну нужно добавить туда собственную сперму. (Это грех Онана, подумал Сигизмунд. В самом деле черная магия.) Каждые семь дней, семь раз за семь дней нужно добавлять свежую сперму. На пятидесятый день, на рассвете, над емкостью появится прозрачный дух. Его нужно кормить свежей кровью в течение двадцати одного дня. Тогда он станет твердым и вырастет в человека.

Сигизмунд захлопнул книгу. Достаточно. Теперь я знаю, как Франкенштейн создал существо, о котором говорится в тех ужасных историях, происходящих в Баварии. Нехорошо знать такие вещи. Эта книга, безусловно, происходит от одного из наиболее сомнительных “клубов”.

И кто-то (не сам Франкенштейн; это было невозможно) хотел, чтобы он получил такие знания.

Из-за чертовых звезд и их проклятых сообщениях о нем.

Сигизмунд был очень внимателен по дороге в колледж в тот день.

Он не видел Росси.

И по возвращению домой вечером было точно так же. Но, конечно, он знал, что второе посещение будет очень хорошо рассчитано, - когда он меньше всего будет этого ждать. Он предположил, что они думают, будто он будет ждать длительной задержки перед вторым визитом, так что он угадал бы, что они вернутся очень скоро, чтобы шокировать его. Но они, скорее всего, догадывались, что он будет так думать, и, следовательно, они ждали. Это была пыточная игра со всеми изысканными тонкостями шахматной стратегии.

Тот доминиканец на семинаре был прав в одном, думал Сигизмунд. Этот мир - чудовищное место, и единственный способ поймать даже проблеск Бога, это изолироваться, как это делают закрытые ордены. Но со мной это не сработает. Однажды я буду в своей келье, находясь в созерцании и пытаясь найти единение с божественным, а в окно прилетит нож и со свистом пронесется мимо моего горла, чтобы шлепнуться в стену. Это будет напоминанием: они никогда не забывают. Сицилийская вендетта никогда не заканчивается.

У них есть свое безумное чувство равновесия, подумал он. Я терзаем более изысканным способом, чем Пеппино во время пыток. Она имеет свою собственную деликатность, эта сицилийская месть.

Мера за меру, так ведется их учетная книга.

Но в тот вечер что-то еще затевалось в семье Челине. Мама была занята на кухне, контролировала готовку, а это означало, что предстоит особенный ужин. И у папы был такой вид, что Сигизмунд с легкостью прочитал по нему: наготове сюрприз для кого-то.

Потом приехали дядя Пьетро и тетя Виолетта. На первый взгляд Сигизмунду показалось, что они были в курсе секрета.

Когда слуги принесли закуски, Мысль Сигизмунда о том, что случай был особенный, подтвердились: там были кусочки осьминога, ветчина и черные греческие оливки наряду с обычными перцами и сыром.

Тетя Виолетта, как правило, доминировала в беседах, а потому все присутствовавшие говорили почти исключительно о романах. Либо тетя Виолетта никогда не слышал девиза Малатеста про время говорить и время молчать, либо она просто не придавала ему значения. Она всегда заявляла, что в романах нет ничего плохого, что бы ни говорили доминиканцы, и она читала их даже больше, чем мама. Она читала на английском и французском, а также итальянском и отказывалась верить, что они уступают классике. Она часто говорит, что некоторые романы тоже станут классикой когда-нибудь, что (для большинства образованных людей) звучало так, как если бы кто-то сказал, что обезьяна может стать однажды человеком.

Сегодня Виолетта была особенно увлечена Замком Отранто, написанном неким англичанином по имени Уолпол.

“Он положительно страшный до чертиков, - сказала она, - но я все время получаю удовольствие. Я спрашивала себя, почему мне нравится быть напуганной. Я решила, так происходит потому, что я знаю – это не взаправду”.

“Аристотель выдвигает разные теории о том, почему нам нравится быть напуганными,” вставил свое слово дядя Пьетро.

“Ты имеешь в виду идею катарсиса?” спросила тетя Виолетта. “Ну, это правда, но только тогда, когда мы знаем, что это не реально, как я только что и сказала. Никто не любит настоящий катарсис”.

Мне не нравится мой, подумал Сигизмунд.

Тетя Виолетта заказала Замок Отранто из Лондона. “Только Бог знает, когда он появится на итальянском языке”, - сказала она. “Наверное, лет через сто. Если время доминиканцев пройдет”.

“Будь осторожней”, - сказал папа.

“Их не волнует, что говорят женщины,” ответила тетя Виолетта. “Большую часть времени они даже не помнят, что мы существуем.”

После закусок, пасты и салата принесли мясное блюдо (говядина по французскому рецепту), и в этот момент папа сделал свое заявление.

“Мы решили,” - заявил он, - “что в этом году я поеду в Лондон и Париж, чтобы продать наши вина, а не вина Пьетро. И ты, Сигизмунд, будешь сопровождать меня”.

“Но” - начал возражение Сигизмунд. Это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. Побег из Неаполя, от росси и ведьм, заговоров и черной магии и, возможно, от смерти, а еще, возможно, от франкенштейнова существа. . .

“Я знаю,” сказал папа добродушно. “Колледж. Мы уже обсуждали это с ректором. Он согласен: такая поездка будет более образовательной, чем твое пребывание в школе на данный момент. Ты до смешного далеко впереди своих одноклассников по большинству предметов”.

Сигизмунд почувствовал, как его уши краснеют. “Спасибо, папа”, - сказал он смущенно. Я перечитаю каждую пьесу Шекспира, думал он; так что мой английский будет совершенным, когда мы выйдем из лодки.

После ужина Сигизмунд попросил дядю Пьетро зайти к нему в комнату, под предлогом взглянуть на то, что он написал по теории гармонии. Все приняли это за чистую монету; если Пьетро что-то заподозрил, то на его лице это никак не отразилось.

Когда они остались одни в комнате Сигизмунда, Пьетро сразу показал, что он догадался о реальной цели. “Это только гармония, - спросил он, - или что-то не столь эстетичное?”

Сигизмунд вытащил Ключ Соломона из-под горшечной пальмы на веранде. Он рассказал всю историю последних двух дней - шепотом, конечно.

“Что ж,” сказал Пьетро, “поздравляю тебя по нескольким пунктам. Особенно поздравляю с обнаружением того, как книга вернулась, и с проверкой своих рассуждений путем доказательств, когда ты пошел и задал вопрос Лоренцо.”

“Думаешь, росси убьют меня?”

“Нет, - сразу сказал Пьетро. “Они могут напугать тебя тысячью жестокими способами, придумать больше блефов, чем миллион игроков в карты, но они никогда не навредят тебе. По крайней мере, не убьют. Они действительно верят, что ты родился, чтобы вести их. Никогда, никогда, никогда не забывай об этом. Террор не может уничтожить тебя, если ты помнишь, что эти люди ограничены своей верой в эти астрологические бредни”.

Сигизмунд ходил по комнате. Он остановился у clavicembalo и наиграл несколько тактов Телемана, размышляя. “Интересно, если астрология по-прежнему связывает их,” сказал он, “теперь, когда мы убили… Пеппино”.

“Я изучал астрологию,” сказал Пьетро - “А также доктор Орфали и многие другие в нашем «клубе». Поверх всего вздора в ней что-то есть, и мы, надеюсь, когда-нибудь откроем это. Между тем, мы составили много гороскопов для сбора данных. Уверяю тебя, я никогда не был так изумлен, как когда я составил твой. Он уникален”. Пьетро мрачно посмотрел на Сигизмунда. “А росси прочитали твой гороскоп по-своему, как их вынудил прочитать Пеппино, потому что он всегда навязывал свою волю везде, куда бы ни пошел. Важно вот что: если хоть один человек верит в такие вещи, то у тебя будет необыкновенная жизнь. Ты будешь путешествовать по многим странам и оказывать влияние на миллионы еще не рожденных. Ты, кажется, будешь практически неуязвимым, пока твоя судьба не будет достигнута.

“Это действительно так,” продолжил Пьетро - “если нет на земле силы, способной остановить тебя. Я видел только три гороскопа, которые каким-либо образом сопоставимы с твоим, но поскольку говорить об этом очень опасно, даже учитывая то, как много я тебе уже сказал, я опасаюсь назвать тебе этих трех людей. Скажу только, что все живут под влиянием своих гороскопов.”

“Дядя”, - сказал Сигизмунд. “Пожалуйста”.

“Я знаю,”, - сказал Пьетро. “В течение многих лет я скрывал от тебя такие вещи, чтобы у тебя хотя бы какое-то время была нормальная жизнь хотя бы. Даже сейчас я не осмеливаюсь рассказать тебе обо всем”.

Сигизмунд поигрывал Вивальди, чтобы успокоить себя. Могу ли я себе представить, думал он, что однажды люди станут называть в одном ряду не просто Скарлатти, Вивальди и Челине, но Иисус, Мухаммед и Челине или Евклид, Ньютон и Челине? Как мне избежать тщеславия, если сами звезды устанавливают для меня такие ловушки?

Если это знак, за который я молился, то у Бога весьма эксцентричное чувство юмора.

“Но вся астрология - это же просто чепуха”, - сказал он наконец.

“Конечно. По крайней мере, в основном это чепуха. Но вот какое дело: росси хотят тебя живым как своего лидера, и это твой щит против отвратительных игр, в которые они играют. Они пытаются сломить твой разум и волю, но они не станут убивать твое тело”.

“Что мне делать с этой проклятой книгой?” спросил Сигизмунд, завершив Вивальди собственным сочиненным фрагментом, который показался ему здесь подходящим. “Вынести ее и сжечь самостоятельно на этот раз?

“Положи ее на дно своего чемодана,” сказал дядя Пьетро. “Возьми с собой в Англию. Читай ее там, не оглядываясь через плечо и не опасаясь инквизиторов”.

Сигизмунд уставился на дядю: нет, это была не шутка. “Да ты серьезно,” сказал он.

“Ничто в книге не может причинить тебе вред”, - сказал Пьетро. “Твой страх может полностью уничтожить тебя, если ты сам вперед не уничтожишь его. Я прочитал шестнадцать книг, которые были заявлены как Ключ Соломона".

Сигизмунд переварил услышанное. “И они не повредили тебе”, - сказал он, усваивая урок.

“В некоторых из них описывались реальные принципы исцеления, но в основном ахинея.”

“Тогда зачем мне тратить свое время на эту книгу?”

“Чтобы понять, что я говорю правду. Если ты не прочтешь ее, то всегда будешь бояться.”

Сигизмунд думал. “Скажи, - спросил он тогда, - “формулы для изготовления гомункула…” Он снова покраснел. “Ну, знаешь, смешивание навоза со своим… семенем…”.

Тут дядя Пьетро расхохотался. “Вот именно поэтому ты должен прочесть книгу и увидеть, что это бред” - сказал он.

“Франкенштейн не создавал свое… существо таким образом?”

“Нет. Для размножения определенно необходима женщина. Есть что-то в матке — вроде яйца, как в то верят натурфилософы, - что так же важно, как семя. Бог не пошел бы на все неприятности, создавая два пола, если было бы достаточно и одного”.

“Спасибо”, - сказал Сигизмунд. “Из-за церкви столько смущения вокруг… этих вопросов”.

Пьетро снова засмеялся. “Эта формула создания гомункула есть во многих гримуарах”, - сказал он. “С момента изобретения печатного станка триста лет назад, ее, должно быть, прочитали тысячи, сотни тысяч. Представь, сколько из них стояло в своей алхимической лаборатории, выплескивая из себя семя в навоз и ожидая чуда. У того, кто первым разместил эту формулу в книге было божественное чувство юмора и очень точное представление об уровне интеллекта большинства студентов магии”.

Холодным солнечным мартовским днем Гвидо Челине и Сигизмунд покинули Неаполь на борту парусного судна с двумя мачтами, именуемого Сан Франческо. Море было спокойно, и небо подавало надежду.

Первые несколько часов Сигизмунд не покидал палубу и не шел в свою каюту. Он знал, что Греция была в другом направлении, а Африка слишком далеко на юге, чтобы их можно было увидеть, но все же он чувствовал себя на полпути между европейским настоящим и почти мифической эпохой классиков. Ученые вечно спорили о том, где плавал Одиссей и существовал ли он вообще когда-либо, но Сигизмунд не мог воспринимать этих педантов серьезно в такой момент. Он был в море, которое знал Гомер; завтра они окажутся в Испании, а некоторые ученые утверждали, что Одиссей был там и встретил циклопа. И в данном случае то была не ветряная мельница, а настоящий гигант— так говорил даже доктор Вико.

Сигизмунд начал повторять про себя: "Polyphloisbois thalassas” — “громкобушующее море” — и, ей-Богу, отец Ратти был прав: это звучит в точности как шум волн, разбивающихся о нос корабля.

Polyphloisbois thalassas,” проскандировал Сигизмунд.

Polyphloisbois thalassas, отвечали волны.

Вообще-то ему следовало практиковать английский, а не проверять качество греческого; но это было гомеровское море, будь оно неладно, и он был от него в восторге. Он плыл по трем тысячам лет поэзии.

Он задался вопросом, может ли он придумать какое-нибудь слово на английском, которое было бы звукоподражательным, как и thalassas. Он подумал о слове crash[1], которое звучит так, словно что-то рушится. И wolf[2], что напоминает звук лая: Wolf! Wolf! Согласно Вико, эти маленькие чудеса языка доказывали, что все наши предки когда-то были поэтами, а из поэзии, поэтики мифа вышли законы, сформировавшие общество, и это же причина, по которой одна нация никогда не сможет полностью понять другую. Все народы живут в разных мифах.

Так, стоя у поручней и цитируя самого Гомера, отца греческой культуры, он находился буквально в переходе между неаполитанской и английской мифологией. Возможно, греческие мифы были нужны ему как мост из одного мира в другой.

На море

31 марта

Дорогой Дядя Пьетро,

Философы правы: путешествие расширяет сознание. Я провел один день в Испании, и Неаполь уже кажется для меня иным! Интересно, что Англия сделает с моими взглядами, когда мы прибудем туда на следующей неделе.

Как только мы оказались в Малаге два дня назад, я отправился, как ты можешь себе представить, искать студентов своего возраста, так как у них я мог бы спросить все, что вызывает у меня любопытство. Расскажу коротко: я нашел группу ребят из местного иезуитского колледжа, и, к моему удивлению, они оказались настолько фанатичными и суеверными, что даже Неаполь мне теперь кажется местом пылкого либерализма.

Студенты злятся на Дона Карлоса, потому что он запретил корриду. Однако, все они вполне уверены, что на него снизойдет озарение и этот запрет будет снят, потому что (мол) Испания без воскресной корриды немыслима.

Ты знаешь, что я неопытный путешественник. Я совершил ошибку. Я честно рассказал им все, что думаю о травле и мучениях животного ради спорта. Сначала это их больше позабавило, чем возмутило, и они решили просветить меня о достоинствах корриды. Я совершил еще одну ошибку. Я стал спорить. Ты можешь догадаться, что произошло. Надеюсь, что хотя бы мой нос будет вылечен к тому времени, когда мы войдем в доки Лондона. Во всяком случае, остается лишь несколько мест, которые до сих пор болят.

Количество нищих, что я увидел, меня поразило. Теперь начинаю понимать твои идеи о свободомыслии и свободном рынке. По сравнению с общим состоянием Испании наш собственный Неаполь кажется богатым сверх меры; то, что на родине я оценивал как пропасть унизительной нищеты в Испании является нормой. И, соответственно, инквизиция здесь сильнее, а нетерпимость крепче. Совсем недавно (как мне рассказали) они пытались сжечь иезуита из-за написанной им книги, и они были весьма возмущены, когда вмешался Дон Карлос. Он позволил им сжечь книгу, но не автора. Студенты говорят, это показывает как Дон Карлос испорчен идеей Бурбонов, мол, это влияние его французских корней.

Студенты!! Иезуитского колледжа!!! и они не только ничего не знают, они даже ничего не подозревают. Если бы я сказал им, что Папа писает чистой святой водой, они поверили бы и купили два флакона.

Я отправлю тебе это письмо, когда мы окажемся в Лондоне на следующей неделе.

Твой любящий племянник,

Сигизмунд Челине

Письмо дошло до Неаполя через неделю, а Гвидо и Сигизмунд уже сидели в таверне «Голова Турка» на Джеррард Стрит в Лондоне. Сигизмунд настоял на том, чтобы пойти сюда, потому что дядя Пьетро рассказывал, что в это место стекается интеллигенция.

Перед ними стояли кружки с элем. Сигизмунд прихлебывал медленно и осторожно; дегустируемый напиток был до мерзоты крепким на вкус, так что он был уверен, что эль должен быть во много раз более пьянящим, чем любое из итальянских вин.

Все англичане несуразно высокие. Может быть, из-за того, что им приходится смотреть сверху вниз при разговорах с другими расами и народами, они и получили свою империю, думал Сигизмунд. И не все они были светловолосыми, - это в первую очередь бросилось в его неаполитанские глаза, как только он и папа вышли из лодки, - но их кожа была настолько светла, отчего почти казалось, что этот народ создан играть призраков в театре.

Двое мужчин за соседним столом обсуждали что-то, называемое Актом о гербовом сборе. Парламент только что принял этот акт, чем бы он ни был, и оба мужчины рассматривали события как разновидность криминальной беснования. Чем выше человек—высокий, даже мягкий, и красный волос—особенно яростные на эту тему.

Двое мужчин за соседним столом обсуждали то, что называется актом О гербовом сборе. Парламент только что принял этот закон, чем бы он ни был, и обоим мужчинам это событие представлялось как разновидность криминального психоза. Рыжеволосый высокий человек — даже выше среднестатистического англичанина, — высказывался на эту тему особенно бурно.

"Дураки даже не соизволят понять, что они делают”, - сказал он с горечью. “Они как-то убедили себя забыть о том, что колонисты тоже являются британцами, и могут читать Кока и Блэкстоуна точно также, как и мы.”

“Да, весьма по ослиному,” отозвался его смуглый напарник. “В прошлый раз я разговаривал с Берком, и он рассказал мне, что в колониях больше копий Блэкстоуна, чем по всей Англии. Там все учат закон, сказал Берк; это их единственное увлечение. Божьи крюки, они там пашут на фермах все чертов лето, а всю чертову зиму читают закон. Самый сутяжный народ на земле”.

“Вы разговаривали с Берком?” спросил рыжий. “Только вчера вечером я проводил время с ним — у доктора Джонсона, — и он адресовал к той же теме. Он вышел потом с одним из своих изумительных выражений. Сказал, что колонисты являются результатом протестантизма протестантов и инакомыслия инакомыслящих. Будь я проклят, могу сказать, что д-р Джонсон хотел сказать об этом первым”.

“Вот это забавно,” сказал смуглый человек. “Слишком хорошо для салона. Я совершенно уверен, что такой человек, как Эдмунд Берк в конце концов найдет способ всунуть ее в одно из своих выступлений”.

“Если наш возлюбленный монарх и его холуи не найдут какой-нибудь предлог, чтобы изгнать его из парламента”, - сухо сказал рыжий.

“Дело Уилкса - это хороший прецедент, ты знаешь. Сейчас любой может быть брошен во внешнюю тьму, если он начинает пускать слишком много колкостей в сторону Георга”.

“Вот же дерьмо!”, воскликнул другой. “Для меня это щекотливая тема, сэр. Ад и проклятие! Если кружок короля может убрать Уилкса из парламента лишь из-за личной неприязни, то мы точно также могли бы предложить Стюартам вернуться, чтобы править нами; революция сошла на нет. Черт, вы должны услышать критику Берка на эту тему”.

“Могу себе представить,” ответил рыжий. “Красноречие Эдмунда Берка никогда не бывает столь же грандиозным, как в моменты, когда он совсем взбешен.”

“Иисусе, сэр,” вырвалось у другого: “вы знаете, как проклятые Тори пытаются дискредитировать Берка? Они распространяли какие-то лицемерные речи о том, что он якобит, от Бога”.

“Сейчас может случиться все что угодно”, - сказал рыжий хмуро. “Только Бог знает, что колонисты будут делать, а Уилкс может вернуться в парламент, чтобы распустить его, подобно Кромвелю.” Он выпил еще эля и глубоко вздохнул. “Вы слышали о господине Патрике Генри?” - спросил он с печалью в голосе.

“Нет. И кто же он, во имя Господа?”

“Из колоний. Вирджинский дом Бюргеров. Он почти перешел черту при обсуждении этого проклятого Акта о гербовом сборе. Мой американский кузен, Джон Дрейк, который живет в Филадельфии, прислал мне новость об этом. Этот господин Генри, который, должно быть, обладает еще большим энтузиазмом в демагогогии, чем сам Уилкс, на самом деле сказал — это развяжет вам кишки, сэр, — он сказал У Цезаря был свой Брут, у Карла первого был свой Кромвель, а Георг третий… ! ’” Он сделал зловещую паузу.

“Проклятье и адов огонь, сэр, что он…?”

“Его прервали, как и следовало ожидать, криками "измена". Он подождал, пока все не затихли, а затем закончил, столь же сдержанно, как шлюха на коронации, — и Георг третий должен перенять их опыт. Если это измена, максимально используйте это’. Как ощущения в глотке?”

Ora pro nobis[3] сказал смуглый человек. “Срань господня, мне нужно больше эля!”

Сигизмунд больше не мог сдерживаться. Он слушал с увлечением, и упоминание имени Дрейка приободрило его.

“Простите меня”, спросил он взволнованно: “а вас зовут Дрейк?”

Оба англичанина уставились на него.

“Извините моего сына,” поспешно сказал Гвидо. “Он иногда импульсивен”.

“Я Чарльз Патни Дрейк,” просто ответил рыжий. “И кто, во имя Господа Гарри, вы оба, джентльмены?”

“Я Гвидо Челине, виноторговец из Неаполя”, - сказал папа.

“Я Сигизмунд, его сын, музыкант,” быстро добавил Сигизмунд. Папа пнул его под столом, но он пошел дальше. “Пожалуйста, не считайте меня чудаком. Было когда-то предсказано, что я поеду в Филадельфию, а в настоящий момент времени я даже не знаю, где это.” Папа снова ударил его, сильнее. Сигизмунд понял, что эти люди могут не понять идеи Авраама о совпадениях, но, казалось, уже слишком поздно, чтобы остановиться сейчас. “И что еще более странно. Я думаю, что знаю еще одного вашего кузена”.

У Чарльза Патни Дрейка вдруг стал такой вид, как будто он только что обнаружил в пунше плавающую какашку. “В Неаполе, говорите?” - спросил он осторожно.

“Да, - сказал Сигизмунд. Мне следовало бы заткнуться, - подумал он.

“Это, должно быть, кузен Боб,” сказал рыжий. “Я предполагаю, что вы многого не знаете о нашей политике. Невыгодно иметь в родственниках кузена Боба; на самом деле, временами это доставляло определенные неудобства”.

“Мы не имеем в виду никаких проблем,” торопливо вставил Гвидо.

“Я понимаю, что Роберт Фрэнсис Дрейк — кузен Боб — не может вернуться в эту страну”, - сказал Сигизмунд. “Но вот совпадение — как будто наша встреча была предопределена…” Он чувствовал, что вот-вот не будет знать, что сказать дальше.

Чарльз Патни Дрейк наконец усмехнулся. “Черт бы их побрал”, - сказал он без обиняков. “При желании они могут назвать меня якобитом, даже не будь двоюродного брата Боба. Они обвиняют в якобитстве всех, кто им не нравится”.

“А следом якобитом окажусь для них я,” сказал смуглый человек. Он протянул руку папе. “Сэр Эдвард Бэбкок”, - сказал он. “Мне очень приятно познакомиться с вами, синьор Челине”.

Сигизмунд подумал, что увидел едва заметные разведочные движения пальцев Бэбкока. Папа, казалось, тоже заметил это, потому что в какую-то секунду он выглядел заинтересованным. Затем Бэбкок протянул руку Сигизмунду. В этот раз не было этого странного движения пальцев. Но это еще ничего не значит, подумал Сигизмунд; я слишком молод, чтобы быть масоном, так что он не стал бы тестировать меня рукопожатием.

Напряжение существенно спало, хотя папа продолжал бросать предупреждающие взгляды на Сигизмунда, который не удержался от расспросов англичан о политических проблемах, которые они обсуждали.

Папа до сих пор ведет себя так, словно мы все еще в Неаполе - подумал он.

Джон Уилкс, как он узнал, был членом парламента, а теперь объявлен вне закона и живет во Франции. Он был либералом, как Дрейк и Бэбкок, но они не во всем восхищались им: он был “демагогом”, тем, кто обращался, главным образом, к “мобильной партии”, сокращенно “мобу” — неимущим. Тем не менее, удаление Уилкса из парламента нарушило Билль о правах, а Бэбкок с Дрейком терпеть не могли таких “экспериментов на нашими свободами”, как они выразились. Сигизмунд спросил, что представляет из себя Билль о правах. Оказалось, этот документ был подписан дедом Георга III, Вильгельмом Оранским, как условие парламента, принявшего его в качестве нового короля, когда они перескочили Якова II - католического шотландца, внука которого якобиты все еще поддерживали.

Сигизмунд снова почувствовал, что чем больше он узнавал, тем меньше он понимал. Если якобиты стояли за спиной масонства, то эти мужчины были на противоположной стороне — но их идеи звучали очень похоже на те, дяди Пьетро и его “клуба”. И ему показалось, что он видел проверочное сцепление пальцев, когда Бэбкок жал руку папе…

Из дневника Сигизмунда Челине

Я начинаю этот дневник и буду писать маленькие очерки каждый день, потому что хочу сохранить запись об этом странном и удивительном народе. К тому же есть некоторые вещи, о которых я не отваживаюсь написать в письмо для отправления в Неаполь, даже с помощью шифра дяди Пьетро.

Благодаря г-ну Дрейку и сэру Эдварду Бэбкоку я встретил исключительного ирландца по имени Эдмунд Берк, который говорит (все время!) классическими метафорами, подобно тому как писал великий Шекспир. Я сказал это, потому что он родился в Дублине, где красноречию учатся так же страстно, как музыке в Неаполе. Г-н Берк ведет разговор примерно так: “ой, давайте не будем углубляться в предельный метафизический смысл права или закона; это большая Сербонианская трясина, где утонули целые полчища”. И у него странный Дублинский акцент, который называют “грубый башмак”.

Г-н Берк был взращен квакерами, самой эксцентричной сектой из всех групп, о которых я когда-либо слышал или читал; их почти можно назвать мирными росси, не будь это оксюмороном. Они не снимают шляпы перед королем. Они хотят, чтобы работорговля была упразднена. Они своеобразны дюжиной особенностей, и, на самом деле, когда-то они были гонимы. Но в этой замечательной стране все чудаки становятся приемлемыми, в конце концов.

В Неаполе такой человек, как мистер Берк, руководил бы тайным обществом; здесь он является частью самой власти. Он и другие Виги вечно препятствуют королю: они говорят ему, что он может делать и чего он не может делать. Конечно, королю это не нравится, но когда у Вигов было достаточно голосов в парламенте, сам король не мог их ослушаться. Это из-за Билля о правах, возникшего из-под подписи его деда.

Я пытаюсь представить нашего Фердинанда IV, по чьему-то указу подписывающего и подчиняющегося такому документу. Легче представить корову, родившую двух обезьян и страуса; легче представить голую богиню Сигизмунда Малатеста взамен Пресвятой Богородицы в соборе Парижской Богоматери.

+++

Эль на такой уж крепкий, как я думал поначалу; он только на вкус такой. Прошлой ночью я выпил шесть стаканов в таверне Голова Турка и после этого испытал лишь небольшое головокружение. Мистер Дрейк, который тоже был там и любезно пригласил меня к своему столу, выпил почти в три раза больше и выглядел не хуже, хотя спустя некоторое время он начал громко говорить в дурацкой манере. Он высказал несколько замечаний относительно немецких предков короля, что было довольно занятно, хотя и очень неблагоразумно; и я сомневаюсь в биологической возможности того, чтобы такие неестественные союзы приносили потомство. Потом начали обсуждать местные здания —он архитектор, — и закончили предположением, что второй лондонский пожар произошел из-за того, что в прошлом веке не было построено ничего достойного для передачи потомкам. Особенно было комично, когда он рассказывал про сэра Кристофера Рена, которому надлежало работать на пекаря, оформляя свадебные торты. Но потом он потерял равновесие и упал со своего стула назад. Был жуткий грохот, но не думаю, что он на самом деле был пьян, потому что продолжал хорошо шутить и весьма остроумно высказался о казусе, сравнивая себя с мистером Хамфри Дампти (о котором я никогда прежде не слышал) и призывая всех лошадей и людей короля прийти к нему на помощь.

+++

Я был слишком поспешен в выводах об английском эле. Прошлой ночью я выпил двадцать или больше стаканов с сэром Эдвардом Бэбкоком, с которым встретился в Голове Турка. Время проходило весьма приятно, до момента, когда все в таверне вдруг не начало вращаться словно карусель. Я попытался объяснить, что мне не очень хорошо, но сэр Эдвард жалобно рыдал из-за могильной плиты в Дублине и терзаний Христа (полагаю, что так), а потом он с оглушительно ужасным бухом грохнулся со стула набок. Не помню, что произошло после этого. Папа говорит, что я должен пообещать не пить столько эля, когда снова туда пойду, иначе он вообще запретит мне выходить на улицу в одиночку, так как этот город полон “других искушений похуже, чем эль”, сказал он. Кажется, меня доставили домой на тачке.

+++

Сегодня папа взял меня посмотреть фабрику. Ее владельцем был знатный лорд, который заказал много вина, и папа спросил его, не можем ли мы увидеть те умные машины, которыми Англия так славится. Завод находился за пределами Лондона, в месте, называемом Вестминстер, и с первого взгляда он напомнил мне один из нижних больге в инферно Данте. А когда мне показали машины и объяснили их функционирование, я сразу понял, почему дядя Пьетро считает, что там, где мысль свободна, нет почти ничего невозможного. Каждая машина и каждая часть каждой машины являлась конкретным выражением какого-то человеческого интеллекта; это показывает, что одна часть мироздания была понята верно. Это то, чего может достичь натурфилософия (англичане называют ее “наукой”), и это внушает благоговение. Натурфилософия ведь преследуема инквизицией, так что Неаполь беден по сравнению с Англией, и вот почему в Испании, где инквизиция еще сильнее, дела обстоят и того хуже.

Каждая машина - это мысль, которая производит благо, как мне внушал дядя Пьетро.

Но в то же время фабрика удручает. Все люди, которые там работают,— мужчины, женщины и дети—выглядят столь же голодающими, как и большинство наших крестьян. Когда я попытался задать вопрос одному из них, он снял шляпу и стал глядеть в пол, как типичный крестьянин, и как крестьянин на все он отвечал коротко. Еще у меня сложилось впечатление, он говорил то, что, как он думал, я хотел услышать.

Конечно, все эти “рабочие” (как их тут называют) – это бывшие крестьяне.

Он называл меня "сэр” в конце каждого предложения, также, как наши слуги называют меня синьором. Интересно, сколько тысяч лет жестокости понадобилось, чтобы одна часть человечества была приучена смотреть вниз и говорить “хозяин" во время разговоров с другой частью человечества.

Этот экс-крестьянин по имени Джойс был ирландцем. Позже его хозяин посоветовал мне не верить в то, что он говорит, потому что все ирландцы лжецы, негодяи, невежественны и суеверны. Похоже на то, как в Неаполе все говорят о сицилийцах.

+++

Я продолжаю думать о том человеке по имени Джойс, и я чувствую, что некий фантом преследует Европу: но я не знаю, как это назвать.

+++

Я вдруг спросил себя, почему сэр Эдвард Бэбкок так добр ко мне, учитывая тот факт, что я всего лишь мальчик. Вдруг он содомит и планирует соблазнить меня? В действительности я так не думаю; вероятно он просто скучает по своему сыну, который, как он говорит, постоянно путешествует по континенту.

+++

Сэр Эдвард действительно очень необычный человек. Когда я выразил свой восторг относительно свободы этой страны (в которой нет инквизиции), он сказал, что, по иронии судьбы, “мы имеем наших собственных тиранов, называемых хорошим вкусом и здравым смыслом. Ни одна книга по-прежнему не говорит напрямую о том, что знает и что подразумевает любой из наших писателей. Это та же инквизиция, пусть имя у нее другое”. Виги, я думаю, все такие: мечтают о всеобщей свободе, которая извечно невозможна в этом падшем мире.

Но когда я читал Упадок и разрушение м-ра Гиббона, я смог понять, что сэр Эдвард не так уж неправ. Очевидно, что м-р Гиббон в некоторых фрагментах не смеет напрямую сказать о том, что он в действительности подразумевает, - он лишь намекает и вставляет непонятные шутки, дабы побудить читателя гадать, что же было опущено из-за ограниченности свободы, которая есть даже здесь. Настанут ли когда-нибудь времена, когда писатель будет волен говорить все, о чем знает?

Еще один пример того, как идеализм сэра Эдварда сплетен с его цинизмом: я сказал силлогизм, который выстроил, увидев изумительную фабрику в Вестминстере, а именно:

С: машина - это конкретная мысль.

М: когда наши мысли станут совершенно точны, наши машины станут соответственно в полной мере эффективными.

П: А когда наши машины станут идеальными, наше богатство будет безграничным.

Сэр Эдвард сразу ответил: “Да, но кто будет владеть этим богатством? Наиболее наглые и хищные, я полагаю”.

+++

Сегодня вечером папа взял меня послушать выступление английского Баха. То есть, Иоганна Кристиана Баха, а не его знаменитого брата, Карла Филиппа Эммануила Баха, немецкого Баха. Все говорят, что немецкий Бах лучший из них двоих, но я слышал И. К. Баха, когда он был в Неаполе четыре года назад, и я думаю, что люди как всегда строят неверные суждения. И. С. Бах столь же эпатажен и юрок, как Скарлатти.

Будет еще три других исполнителя: человек по имени Леопольд Моцарт, про которого говорят, что он хорош, его четырнадцатилетняя дочь Наннерль, которая, вероятно, будет играть сносно (большинство девочек к этому возрасту способны играть грамотно), а еще девятилетний якобы вундеркинд Вольфганг Моцарт, который, по легенде, может сыграть все что угодно. Должно быть, это мистификация: нет ни одного среди девятилеток, который был бы достоин быть услышанным.

А вот И. С. Бах сделает вечер незабываемым, я уверен.

+++

Я услышал это, но я все еще не верю.

+++

Монстра исследовало Королевское научное общество (основанное якобитами, но каким-то образом выжившее). Я почти желаю, чтобы они нашли какие-то доказательства того, что он является фальшивкой. Может, кто-то из взрослых прячется за кулисами и играет за него?

Это, должно быть, грех зависти. Наверное, таково взросление — узнавать, что ты способен на всякий порок, который сам же презираешь

+++.

Я снова видел Наннерль Моцарт сегодня. Монстр кукарекал о своем успехе в Королевском научном обществе. Они решили, что он не поддельный.

К одному испытанию, похоже, они подключили Баха, который был столь же озадачен монстром, как и все остальные. Бах начал очень запутанную фугу, а затем вдруг остановился; чудовищу было предложено продолжить. Он сделал это сразу же, не совершил ни единого промаха и закончил соответствующим образом.

Я должен признать, что монстр в некотором смысле мил, и что моя зависть к нему злобна и несправедлива. Но, Бог мойг, он делает это с такой легкостью, чего я не смог достичь годами отчаянных стараний!

И к тому же он маленький избалованный сквернослов.

+++

Ругань, богохульство и сквернословие столь же естественны для здешней аристократии, как и для матросов на Сан Франческо. Я постоянно жду, что из-за кулис вот-вот выскочат инквизиторы и начнут арестовывать всех подряд; и все же я должен признать, что у этого грубого языка есть своя комичная поэтичность. Как почитатель методов натурфилософии я решил записать все, что услышу за один вечер в таверне Голова Турка. В итоге вот что показывает мой учетный лист: 137 злоупотреблений именем Бога, 231 оскорбление Иисуса, 333 непристойных отсылки к Деве Марии и 358 неделикатных отсылок к святым или персонажам Ветхого Завета. К сожалению, эта запись не является полной, поскольку, - несмотря на свое обещание папе, - я снова набрался элем немного больше, чем для было меня полезно.

Сэр Эдуард Бэбкок выпил гораздо больше, чем я, и снова с горечью жаловался на своего сына, который постоянно шляется по континенту и редко бывает дома. Затем он снова начал плакать о могильных плитах и терзаниях, а следующее, о чем я знаю, так это то, что меня снова отвезли домой на тачке.

Это нация пьяниц. Я научусь быть более благоразумным.

+++

Я прочитал большинство книг Дэвида Юма о “человеческом разумении”. Мне было особенно интересно, потому что доминиканцы постоянно обвиняют его как наиболее опасного еретика нашей эпохи.

Моя голова идет кругом.

Юм вытянул ковер определенности из-под ног всех предыдущих философов и приземлил нас на наши зады. Он десятками способов доказывает, что все, о чем мы знаем, это лишь наши собственные впечатления; и все остальное, о чем мы думаем и о чем знаем - это только умозаключения, которые могут быть чрезвычайно вероятными, но в которых никогда нельзя быть наверняка уверенным.

Мироздание Фомы Аквинского с человеком внизу и различными иерархиями ангелов увенчивающихся Святой Троицей наверху - это умозаключение; таково и мироздание французских атеистов, включающее гипотетические атомы Эпикура, парящие в предположительной пустоте. Будь то Фома Аквинский или Эпикур, они всегда знали, что это было лишь их собственным восприятием; все, что я знаю - это мои ощущения. Мистер Юм показывает, что каждый философ, который начинал аргументировать некие общие принципы, исходя из своих ощущений, в самом начале совершал ошибку, в которой он с желанием запутывался сам, а затем продвигал свои выводы с чувством несомненности.

Моя голова все еще кружилась. Мы все воздвигаем крепости своих предубеждений, вооружаемся и орем друг на друга, как только возникает угроза нападения на них.

+++

Сегодня я ходил в королевский зоопарк вместе с Наннерль и чудовищем. Я должен признать, что находясь лицом к лицу его трудно ненавидеть; он столь полон веселья и шуток (как и его музыка), и, при учете того, насколько он мал, даже его чувство собственной важности скорее комично, нежели надоедливо. Когда он играет на clavicembalo, его маленькие ножки торчат прямо перед ним, так что он похож на некоторые умные игрушки, которые могут быть у короля.

Мы слышали, что некоторые городские дети крестьян (которых еще называют “кокни") завели обычай, который, наверное, забавен для них только потому, что это раздражает проходящих мимо взрослых. Это разговоры, подобные такому: “‘Оо, дерьмо на ступеньках?” спрашивает один из них. “Дерьмо Берта”, отвечает другой. “Бред собачий, ” - возражает Берт. “'О, дерьмо?” “Дерьмо Фрэнка”. И так далее, и так далее, и так далее, пока им не станет скучно (что, вообще-то, может занять довольно длительный промежуток времени) или пока какой-нибудь взрослый не кинется на них с палкой и не разгонит их.

Монстр думал, что это весело и продолжал повторять это без конца. Я был весьма огорчен, что его сестре приходится слушать такие выражения, но Наннерль не испытываладискомфорта. Она привыкла к его увлечению грязными шутками.

Он походил на двух шекспировских персонажей, сплетенных в одного: благородный князь и шут-сквернослов.

Позже мне пришло в голову, что эта грубая форма ребяческого юмора имеет такую же структуру, как у фуги. Может это забавляло монстра? Довольно причудливая мысль, так что я продолжил размышлять и решил, что это также похоже на предложенный г-ном Юмом анализ сознания (которое бегает по кругу, пытаясь найти себя). Стоит чаще об этом думать; у этой мысли провокационный характер.

+++

Клавесин. Все время забываю это английское слово. Здесь это не clavicembalo, а клавесин. Клавесин, клавесин, клавесин.

+++

Монстр поведал мне, что пишет симфонию. Не просто sinfonia, но полноценную симфонию в современном французском стиле, состоящую из четырех частей со всеми гармоническими расширениями, контрапунктами и прочим.

И хуже всего то, что он действительно может сделать это. Он уже написал восемь таких. Маленький монстр.

+++

Я выяснил, почему я практически никогда не видел попрошаек в Лондоне.

В силу своего невежества я думал, что это благодаря достатку рабочих мест на заводах, так что ни у кого не возникало надобности попрошайничать; однако это не вся суть. Здесь попрошайничество является преступлением, так что любого пойманного на этом деле побьют люди шерифа, а затем отправят на большую дорогу, отметив предупреждением, что он будет повешен, если вернется.

Мне объяснил это мистер Дрейк объяснил, и когда я спросил его, что становится с этими людьми дальше, он сказал, что некоторые в конечном счете действительно находят работу на фабриках, некоторые голодают, а некоторые становятся “разбойниками” или “карманниками”, которые промышляют воровством. Есть даже организованные банды, как он мне сказал, кого называют “ирокезами”, следом за племенем краснокожих индейцев. Это бандиты, которые бродят по Лондону в ночное время, и не только воруют, но и иссекают лица своих жертв ножами, которые прихватывают с собой именно для этой цели. Эти Ирокезы, кажется, ненавидят богатых столь же сильно, как и наши росси.

Все страны разные, но бесправие и месть везде одни.

+++

Это произошло так быстро, что я даже не успел сообразить, что к чему.

Я прогуливался в Гросвенор парке вместе с Наннерль и волчонком. (Больше не могу называть его монстром.) В одном месте нам нужно было перейти дорогу, и волчонок в этот момент декларировал очередной пласт непристойных выражений, которых он нахватался от кокни. Наннерль, как обычно, была безучастно равнодушной к его одержимости этим языком.

Вдруг я услышал грохот, звук столкновения где-то рядом и женский вскрик. Я оглянулся назад и увидел несущуюся карету — лошади были чем-то напуганы и скакали так, словно за ними по пятам гнался сам дьявол. Кучер делал все, что мог, чтобы остановить их или хотя бы замедлить, но животные обезумели от страха. У меня все похолодело внутри, когда я увидел, что они направляются прямо на волчонка.

Я бросился на их путь, чтобы оттолкнуть Волчонка на несколько ярдов от греха подальше. Лошади едва-едва не достали до меня. Но вообще я подозреваю, что все-таки достали, так как левая моя сторона болит. Возможно, я был слишком взволнован, чтобы чувствовать боль в момент инцидента.

Я сразу же подскочил к волчонку, чтобы подбодрить и успокоить его. Проклятье, он сцепил свои руки на мне и расплакался. (Ну, а чего я ожидал? Ему всего девять лет.) И вот я держу его и бормочу утешения, как если бы он был моим собственным сыном. Впервые в жизни я почувствовал себя взрослым! И впервые я увидел его как маленького мальчика - мальчика, который станет бОльшим гением музыки, чем сотни взрослых исполнителей, но все еще ребенка; и, на данный момент, жутко испуганного ребенка.

Мне резко стало тошно и стыдно за все мои плохие чувства по отношению к нему. Наннерль целовала нас обоих и называла меня героем, а все, о чем я мог думать, это то, что я ненавидел его просто потому, что у него больше таланта, чем у меня. Легче заметить заднюю ногу жука за двадцать шагов, чем увидеть свои собственные пороки.

А самое худшее во всем этом, пристыдил я себя, что зависть по-прежнему остается на месте. Я продолжаю думать, что когда будет написана история музыки, там будет сказано, что великого Вольфганга Амадея Моцарта некогда спас от убегающих лошадей «Сигизмунд Челине из Неаполя, написавший несколько небольших работ для своего клавесина.” Нет, история работает не так. Там будет сказано, что его спас “неизвестный итальянский торговец или, как некоторые утверждают, польский граф”.

+++

Сегодня я наконец-то получил аудиенцию у великого И. С. Баха. Это было даже хуже, чем я ожидал.

Я сыграл свою последнюю сонату, и он весьма вежливо отозвался о ней, но могу утверждать, что только вежлив он и был. Каким-то образом я нашел в себе мужество предложить сыграть вторую сонату, хотя боялся, что он найдет какой-нибудь предлог, лишь бы избавиться от меня. Он же любезно сказал, что будет рад услышать больше моих работ. Тогда я стал играть самую сложную и экспериментальную сонату из всех, которые я когда-либо пытался создавать; в одной из частей я играл весьма неуверенно, но все равно был решительно настроен получить от него что-то и помимо простой вежливости.

Когда я закончил, то едва осмеливался смотреть на него.

“Удивительно”, - сказал он более сердечно и искренне.

Я повернулся и увидел, что он изучает меня с выражением, которое могло быть у Христофора Колумба, если бы он отправился на край света и в самом деле свалился с него. “Что это ты пытался сделать?” – просто спросил он.

Я попытался ответить; но никто никогда не сможет объяснить музыку, пусть даже другому музыканту. Я процитировал Телемана на предмет гармонии, а затем стал изъясняться все более непонятными и заумными фразами – должно быть, как иезуит, объясняющий суть пресуществления. Но вообще-то меня беспокоило, что в тот самый момент я бы сошел со своими речами за самого притязательного молодого осла в Европе.

“Так я и думал”, - спокойно сказал Бах. Он прекрасно понял меня, ведь Телеман был его вдохновителем и старым другом. Но затем он спросил, слышал ли я когда-нибудь о его отце, Иоганне Себастьяне Бахе. Я был изумлен и чувствовал себя невеждой. Я признался, что знаю лишь некоторые из его собственных работ и несколько сочиненных его братом, К.Ф.Э. Бахом.

“Не смущайся”, - сказал он. “Мало кто за пределами Саксонии слышал когда-либо о моем отце. Его работа была слишком специфичной для широкого круга слушателей. Странно то, что ты звучишь так, будто пытаешься подражать ему, даже если никогда не слышал ни одного из его произведений”.

В итоге вышло, что у меня теперь в Саксонии у меня есть имя издателя, у которого я могу заказать некоторые произведения Иоганна Себастьяна Баха; но между тем И. К. Бах сыграл тем днем для меня несколько произведений своего отца. Особенно меня заворожило одно, под названием “Иисус, моя радость”, хотя длинный фрагмент, называющийся “Гольдберг-вариации” ближе к тому, что я пытаюсь сделать.

Иоганн Себастьян Бах умер в 1750 году. Я подобен человеку, который с большим старанием и борьбой преуспел в разработке примитивного печатного станка, спустя пятнадцать лет после Гутенберга.

Прошлой ночью мне снова приснились росси. Все они подставляли ножи к моему горлу, но они не угрожали мне; это было ритуалом, частью посвящения.

Когда я проснулся, то понял, что держал их в своем уме целенаправленными усилиями. На первый взгляд, легко окунуться в атмосферу, звуки и общение с интересными людьми Лондона; но там, в Неаполе, Сицилии и бог знает скольких других частях Италии эти маньяки продолжают ждать, уверенные, что звезды сойдутся в нужной конъюнкции, и тогда я приму свою судьбу и стану их новым капо.

Я решил призвать четырех ангелов-хранителей, чтобы успокоиться и заснуть. Но потом я снова начал размышлять над Дэвидом Юмом. Это весьма удивительно, но Юм мог бы сказать, что ангелы являются конструктами моего ума — как и у французских атеистов. Но Юм еще добавил бы, что стол, стулья и кровать также создаются в моем уме, и сам мой ум, насколько я знаю, это конструкт, который пытается построить сам себя. В мире ментальных конструктов ангелы не более условны, чем любой другой образ, проецируемый умом. Странно, что Юм не дошел до такого вывода; или дошел? Не пытается ли он подорвать как атеистов, так и теологов, а нас оставить в вакууме?

Когда я присоединился к папе за завтраком на следующее утро, я сразу понял, что что-то случилось.

“Что такое?” спросил я, перебирая в уме миллион вероятных ужасов.

“Выпей чаю", - сказал папа; у него сформировалось английское представление, что этот напиток действует столь же успокаивающе, как и опиат.

“Пришло письмо от Пьетро”, - сказал он мне. “Твоя тетя Джина умерла”. Все подробности были поведаны в спешке: это была болезнь сердца. Джина испытывала боли в груди, но когда врач пришел, было уже слишком поздно.

Единственной причиной, по которой папа не разрыдался не на шутку, было то, что в столовой его окружали англичане. Рыдания итальянца лишь подтвердят идею, что все мы эмоционально нестабильны.

“Это был росси”, - сказал я наконец.

“Нет”, - сказал папа. “Доктор уверен, что это из-за сердца”. Он не понял меня, а я был слишком поражен, чтобы объяснить. Пытки Пеппино не достигли того, на что она надеялась: горе не закончилось. Сказать, что ее сердце было разбито - это не метафора. Это продолжается и продолжается — ненависть и смерть, и еще больше ненависти и смерти.

Чем это обернется для бедного Тони? За год он потерял обоих родителей.

+++

Пересечение английского канала стало странным опытом для меня. Дело не в морской болезни — ведь я плавал и дальше во время путешествия из Неаполя до Лондона — но в чем-то нечестивом и зловещем. Возможно, смерть тети Джины терзала мой разум. Волны вдруг стали казаться холоднее, чем атлантические, и меня продолжала одолевать мысль, словно одержимого, будто я буду выброшен за борт в результате несчастного случая. Как я ни старался изгнать это наваждение, оно постоянно возвращалось в мое сознание: холодные волны и я тону в них. И все время я вспоминал строки из "Одиссеи" на греческом, о гневе Посейдона, словно бы море было живым богом и желало пожрать меня.

Когда я сел на палубную скамью и сделал расслабляющий дыхательное упражнение, я вдруг вспомнил, как меня крестили, но это тоже обернулось фантазией. Священник не просто помазал мне лоб; он выливал на мебя все больше и больше воды, все больше и больше… как дядя Пьетро той ночью в саду.

Я был очень рад снова ступить на сушу.

+++

Я нахожусь в Париже уже неделю, но не написал ни одной заметки в этом дневнике. Я впал в грех. Да, я посетил одно из заведений, которым покровительствовало дворянство. Девушка, которую я выбрал, была из Алжира и звали ее Фатима. Она проявила себя весьма талантливо и, в полном смысле этого слова, грандиозно. Самое замечательное в этом опыте то, что я вообще не чувствовал, что совершаю грех; это было очень похоже на написание сонаты. Я понимаю, что это наиболее ужасная ересь среди всех моих прочих, но я не смог обнаружить ничего “непристойного” или “животного” в нашей игре — казалось, это было не только искусству подобно, но и обладало духовностью. Я даже вроде бы понял, почему древние предположительно преклонялись перед репродуктивными органами. Не стану ли я в конечном итоге язычником, как и мой печально известный предок, князь Римини?

+++

После той ночи языческой чувственности меня не покидало беспокойство. Я больше не доверяю церкви, однако французская оспа не является одним из их мифов; люди действительно заражаются ею в таких учреждениях. Унизительная правда в том, что я посетил сегодня Собор Парижской Богоматери, помолился Богородице с просьбой о защите, а затем показался врачу.

Он заверил, что у меня ее нет, слава Богу. Еще он с достоинством заявил, что эта зараза должна называться итальянской, а не французской оспой; он утверждает, что это наши мореплаватели ввезли ее в Европу. Я не стал спорить, потому как не знаю фактов. Я просто поблагодарил его, заплатил и вернулся в собор, чтобы снова помолиться. Я все еще остаюсь католиком, когда достаточно напуган.

+++

Никто не может понять современное состояние этой нации; за сто лет даже сами французы этого не поймут.

Инквизиция здесь влиятельна; это католическая страна. Книги сжигаются, люди предаются суду за ересь, некоторых даже судят — также, как и в Неаполе. В то же время здесь, в Париже, свободно циркулируют наиболее радикальные идеи. Аристократия решила, что это подтверждает целесообразность бросать вызов церкви и поощрять еретиков всех сортов. На наших росси здесь вряд ли бы обратили внимание; они казались бы почти старомодными.

Здесь есть человек по имени Руссо, который весь из себя воинственный дух. Он отрицает первородный грех и заявляет, будто все люди рождаются хорошими. (Очевидно, он никогда не посещал Неаполь или Сицилию.) Он находится в изгнании — инквизиция приложила много усилий для этого — но его идеи обсуждаются везде. Если нет первородного греха, говорят люди повсюду, то и нет предела человеческому совершенствованию. Хотелось бы верить в это; звучит как “до Царства Небесного рукой подать”.

Затем здесь есть человек по имени Мелье, который уже умер и похоронен, но все-таки привносит в общество хаос; как и Коперник, он был достаточно хитрым, так что не разрешал публикацию своих идей, пока не оказался на смертном одре. Его книги запрещают, но каждый денди и каждая леди из салона читали их; там приводятся радостные призывы убить всех королей в Европе (!), а затем избрать парламент из отцов, которым более пятидесяти лет - на том основании, что у таких мужчин есть чувство ответственности.

Другой философ по имени Морелли соглашается с Руссо, отвергая первородный грех, но он также отвергает частную собственность. Он хочет, чтобы все владели всем. Это будет достигнуто, говорит он, если у родителей отнять детей и воспитывать их в государственных школах, где все тенденции развития индивидуальности будут научно подавляться. Никаких Леонардо, никаких Микеланджело, ни Скарлатти, ни Ньютонов — просто довольное стадо коров! От мысли об этом у меня невольно стискиваются зубы. Как дядя Пьетро говорит, сотня человек может изобрести бумажную утопию для любого, кто способен благополучно управлять птицефермой.

Морелли испытывает нежные чувства к лозунгу, который, я думаю, будет иметь большую привлекательность для всех бедных людей, как только они научатся читать: “Chacun selon ses facultes, a chacun selon ses besoins". Грубо говоря, “от каждого по его способностям, и каждому по потребностям”. Христосе, этого словесного пороха достаточно, чтобы подорвать Европу до самых небес.

Неудивительно, что мистер Берк воспринимает эту страну с опасениями. Они так влюблены в умозаключения, что потеряли всякую связь со здравым смыслом.

+++

Их музыка не так хороша, как наша.

+++

Завтра мы отправимся в карете на юг, в сторону Неаполя. Слава Богу, папа не любит эти долгие поездки на каретах так же, как и я, поэтому он забронировал нам одну, чтобы происходила частая смена лошадей без остановок на ночевку. Благодаря этому мы хорошо проведем время и не умрем от скуки, день за днем подпрыгивая и ударяясь.

Была только одна длинная остановка, когда мы приблизились к границе: маленькому городку Абвиль. Я надеюсь, что здесь будет мирно и спокойно.

1 июля в маленьком городке Абвиль выдалось ярким и солнечным. Над площадью свистели и верещали жаворонки, нарезая в небе бесконечные круги. Едва ли можно было увидеть хоть облачко.

Но по крошечным изгибающимся улочкам уже двигалось уродливый зверь. У него было много частей, каждая из которых была мужчиной или женщиной; кто-то из них проснулся еще до рассвета, чтобы прийти со своих отдаленных ферм. Они молчали — было не до шуток, и вообще каких-либо разговоров — и как только они все собрались на площади и стали единым большим животным, Сигизмунд, высунувшийся в окно гостиницы в своей ночной рубашке, сразу понял, что это был не день святого или один из местных карнавалов. "Папа, - сказал он, - подойди посмотри”.

Гвидо Челине, тоже в ночной рубашке, устало заковылял к окну и выглянул. Животное становилось больше и уродливее с каждой минутой. "Иисусе”, - сказал Гвидо.

“Как ты думаешь, что это?” спросил Сигизмунд.

“Я не знаю,” ответил папа, “но ради всех святых я желаю, чтобы наша карета уехала прямо сейчас.” Карете не надлежало уходить примерно до полудня, так что пассажиры могли поспать подольше.

Вглядываясь вдаль, Сигизмунд мог видеть предгорья Альп. Здесь, несомненно, красивое место для проживания, - подумал он; интересно, почему у этого сборища такое неприятное настроение.

“Быстро умывайся,” сказал папа, “и заскакивай в свою одежду. Я думаю, будет лучше, если мы прогуляемся подальше от городской площади”.

Сигизмунд сразу подчинился. Он вспомнил празднество, после которого был сожжен старый Умберто; толпа моралистов возбуждается от насилия, а после этого может произойти все, что угодно. На него с папой могут напасть и побить, или что похуже того — просто потому, что они были не местными.

Один чудесный жаворонок, отделившись от стаи, проплыл мимо окна, легко и медленно скользя по воздуху. Вдалеке прокукарекал петух.

Это факт я запомню, подумал Сигизмунд: когда творится что-то ужасное, большая часть природы этого даже не замечает; все в ней продолжает заниматься собственными делами.

Но когда он и папа были одеты и спустились на первый этаж гостиницы, они обнаружили, что гневный зверь был теперь даже еще больше. Люди были зажаты в толпе, словно рыба в сети, и стояли прямо у двери. Если ее открыть, чтобы выйти наружу, он и папа окажутся в этом прессе тел.

“Ну,” - сказал папа просто. “Это, в конце концов, не наше дело. Пойдем позавтракаем”.

Они нашли дорогу до столовой и обнаружили там другого пассажира кареты, толстого баварца по имени Ганс Цёссер, который уже трапезничал.

“Присаживайтесь,” - радушно сказал Цёссер. “Похоже они там снаружи – эх – не очень гостеприимны”.

Они заняли места рядом со светловолосым баварцем, который, как он поведал еще в карете, был адвокатом.

“Что происходит?” спросил осторожно Гвидо.

Auto--da-Fe” холодно ответил Цёссер. “Южные французы до сих пор иногда ностальгируют по этим средневековым ритуалам.” Он отломил кусочек круассана и стал жевать его. “А почетный гость”, - добавил он, жуя, - “это молодой дворянин по имени Ла Барре”.

“Они собираются сжечь его?” спросил Гвидо, едва скрывая свое отвращение.

“Боже мой, нет”, - сказал Цёссер, дожевывая. “Они тут во Франции нынче слишком цивилизованные для этого. Просто отрубят ему голову. Гораздо гуманнее, hein?”

“Что же сделал этот Ла Барре?” спросил Гвидо.

“Ужасную, ужасную вещь”, - ответил Цёссер, счищая скорлупу с яиц на своей тарелке. “Нужно провернуть большое дело, чтобы довести дворянина до смертной казни, как вы знаете. Если бы это был один из обычных проступков богатых — если бы изнасиловал крестьянского ребенка из спортивного интереса, или, скажем, отравил свою жену — он бы наверняка отделался приговором к изгнанию. Он - шевалье, а вы знаете, что это означает”. Это означало, что он был связан, хоть и отдаленно, с королевской семьей, знал Сигизмунд. “Нет, это было серьезное преступление”, - сказал Цёссер. “Нет таких семейных связей, которые помогли бы в таком случае”.

“Ну, ради Бога, что же это было?” спросил Гвидо, чье нетерпение росло наравне с иронией адвоката.

Цёссер разжевал еще кусочек круассана и смыл его в глотку новым дьявольским напитком французов, который они так любят, - кофе. “Шевалье Франс-Жан Лефевр де ла Барре”, - сказал он с непроницаемым лицом, “был пойман на том, что в его доме имелись книги Вольтера.”

Сигизмунд едва мог в это поверить. Однако адвокат, несмотря на его склонность к цветастым сарказмам, явно не шутил о фактах. Его лицо было серьезно и имело выражение врача, который решил, что случай безнадежен и лучше забыть его и перейти к следующему.

Сигизмунд утратил всякую осторожность. “Но это абсурд”, - воскликнул он. “В Париже все считают Вольтера старомодным и читают книги гораздо более радикальные, чем его.”

Цёссер кивнул. “Но то Париж. А это страна. У церкви здесь не так много богатых и могущественных врагов. Здесь чистые, простые, неподкупные рабочие. Благородные дикари,’ как сказал бы Руссо. И вот так с их простой, чистой, неподкупной дикостью они желают видеть его голову отрубленной, потому что их священники сказали, что он злой. У веры может и не хватает силы, чтобы свернуть горы, как нам говорят, но зато, конечно, ее достаточно для устранения здравого смысла и элементарной порядочности.”

Пришел хозяин гостиницы. Он выглядел так, как если бы не менял рубашку со времен Людовика XIV, и выражение лица, которое вынудило бы развернуться стадо в обратном направлении. Он поставил круассаны и яйца для Гвидо и Сигизмунда, после чего угрюмо поплелся от них, явно недовольный тем, что он услышал в высказываниях Цёссера. Видимо, он подозревает нас в светском гуманизме, подумал Сигизмунд.

“Кто-то осведомлен об этом Ла Барре,” сказал папа задумчиво. “Даже доминиканцы не просто взять и вломиться к шевалье, чтобы начать рыться в его библиотеке без каких-либо провокаций.”

“Вы еще не слышали о террористах?” спросил Цёссер. Сигизмунд и Гвидо сразу подумал о росси, но Цёссер продолжил: “есть группа - или одинокий псих; никто точно не знает — которая совершает, нууу, совершенно непотребные вещи в церкви. В конце концов” тут даже Цёссер понизил голос, “Церковь владеет почти всей землей. Куда бы вы ни пошли - на север, восток, на юг или на запад, - к концу недели вы не увидите ничего более броского, чем собор, и никого более толстого, чем священник. Если здесь начнутся негодования, то церковь станет мишенью”.

“Ла Барре заподозрили в том, что это он тот вандал, который атаковал церковь?” спросил Гвидо.

“Согласно тому, что я слышал,” сказал Цёссер: “были арестованы десятки подозреваемых. Ла Барре выбрали в конечном итоге из-за книги Вольтера в его доме”.

“Бог мой, прямо как в Неаполе" — отметил Гвидо.

“Да,” продолжил Цёссер: “Это крайность даже для священной канцелярии. А я сижу тут, наедаюсь выпечкой и отпускаю плохие шутки потому что, господа, нет ни одной чертовой вещи, которую могли бы сделать в данной ситуации чужаки, каковыми мы и являемся. Вы хотите выйти наружу и прочесть этой толпе нотацию на тему закона о свидетелях?”

Сигизмунд отодвинул от себя яйца. Он сделал глоток кофе, не в состоянии переварить ничего твердого.

“В чем заключались те… осквернения… в которых обвиняют Ла Барре?”

“Вы не захотите услышать это во время завтрака”, - сказал Цёссер.

“Я больше не могу ничего есть”, - сказал Сигизмунд.

“Я тоже не голоден”, - добавил папа.

“Позже вы будете сожалеть”, - сказал Цёссер. “Сегодня нам предстоит долгая поездка. Вам бы нарастить немного каллюса вокруг ваших чувств”.

В тот момент с улицы стала слышна поднимающаяся суматоха: тюремщик вел молодого шевалье сквозь толпу. До столовой стали доноситься отдельные голоса, более пронзительные, чем общий рев:

“Свинья”

“Подлый атеист!”

"Пес смердящий!”

Постепенно рев и вскрики стихли в напряженном молчании. Палач делал свои приготовления.

“Так что сделал вандал с церковью?” спросил Сигизмунд, пытаясь поддержать беседу, надеясь не услышать звук топора.

“Ну, раз ты все равно не ешь,” сказал Цёссер: "он — или они, так как это может быть группа — разбросали человеческие экскременты по всему распятию и алтарю.”

“Матерь Божья”, - глухо сказал Гвидо.

“Можно сказать, что в нынешнее время в этой стране накалены как религиозные, так и антирелигиозные чувства,” сказал Цёссер, отхлебнув кофе из чашки в руке, которая слегка подрагивала.

Вдруг дверь в гостиницу открылась; там стоял доминиканец. “Все вышли”, - сказал он тоном, не терпящим возражений.

Папа Гвидо все же попытался возразить. “Мы просто проезжие”, - сказал он. “Это не наша страна…”

Хозяин гостиницы уставился на всех троих.

“Это публичная казнь", - сказал доминиканец, мордастый, но мускулистый мужчина с глазами, которые отличали большинство из них, - эти глаза подозревали буквально каждого практически во всем. “Ее цель – показать правосудие. Это должны видеть все, как урок. Вы атеисты? Мне позвать бейлифа?”

“Мы идем”, - сказал Цёссер смиренно. “Мы как раз заканчивали завтракать, ваше преподобие”.

Как только они встали, папа Гвидо прошептал, “Ты не должен смотреть. Удерживай взгляд на чем-то нейтральном на расстоянии”.

Шевалье Франс-Жан Лефевр де ла Барре был молодым щеголем в возрасте около двадцати пяти, как догадался Сигизмунд, и выглядел он на удивление крепким в виду того, что его, должно быть, держали в темнице в течение долгих месяцев между арестом и казнью. На нем были одежды кающегося согласно порядку, установленному для еретиков, но выглядел он так, будто на нем все еще была его лучшая парча. Этот пренебрежительный вид, с которым он стоит там, обратил внимание Сигизмунд; он все-таки шевалье, и они обучены для войны. Только в редкие периоды мира они доживают до среднего возраста. В некотором смысле, он готовился ко смерти всю свою жизнь.

Доминиканец на платформе для казни закончил молитву. Надзиратель что-то шепнул Ла Барре. Шевалье послушно встал на колени, без последних слов, без всяких видимых эмоций, и хладнокровно положили голову в полость плахи. Его поведение – вот его речь, подумал Сигизмунд; он показывает им, как умирают мужественные люди.

“Отвернись,” спешно повторил папа.

Но Сигизмунд не мог отвратить свой взор. Я не стал смотреть, когда они сожгли Умберто, подумал он, но в этот раз я не буду трусом. Ведь оказаться там - это мое возможное будущее: я сам еретик. Я должен смотреть смерти прямо в глаза и знать истинное лицо церкви, которая может убить меня однажды.

Палач поднял свой топор. Вся толпа, казалось, затаила дыхание.

В голове Сигизмунда пронесся скаберзный рефрен кокни: кто насрал в церкви? Ла-Барре насрал. Чушь. Кто насрал?

Топор опустился. Голова упала в корзину, и невероятный Гейзер кровь брызнула из шеи, в десять раз хуже, чем от ран дяди Леонардо в церкви, фонтан, почти потоп. Мы утонем в нем, думал Сигизмунд, которого едва не вырвало, но он стиснул зубы, удерживая все в себе и цитируя про себя Шекспира: кто бы мог подумать, что в молодом человеке может быть столько крови?

Он снова стиснул зубы и его не стошнило. Толпа неистово аплодировала, и все церковные колокола начали перезвон. Kill, kill, kill, and kill[4] казалось, говорили они Сигизмунду: Я есмь Бог железного прута и такова моя воля: Kill, kill, kill, kill.

Это мое будущее, думал Сигизмунд. Нет, мое возможное будущее. Я буду слишком умен для них. Я вернусь в Англию. Я никогда снова не ступлю на землю католической страны. Я думаю, что в конце концов буду блевать. Нельзя винить во всем этом одних лишь доминиканцев. Вся наша религия - это смесь возвышенного и скотского. Как и наши политики. Господи, я не должен снова впадать в истерику и начинать думать о цыплятах в Ватикане.

Но затем палач, по традиции, поднял голову вверх, чтобы все ее видели, и Сигизмунд почти чувствовал, что он снова полон белладонной, потому что глаза шевалье были все еще в сознании и полны боли. Конечно, он слышал о том, что жизнь остается в мозгу на несколько мгновений, а глаза показывают осведомленность. Но если рот откроется, и он заговорит, я окончательно сойду с ума.

Я не знал, что все закончится столь плохо, казалось, говорили глаза Ла Барре.

Но потом глаза перестали фокусироваться, и наступила полная смерть. Сверкающие бриллианты уставились с мертвого лица.

Ла Барре был храбрым и настоящим, думал Сигизмунд, но это действительно не имеет никакого значения. Его смерть была столь же уродлива, как и смерть труса. Это был фол, фол, фол, а толпа ликовала. Сигизмунд вдруг понял, что в попытке избежать рвоты он стиснул зубы столь сильно, что его челюсть стала болеть.

Никто не заметил, как папа тихо подтолкнул Сигизмунда обратно к гостинице. Герр Цёссер ненавязчиво последовал за ними.

“Вина” воскликнул баварец тут же, как только они сели.

Трактирщик поставил на стол бутылку. “Вот как мы обходимся с монстрами здесь”, - сказал он мрачно, как будто все иностранцы могли тоже быть монстрами.

Сигизмунд и Гвидо выпили вместе с адвокатом.

“За Святую Римско-католическую и Апостольскую церковь”, - сказал Цёссер. “За цивилизатор Европы”. Он поднял свой бокал в тосте.

Лютеране тоже делали страшные вещи, напомнил себе Сигизмунд. Однажды они заставили детей смотреть, как их матерей сжигали за колдовство. Это не одна церковь и не одна секта: это кто угодно из тех, кто становится фанатиком.

“Иисусе”, - сказал папа тихо. “Я никогда не забуду этот день”.

Я не ненавижу всю церковь, говорил себе Сигизмунд, не ненавижу, не ненавижу, не... Это только Инквизиция. Я не должен сам становиться фанатиком.

Но это не было правдой: в тот момент, если бы он мог уничтожить церковь одним ударом — снести каждое здание, каждый алтарь, каждый неф и киворий — он знал, что нанес бы этот удар.

Во время первой недели дома ему казалось, что Неаполь полностью изменился.

Конечно, это было иллюзией; это он, Сигизмунд изменился. Но все, что люди ни делали и ни говорили – больше это не было естественным и само собой разумеющимся; это явственно ощущалось, особенно неаполитанцу.

Он всегда думал, что туристы грубоваты; они, казалось, пялятся в самой невежливой манере, когда торопливо расхаживали по Неаполю. Теперь он их понимал. Они смотрели так, потому что половина или даже больше того, что они видели, было им чуждо и непонятно, как и половина или больше того, что он сам видел в Испании, Англии и Франции оказалось с первого взгляда шокирующим для него. Как сказал Вико: люди придумали мир, разговаривая друг с другом, а потом стали жить в мире, который родился из их разговоров.

Когда Сигизмунд снова встретил Антонио, он был поражен и огорчен. Тони снова стал бледным, как воск, и от него доносился этот странный запах.

“Ты виделся в последнее время с доктором Орфали?” спросил Сигизмунд, зная, что болезнь Тони вернулась из-за смерти его матери.

“Тем содомитом?” спросил сердито Тони. “Мы не должны общаться с содомитами. Они хотят совратить всех нас”.

Сигизмунд старался быть благоразумным. “Доктор Орфали не содомит”, - сказал он. “Твое воображение разыгралось”.

“Я могу распознать содомитов, независимо от того, как они пытаются спрятать свою истинную личину”, - сказал Тони, спокойным и уверенным. “Они стали причиной падения Римской империи. Они везде, и они всегда что-то замышляют.”

В сказанном таилось большее, и постепенно ужасная правда дошла до Сигизмунда дома. В прошлый раз, подумал он, Тони знал, что он был болен и хотел исцелиться. На этот раз он даже не подозревает, что болен.

Сигизмунд пошел прямо к «Экспорту вина Малатеста и Челине» и нашел дядю Пьетро.

“Тони снова болен”, - сказал он.

“Я знаю, знаю,” устало ответил дядя Пьетро.

“Он не пойдет к доктору Орфали”.

“Да, он не хочет туда идти”, - сказал Пьетро. “Во всяком случае я таскал его туда раз в неделю. Но теперь это гораздо сложнее. Он полон враждебности”.

“Он подозревает, что доктор Орфали содомит”.

“Это еще хуже” сказал серьезно дядя Пьетро. “Он всех подозревает в содомитстве. У него есть безошибочный метод, как он говорит, обнаруживать содомию, независимо от того, как хорошо она скрыта”.

Сигизмунд вздохнул. “И что можно сделать?”

“Я не знаю”, - ответил дядя Пьетро. “В Неаполе нет никого, кто понимал бы эти вещи лучше Авраама. И даже если я найду такого человека, Тони просто решит, что он тоже содомит. Поэтому я беру его к Аврааму, и Авраам пытается ему помочь, но это другая болезнь”.

“Да,” - сказал Сигизмунд. “Такое чувство, что он получает от этого удовольствие.”

Пьетро покачал головой. “На самом деле он не наслаждается этим”, - сказал он. “В данный момент это просто более предпочтительный вариант из всего того, что он может навоображать. Ведь это не так страшно, как слышать голоса демонов и не быть способным сосредоточиться ни на чем, кроме носов. Это также дает ему почувствовать важность. Он думает, что в итоге все непредубежденные люди согласятся с его правотой и присоединятся к нему в крестовом походе с целью изгнать всех содомитов из Неаполя. Только ради бога, не спорь с ним, иначе он будет несколько часов продолжать приводить доказательства, подтверждающие его заблуждение”.

“Это то, что французы называют idee fixe[5]?”

“Это идея фикс для экспоненциальной мощности. Я видел его несколько раз раньше. Я однажды знал человека, который был гениальным естествоиспытателем, а потом он начал видеть масонские символы на Луне. Чем больше другие астрономы пытались урезонить его, тем больше он убеждался, что все они были частью заговора. Именно так случается с этой болезнью. Страдалец, кажется, это нравится, как вы думали, ведь он постоянно участвует в захватывающих ссоры и постоянно надеялась, что он окажется прав. На самом деле, его гнев растет все время, пока он не ослепляет его, и он становится пустыннее и пустыннее. Мы можем только надеяться и делать все возможное. Иногда бывает прощения”.

“Это то, что французы называют idee fixe?”

“Это idee fixe для экспоненциальной силы. Я видел такое несколько раз раньше. Однажды я знал человека, который был гениальным натурфилософом, а потом он начал видеть масонские символы на Луне. Чем больше другие астрономы пытались урезонить его, тем больше он убеждался, что все они находятся в заговоре. Вот что происходит при такой болезни. Кажется, что страдальцу это нравится, как ты предположил, ведь он постоянно участвует в захватывающих спорах и постоянно надеется, что в итоге он окажется прав. На самом деле, его раздражение все время растет, пока не ослепляет его, и он становится все отчужденнее и отчужденнее. Мы можем только надеяться и делать то, что в наших силах. Иногда случается ремиссия”.

Так этот вопрос и был оставлен, по крайней мере на время.

Один раз на улице Сигизмунд встретил Антонио, который бросил на него ядовитый взгляд.

Теперь он убежден, что и я содомит, подумал Сигизмунд. Своим безошибочным методом он выявил это в моей походке, или в музыке, или в чем-то еще.

Солнце закатилось. Вода в заливе сияла пурпурным хорошего бургундского вина, а Сигизмунд работал над новой сонатой, которую он назвал “Две нации”. Он не видел росси после своего возвращения, к двери не подходили мертвецы с гримуарами черной магии, и он был целиком погружен в музыку.

В последнее время он работал над новым упражнением, которое дал ему Авраам: каждый день рассматривать десять красивых вещей, которые он никогда раньше не замечал в Неаполе. “Это будет напоминать тебе, что бытие не ограничивается лишь теми вещами, о которых ты беспокоишься”, - сказал Абрахам

Сигизмунд услышал громкие голоса в гостиной, прежде чем понял, о чем идет речь.

“В бухте…”

“-десять минут назад-”

“Водолазы все еще ныряют—”

Он был раздражен от того, что прервалась красивая структура полуфуги; но затем он тут же пристыдил сам себя за такое эгоистичное отношение. Он помчался вниз.

Папа уже был на пути к выходу. Сигизмунд догнал его на улице у ворот.

“Это Антонио?” - спросил он; но он и так знал.

“Да, да поможет ему Бог.”

“Я могу добежать быстрее, какая часть залива?”

“Ниже Пьяцца Реале—”

Сигизмунд уже мчался по склону.

Вниз, вниз, вниз, как в тот день, когда я собирался убить маленького Карло; и тогда же я подумал о bolgia для самоубийц. У Данте они превратились в деревья . . .

Он мог видеть театр Сан Карло. Лучшее, что Дон Карлос когда-либо делал для Неаполя, и сейчас он пытается отменить корриду в Испании… Все взаимосвязано…

От бега он стал задыхаться, но был уже неподалеку от залива.

Я знаю, почему Тони сделал это, подумал он. Он окончательно уверовал в то, что все в Неаполе были содомитами. Он был в полном одиночестве, окруженный извращенцами, которые желали его. Вот как эта болезнь работает. Ты запираешь себя в клетке подозрений, но ужас только больше растет, потому что теперь ты одинок. Он ведь не смог принять смертей отца и матери, и ему потребовалось объяснение того, что случилось с этим миром. И единственное объяснение, которое имеет для него смысл в таком состоянии - то, что позволяет ненавидеть всех.

Как только Сигизмунд пересек Пьяцца Реале, он понял, где спрыгнул Антонио. На пирсе от Виа Амиральято собралась толпа.

Сигизмунд остановился, чтобы отдышаться. Он никогда мне даже не нравился, подумал он, но это не имеет значения. Он Малатеста; у меня есть долг.

Там было несколько мальчиков и юношей в измокшем нижнем белье. За несколько минут до этого они ныряли в воду.

Сигизмунд поразился, увидев среди тех, кто выныривал из воды чтобы отдышаться, Карло Мальдонадо. Через тридцать секунд Карло снова нырнул. Мальчик, которого я чуть не убил, пытается спасти моего сумасшедшего кузена.

Сигизмунд скинул с себя сапоги и сорвал верхнюю одежду. Это, наверное, уже бессмысленно, подумал он, но я должен попробовать. Самоубийство - это самый страшный грех, грех против Святого Духа. Вот почему даже чужие люди бросились в воду.

Несколько людей уклончиво взглянули на него, как бы из уголков своих глаз; они знали, что, вероятно, было слишком поздно. Иисусе, подумал он, церковь же не даст нам похоронить его в освященной земле. Не когда полгорода знает, что он сам прыгнул.

Сигизмунд нырнул.

Вода оказалась холоднее, чем он ожидал, чуть ли не ледяной. После захода солнца всегда так, сказал он себе; вода становится холоднее, когда солнце опускается. Но мысли не отпускало кошмарное видение того, как он тонет в ледяной воде во время пересечения Ла-Манша.

Я не утону. Я хороший пловец.

Карло Мальдонадо проплыл рядом с ним. Затем, когда его глаза приспособились к темноте, он увидел рыбу, с какой никогда прежде не сталкивался. Бог знает, что там на самом дне есть еще, чего я никогда не видел прежде, подумал он.

Сигизмунд вернулся на поверхность воды и вдохнул. Он понял, что оказался гораздо дальше, чем предполагал; прилив ослабел, а течение стало поверхностным, Антонио уже может быть очень далеко.

На поверхности показалась другая голова, еще дальше. Темнело, но Сигизмунд признал одного из Портинари. Сигизмунд проплыл немного на север, а затем запад: по направлению течения, которое могло унести Тони.

Он снова нырнул и чуть не натолкнулся на осьминога. Щупальце коснулось его, но потом осьминог быстро удалился, оставив после себя чернильное облако. Сигизмунд поплыл в обратную сторону от него.

Рыба, рыба, рыба; никаких человеческих тел нигде, нет даже других ныряльщиков.

Когда он снова поднялся на поверхность, то не смог разглядеть пристани. Сейчас темнело гораздо быстрее, и видимость под водой, соответственно, тоже снижалась.

“Что я могу сделать?” - спросил он громко, почти надеясь, что Бог ответит.

Продолжай нырять. Не сдавайся. Он может быть жив.

Сигизмунд поплыл дальше на север. Он заметил, что его зубы начали стучать. Пеппино был больше, чем просто человеком, потому что он не признавал ограничений. Я должен стать подобен ему в этом плане: не признавать никаких ограничений. Где бы ни был.

Он снова нырнул.

Он растворился в чернильной темноте, и на мгновение ему показалось, что он столкнулся с другим осьминогом. Но нет, просто солнца не было.

Он поднялся.

“Что я могу сделать?” - спросил он снова.

Тогда он увидел приближающиеся факелы, золотое пламя в сумерках. Некоторые рыбаки спустили на воду свои лодки, чтобы помочь ныряльщикам.

Он снова нырнул.

Чернильная тьма, но его глаза привыкали к ней.

Вниз, вниз, вниз, но ничего кроме рыбы.

Он поднялся. “Сюда, ” - закричал он, и прежде чем рыбаки на лодках подошли, он снова нырнул.

Вниз, вниз, вниз, и никаких признаков Тони.

Лодка подошла к тому моменту, как он снова поднялся. Приветливые, озабоченные лица.

Сигизмунд схватился за борт лодки, тяжело дыша и слыша, как стучат его зубы.

“Тебе лучше вылезти из воды”, - заявил рулевой. “Ты посинел”.

Сигизмунд покачал головой, слишком усталый, чтобы ответить.

“Это кузен мальчика,” сказал кто-то.

“Что ж, тогда прими немного”, - сказал рулевой, поднеся к губам Сигизмунда бутылку. Сигизмунд сделал короткий глоток: если выпить много, то это вообще никак не поможет. На вкус напиток был как мускат Малатеста и Челине.

Если бы только зубы перестали стучать.

Ты боролся с профессиональным убийцей. Тебя накачали наркотиком и терроризировали сатанисты. Где-то есть банда маньяков, решившая принудить или уговорить тебя стать их лидером. Ты видел, как отца до смерти пытали. Твоего дядю убили. Твоя тетя умерла от горя. Пришло время проявить настоящее мужество. Нырни в ледяную воду снова.

Он нырнул.

Он мог бы сделать больше благодаря отраженному свету факелов, но все, что он увидел, это только больше рыбы. Ныряльщики были теперь далеко друг от друга, стараясь охватить весь залив.

Позже он уже не знал, сколько раз нырял, сколько раз лодка снова находила его, сколько раз рулевой упрашивал его остановиться. Он вспоминал, снова и снова погружаясь в чернильную каверну, где от факелов была лишь слабая видимость. Он вспоминал, раз за разом цепляясь за борт лодки, задыхаясь и стуча зубами, а его тело тряслось в судорогах от холода и изнеможения. Он вспоминал, ныряя снова и снова. Как если бы море было живым пожирающим богом…

Сейчас им двигала ярость, негодование абсолютной глупостью и бессердечием поступка Антонио. Меня не волнует, насколько безумен он был, - с горечью подумал Сигизмунд, - он не имел права делать с семьей. С нас и так достаточно, даже более чем достаточно. Он замерз, он (возможно) начал тонуть, он был потерян в холоде и боли. Но его гнала ярость. Не признавать ограничений. Я найду этого ублюдка и скажу ему в лицо: “ты не имел права делать это”.

Вниз, вниз и вниз…

“Эта ночь станет проклятием для всех нас,” говорил дядя Пьетро.

Сигизмунд снова вцепился в борт лодки. Но это была не та лодка. Он совсем потерялся.

“Вылезай, ты ж фиолетовый, подхватишь пневмонию…”

Он снова нырнул. Я найду его и принесу домой, пусть хотя бы на похороны.

Вниз, вниз, вниз в ледяную чернильную тьму. От золотого пламени исходят странные пятна света. Внезапно рядом проплыл дельфин — большой, как любой крокодил — и Сигизмунд порадовался, что дельфины не враждебны человеку.

Поднялся обратно на поверхность, повис на поручне лодки.

Руки вытянули его наверх, а затем набросили одеяло.

“Нет,” - сказал он. “Я должен вернуться вниз”.

“Заткнись. Выпей это”. Ему в губы влили вино. В этот раз дешевое кьянти.

Он осознал, что все его тело дрожит от судорог, холода и изнеможения; но это было похоже на действие белладонны – он испытал такой же внутренний взрыв вегетативной системы.

“Я опять облажался”, - сказал он, стуча зубами.

“Я перестал нырять полчаса назад", - сказал голос.

Сигизмунд посмотрел, кто это был на другом конце узкой лодки. Даже в темноте он узнал Карло Мальдонадо.

“Все прекратили полчаса назад”, - сказал Карло. “Я не знаю, что держало тебя на плаву”.

Ярость, подумал Сигизмунд. Ты продолжаешь, когда тебе больше нечего терять. Это вместе со склонностью впадать в небольшое безумие перешло ко мне по отцовской линии семьи.

“Выпей немного этого,” сказал рыбак, снова передавая кьянти. “Тебе не должно быть стыдно. Ты продержался дольше, чем профессиональные ныряльщики”.

“Он был моим кузеном,” сказал оцепенело Сигизмнд.

Che mala fortuna,”[6] сказал рыбак сочувственно. Ему бы стоило поехать в Англию, с горечью подумал Сигизмунд; у него талант к преуменьшению.

Они гребли молча, а Сигизмунд, насупившись, глядел на приближающиеся огни Неаполя.

“Карло”, - сказал он наконец.

“Да?”

“Эта вражда между нашими семьями… мой дядя Пьетро говорит, что это большая глупость”.

“Мой отец говорит то же самое”.

“Сегодня ты был очень смелым. Вся моя семья узнает о том, что ты сделал”.

“Я должен был сделать это”, - сказал Карло. “Мне было так жаль его. Он выглядел очень грустным, когда прыгнул”.

Больше они не разговаривали. Оба онемели от усталости.

Огни города приближались.



[1] Crash (англ.) – грохот, треск.

[2] Wolf (англ.) – волк.

[3] Ora pro nobis (лат.) – Помолитесь за нас

[4] Kill (англ.) - убивать

[5] Idee fixe (франц.) – идея фикс, навязчивая идея.

[6] Che mala for tuna (итал.) – что ж за неудача.

Другие главы перевода

23
1. Часть 1. Дурак

8 июля 2016 г.

2. Часть 1. Дурак

30 сентября 2016 г.

3. Книга 1. Земля задрожит: история ранних Часть 1. Дурак

6 декабря 2016 г.

4. Книга 1: Земля задрожит: история ранних Часть 2. Императрица

7 декабря 2016 г.

5. Книга 1: Земля задрожит: история ранних Часть 3 Маг

7 февраля 2017 г.

6. Книга 1: Земля задрожит: история ранних Часть 4. жрица

7 марта 2017 г.

7. Книга 1: Земля задрожит: История ранних . Часть 5. Мир

7 мая 2017 г.

8. Книга 1: Земля задрожит: История ранних . Часть 6. Повешенный

7 мая 2017 г.

9. Книга 2: Земля задрожит: история ранних Часть VII Дьявол

7 сентября 2017 г.

10. Книга 2. Сын вдовы. Часть Первая Случайность и заговор

6 февраля 2018 г.

11. Книга 2. Сын вдовы Часть 2. Башня

3 июня 2018 г.

12. Книга 2. Сын вдовы Часть третья – вечная жизнь

8 декабря 2018 г.

13. Книга 2. Сын вдовы Часть IV. Крылатое создание

8 февраля 2019 г.

14. Часть 3. Глава 1. Убийство в сумерках

8 июня 2019 г.

15. Том 3. Обратители законов. Глава 4. Вневременность - Южный Огайо 1776

7 июля 2019 г.

16. Том 3. Обратители законов. Глава 3. Революция и остроты Филадельфия 1776 - Чикаго 1968

7 июля 2019 г.

17. Том 3. Обратители законов. Глава 2. Предобеденное насилие Лусвортшир, 1776

7 июля 2019 г.

18. Том 3 Обратители законов Глава 5 Свет поет вечно

8 августа 2019 г.

19. Том 3. Обратители законов. Глава 6 Маркиз де Сад и другие раcпутники

8 декабря 2019 г.

20. Том 3. Обратители законов. Глава 8. Моя зеленорукая леди

9 апреля 2020 г.

21. Роберт Антон Уилсон "Исторические хроники иллюминатов"

25 июля 2020 г.

22. Роберт Антон Уилсон "Исторические хроники иллюминатов"

25 июля 2020 г.

23. Роберт Антон Уилсон Исторические хроники иллюминатов

25 июля 2020 г.

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

Случайные статьи

по теме

путь левой руки

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"