Перевод

Введение

Воплощение: творческое воображение в медицине, искусстве и путешествиях

ВВЕДЕНИЕ


Памяти Анри Корбена
Посвящаю эту книгу моему учителю и ученикам


Прелюдия

Тот странный мир, в который вы вот-вот войдете, полный чуждых перспектив и … - на самом деле самый обыкновенный мир. Это мир многих самостей в постоянном взаимодействии. Некоторые из них физические, это население нашего бодрствующего, дневного мира. Другие, такие, как фигуры, которые мы встречаем во сне, не менее реально присутствуют в нашем восприятии, но их природа остается фундаментально неясной. Они существуют в мире, где воображение проявляется в теле. Именно об этом мире пойдет речь в этой книге, о мире «воплощенного воображения». Эти присутствия воспринимаются «другими», словно бы они имели свое собственное существование, независимое от нашего. Некоторые наши культурные установки говорят нам, что эти «существа сновидения» - наши суб-личности, что они являются частью нас самих; другие — что это «предки», или духи из метафизического царства, тогда как с третьей стороны они могут видеться просто искаженными фрагментами воспоминаний, случайно всплывающими в бредящем мозге. Ни одно из этих утверждений — психологическое, духовное или научно-позитивистское — не имеет ничего общего с феноменом, на описание которого они претендуют, они только воспроизводят собственные культурно обусловленные предрассудки. Однако когда мы встречаем фигуры в воплощенном воображении, например, во сне, они представляются нам реальными. Мы нутром чувствуем, что встречаем другого. Любое другое описание — это культурно обусловленная интерпретация, не основанная на непосредственно воспринимаемом феномене.
Во сне мы воспринимаем себя находящимися в определенном месте, которое не является нашим созданием. Мы его не изобретаем, оно появляется само, независимо от нашей воли. Миры, воспринимаемые как реальные, появляются в мгновение ока и исчезают без следа.
Мы стоим на пороге созидания.


В пещере

Глубоко изнутри доисторической пещеры мир выглядит иначе. Внезапно мы обнаруживаем на себе равнодушные взгляды мамонтов, которым 13 000 лет. Они глядят на сталактиты, свисающие, как каменные сосульки, с потолка за нашими спинами. Бивни одного из мамонтов, задумчивого и шерстистого, непропорционально длинные, словно они все эти тысячи лет не переставали расти. Его зовут Патриархом. Он вырезан в камне так искусно, что его шерсть кажется настоящей. Царапины, которые образуют его форму, напоминают другие царапины, оставленные на стенах позади нас пещерным медведем, точившим свои когти. Но к тому времени, как в этой пещере неподалеку от Руффиньяка, в Перигоре, регионе той земли, что сегодня называется Францией, появились наши предки, 13 000 лет назад, пещерные медведи уже давно вымерли.
Я представляю себе, как наш предок входит сюда и видит царапины, оставленные медведем. Должно быть, он думает — вот так нужно представляться этой стене. Поэтому сначала он делает похожие царапины своими пальцами, в подражание  предку-медведю, который устраивал в этой пещере свою зимнюю резиденцию десятки тысяч лет. Так это делали наши предки, и с этого же должны начать мы, воздавая им честь как основе, на которую будут накладываться другие впечатления. Патриарх стоит, глядя по направлению ко входу в пещеру, который отсюда в нескольких километрах, вырезанный поверх сетки царапин. Четыре пальца — это матрица, как когти медведя. Немного правее мы видим два стада мамонтов, лицом друг к другу. Фриз следует контурам стены. Это огромные силы, во всем великолепии своей природы. Они встретились лицом к лицу, возможно, вполне мирно, два племени великих духов. Это самый большой из сохранившихся рисунков. Это пещера, где дух мамонта встречается сам с собой, сознает себя.
Возле стены я вижу нашего предка, ползущего на животе через проход не больше двух футов высотой. Он готов к посвящению в мир духов, огромных мамонтов. Он вползает в большой зал, полметра высотой, где, лежа на спине, рисует на потолке великих духов, среди которых он живет, иные существа, которые больше, сильнее и гибче, чем он сам, для того, чтобы почтить их дух, приобщиться их силы.
У него нет возможности посмотреть на то, что он делает, со стороны, и он рисует животных в натуральную величину, точно соблюдая пропорции, как если бы, входя в их тело, он мог чувствовать их контуры, когда рисует. Маленький жировой светильник — все его освещение, я вижу его в этом свете лицом к лицу с темными страхами, с его ужасом перед Большими. Встреча лицом к лицу, противоположные направления, и Большие показывают путь.
Мы покидаем первобытный коридор, удобно сидя в игрушечном поезде, который поможет нам преодолеть километры обустроенной пещеры, потакая нашему современному вкусу к немедленным впечатлениям, и привезет нас к выходу, где мы можем купить открытки на память.
В воображении мы встречаемся с мамонтами, вырезанными на основе бытия. Они предшествуют нам, они делают нас ничтожно маленькими и, скорее всего, им нет до нас никакого дела. Воображение дает нам возможность узнать их.

Это путешествие — эксперимент, которого никто до сих пор не устраивал. Маленькой группой из 17 человек мы собираемся прожить некоторое время в убежище в скале на берегу Везера, в котором более полумиллиона лет жили люди и их предки, разбить здесь лагерь и сновидеть вместе, чтобы путем воображения обрести знание. В пещерах, иногда похожих на гигантский собор, в котором даже есть гигантский орган из сталактитовых колонн, освещенных мерцающими огоньками,  духи животных появляются прямо перед вами из сердца скалы, и вы точно знаете, что здесь присутствует дух места. Воображение здесь работает не так, как на Таймс-сквер.  Мы инстинктивно чувствуем разницу. В глубоких отверстиях в земле сознание работает не так, как в залитом неоновым светом оживленном сердце Нью-Йорка. Эти места возбуждают нас по-разному. Через некоторое время сердце начинает биться в одном ритме с духом места, уйти от этого невозможно.

Наш лагерь разбит в La Madelaine, в одном из мест, где не было раскопок, но рядом с тем самым, где был найден доисторический клад, обеспечивший экспонатами множество музеев и давший имя целой эпохе, Мадленской культуре, существовавшей 13-30000 лет назад*.  Владельцы этого места позволили нам остановиться здесь, так что нам даже не пришлось просить разрешения у жандармерии, главного авторитета во всем, что касается доисторических мест. Наш лагерь вне закона, вне времени и вне национальных границ, в нем участвуют люди из шести стран с четырех континентов. Мы питаемся тем же, чем питались наши предки — конечно, с неизбежным исключением в виде пасты, мы спим на песке под скалистым навесом, который укрывал Homo Erectus, прачеловека, который бродил по этой земле задолго до нас, Homo Sapiens.  Я вижу внутренним взором, как группа высоких Homo Erectus с барабанами и примитивными трубами, словно из фильма Music Man,* снятого в доисторических декорациях, приближается от дальнего края скалистого убежища, чтобы поприветствовать нас, кроманьонцев (людей Мадленской культуры, генетически идентичных нам), новичков в этом месте.

Вот уже неделя, как мы направляем силу сновидения на наши персональные проблемы, на печаль и радость быть вот этой особенной личностью, такого-то возраста и живущей в такое-то время. Но сновидение начинает менять...


Асука из Японии сидит у нашего костра с подветренной стороны (ветер поменял направление с тех пор, как мы начали нашу двухчасовую сессию работы со сновидением).Она настолько сконцентрирована на мире сновидения, что не обращает внимания на лезущий в лицо дым. Она чувствует свою изолированность от группы. Она хорошо владеет английским, но почему-то, когда речь заходит о снах, она не может следить за тем, что говорится. Это напоминает мне о моих собственных трудностях с пониманием английского в песнях. Сидя возле нашего небольшого костра, Асука рассказывает свой сон, в котором сидела у другого костра, с очень высокими языками пламени.  Другая женщина из группы, разрушая ее изолированность, нежно прикасается к ней и спрашивает, как она себя чувствует. Внезапно Асука чувствует, что за огнем скрыто присутствие камня. Она говорит нам, что в Японии есть камни, в которых живут духи, они называются kami.  Она чувствует присутствие такого камня. Усилия группы помогают сконцентрироваться, и теперь Асука действительно возвращается в свое сновидение. Она снова сидит перед огромным костром, чувствуя огромную печаль и одиночество.  Сначала, говорит она нам, эта печаль сухая, но потом она увлажняется потоком слез. Я тоже плачу, мне хорошо знакома эта особенная японская версия боли быть исключенным из группы  как из источника бытия. Чем лучше она чувствует поднимающиеся языки пламени, тем сильнее становятся ее печаль и одиночество. Она говорит, что ее кожа кажется скорлупой яйца, под которой пустота. Когда женщина из группы, по имени Шелли, касается ее, Асука чувствует, что скорлупа треснула. Она подносит палец к щеке, между краем носа и глазом, указывая на маленькое отверстие, благодаря которому давление выравнивается и она больше не чувствует себя пустой внутри, отрезанной от полноты снаружи. Ее жесты очень изысканны. Реальность снова оживает. Именно в этот момент она чувствует камень, скрытый в огне. Сфокусировавшись на нем, она внезапно оказывается втянута в него ногами вперед. Камень оказывается порталом, как в мире Гарри Поттера, ведущим в глубину иного мира. Асуке кажется, что она может двигаться внутри камня бесконечно и никогда не достичь ядра. Как ни странно, ее туловище не втягивается в глубину, только ноги. Ноги обретают собственное сознание, они чувствительны и полны решимости нащупать ядро. В то же время она чувствует, что гигантские языки пламени толкают ее вверх, поднимая к небу. Как струна, Асука  болезненно растянута между небесами и подземным миром. Но в этой боли она больше не чувствует себя изолированной от группы.

Это пространство или протяженность между мирами, между разными состояниями сознания западные алхимики называли душой. Душа, говорили они, растянута между смертностью и вечностью. Существовало выражение anima media natura, обозначавшее душу, растянутую между противоположными состояниями нашего сознания, встречу срока отдельной жизни и Вечности.  В нашем скалистом убежище полмиллиона лет жизни человечества, окружающие нас,  встретились с современностью.

Уна — типичная ирландка. Ее второе имя практически непроизносимо для всех, кто не говорит по-гэльски, оно вертится вокруг странных гласных и спотыкается на неожиданных согласных. В ее голубых глазах -  искорки юмора, страсть и способность к тщательному наблюдению, она ученый по профессии. Все, что она может вспомнить из сна, который снился ей этой ночью — это фриз рисунков доисторических животных на стене пещеры. Воспоминание очень смутное, после работы со сном Асуки она даже не хотела вносить его в общий мешок снов этой ночи.  Однако наша маленькая группа вокруг костра погружается в концентрацию, и вот уже Уна снова стоит перед фризом. Среди всех животных выделяется бизон. Кажется, Уна принесла с собой в переживание дневной свет — животные освещены, как днем, хотя вся остальная пещера погружена во мрак. Свет не выходит за пределы картины. Понемногу мир животных, собравшихся на стене, становится более явным для нее. Среда, в которой они существуют, кажется такой плотной, словно молекулы в этом мире больше чем те, из которых состоит наш мир бодрствования. Она размышляет над моментом пробуждения и описывает переход от мира снов к миру полной пробужденности. Это движение из такого медленного мира, что время движется в нем иначе, чем в нашем современном быстром и неглубоком мире. Наш мир более острый, резкий, мир животных на стене — более округлый и медленный, как если бы они двигались в толще воды, или сквозь среду, состоящую из более крупных частиц. Глаза Уны закрыты руками, словно она видит мир животных на стене внутри своих ладоней. Мы чувствуем, что она описывает мир, где время течет иначе, это другой мир, отличающийся от нашего. Это качественное время, в отличие от нашего количественного времени, которое можно измерить песочными часами. Археолог из группы задает Уне вопросы об этом мире. Уна отвечает с уверенностью человека, описывающего то, что видит вокруг.  Она хорошо знает этот мир фриза доисторических животных на стене, освещенного дневным светом. Ясность ее ответов убеждает нас: воображение это способ познания. Прежде, чем она покидает этот медленный мир больших молекул, животные собираются вокруг нее, чтобы попрощаться, потом они возвращаются обратно на стену и исчезают из поля зрения, наши миры снова ничего не связывает.
Во время этого путешествия для меня было большим удовольствием иметь возможность поговорить на моем родном нидерландском с Бертой. Она выглядит молодо, миловидно, кажется одновременно застенчивой и чувственной. Из той же ночи, что и сон Уны, Берта вынесла воспоминание о быке,  бегущем в конце поля за дальним краем нашего лагеря. Бык разворачивается, нацеливаясь на скалу, которая нависает над нами. Берта просыпается от беспокойства, что бык разобьет себе череп. Снова встретившись с быком, воплощенным коллективной концентрацией нашего клана у костра, Берта автоматически втягивается в сцену, теперь она видит величественное животное очень близко. Его спина выгнута дугой, его голова опущена, рога очень мощные. К древесному запаху костра примешивается аромат мускуса, в потрескивании огня чувствуется сексуальное желание. Я глубоко вдыхаю.
Мы направляем внимание Берты на изогнутую спину быка и силу его шеи, и она постепенно начинает чувствовать эту силу лучше и лучше. Присутствие быка становится все более явным, мы почти слышим стук его копыт. Внезапно бык замирает. Берта еще приближается, она почти касается его кожи, слышит его дыхание, она может почувствовать, как воздух входит в его ноздри. “Я хочу быть быком» - восклицает она в шаманском самозабвении. Однако шаманы специально учились тому, чтобы в экстазе терять все следы обычного «я», так чтобы бык являл себя, а не обычное «я» становилось быком. Если Берта «станет» быком, она набросит на контуры быка сеть собственных привычек, это закончится либо инфляцией, либо разрывом связи. Западный человек, неподготовленный к тому, чтобы потерять себя в экстазе, погружаясь в шаманизм, обычно настолько бывает напуган силой переживания, что все заканчивается регрессией Эго, и никакой пользы из этого опыта он не выносит. Воплощенное воображение, которое я практикую, соединяет воплощенное «я» Берты и присутствие быка. Берта должна остаться в двойном сознании, бык должен быть полностью воплощен в ней, но при этом она должна хорошо сознавать, что бык — это другой, она не бык. Это самый правильный способ взаимодействия со всеми феноменами сновидения.

Теперь она может чувствовать в своем теле огромную тянущую силу быка в то время, как он нацеливается на скалу.  Ее перспектива меняется, и она вдруг может смотреть глазами другого, быка, и видит, что стена пористая, в ней много отверстий. Она чувствует, как бык вбегает в стену и становится частью ее, вся энергия из состояния экстаза переходит в противоположную точку, стазис. Теперь вместе с быком Берта знает, что он колеблется между зараженностью экстатической энергией и статическим ожиданием в качестве картинки на стене.

Кажется, что живопись палеолита позволила духам животных  зарядить стену своей энергией в ожидании прихода наблюдателя, который способен воплотить их своим воображением, почувствовать их энергию, и снова превратить их стазис в экстаз. Экстаз Берты — это эпифания быка.

Полихромные бизоны над нами, в пещере Фон-де-Гом, великолепны.  Мы можем видеть их заряд, как видела Берта в ее сне. На полу перед нами — металлическая петля, в которую нам надо встать. Мы смотрим в благоговении.

В последнюю ночь в нашем скалистом убежище, Асука видела это во сне, только в ее сне вся пещера была оплетена проволочной сетью и она только смутно могла чувствовать дух пещеры за ней. Она назвала свой сон «kami пещеры в современно мире».
 
 В тот день, когда мы должны были вернуться из пешер в наши современные дома, Берта видела такой сон:
 
 «Мы стоим у входа в пещеру, которая никогда не была исследована. Никаких туристов, билетов, проводников — просто пещера. Теперь мы видим сны иначе, с другим чувством -  не только визуально, но и со звуком и ощущением движения. С и К, двое членов группы, рассказывают свои сны. С рассказывает сон, приглашая нас в пещеру. Мы исследуем пещеру посредством его сна — наши сны служат нам проводником. Сон и окружающая среда — одно и то же, однако разница все же есть. К внимательно слушает; сны ее и С тесно переплетены, как и все наши сны теперь, это почти единое целое. К слушает, пытаясь понять, может ли ее сон дать дополнительную информацию»
 
 Наша группа стала единым приемником, внутри которого каждый из нас, посредством воображения, чувствует разные движения духа места. 
 
 На какое-то время мы стали племенем.
 

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

Случайные статьи

по теме

юнгианство, сновидения, психотерапия

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"