Перевод

Глава 2 Воплощающийся образ

Воплощение: творческое воображение в медицине, искусстве и путешествиях

ВОПЛОЩАЮЩИЙСЯ ОБРАЗ


Чем ближе Берта к быку, тем больше его сила проникает в ее тело. Бык становится похож на бурный вихрь, это напоминает прогулку в шторм. Чем ближе мы к образу-присутствию, тем больше он превращается в окружение, в котором мы обнаруживаем себя. Присутствие втягивает нас и становится средой. Это прямое значение слова ekstasis, движение из себя, изменение нашего состояния.[1] Такое движение изнутри наружу погружает нас в незнакомый мир. Мы попадаем в мир воплощенных присутствий — как сангома.  В воплощенном воображении понятия внутри и снаружи меняются местами.  Мы, люди западной культуры, уверены, что у нас есть внутренняя жизнь, и она действительно происходит внутри нас, как, например, передача нервных импульсов внутри мозга. Это кажется очевидным. Но когда Берта приближается к быку, ее втягивает в его мир. С точки зрения центральной парадигмы этой книги, сновидческого восприятия, не бык находится внутри Берты, но она втягивается в его мир. Бык не находится внутри по отношению к Берте, во внутреннем пространстве. Захватывая внимание полностью, бык меняет саму природу пространства, в котором находится Берта.  То, что кажется ей внутренней жизнью, на самом деле есть участие в присутствии быка. Этот сбивающий с толку факт был лучше всего описан Анри Корбеном в его фундаментальной для изучения воплощенного воображения статье[2]. Корбен писал: «...где происходит инверсия отношения «нахождения внутри», выражаемого предлогом в, «внутри чего-то». Духовные тела или духовные объекты не находятся ни в каком-то мире, ни в своём мире – в отличие от материального тела, занимающего своё место или находящегося внутри другого тела. Напротив, их мир находится в них....каждый духовный объект, пребывает «во всей сфере своего Неба».

Прежде всего, я еще раз должен подчеркнуть, что мой подход полностью феноменологичен; я не метафизик. Я не знаю, какова природа быка Берты, из чего он сделан.  Материален он или нет — мне не ведомо. Все, что я знаю — что он присутствует. С феноменологической точки зрения бык — встретившееся Берте воплощенное присутствие, ведущее себя так, словно оно обладает собственным сознанием. Все, что я знаю о нем — что он представляется Берте живым существом, и что когда Берта приближается достаточно близко, бык втягивает ее в свой, другой мир.  Субстанция быка воплощается в нее, и она встречается с ним в его собственной автономной среде, где действуют  специфические законы. Можно сказать, что она познала быка в библейском смысле: телесном, эротичном, инициатическом, эпифаническом, меняющем ее природу. В том же самом смысле, в каком сны, феноменологически говоря, являются мирами, в которых мы живем, а не находятся в каком-то мире за пределами сна, когда мы тесно взаимодействуем с независимым образом, мы перевоплощаемся в него, становимся им. Бык не существует в воображении в том смысле, в каком обычный, материальный бык пасется на лугу.  Когда мы перевоплощаемся в него, когда он захватывает нас, мы обнаруживаем, что контуры его сферы меняют нашу форму. Он становится субстанцией, в которой мы находимся в квалитативном времени этой истории. Вихрь потенции, напора, жара и страсти нападающего быка — его собственные. Вступая в контакт с таким присутствием, мы испытываем воздействие поля, которое влияет на наши тела. Дыхание Берты учащается, сердце бьется быстрее, из глаз льются слезы и, возможно, если бы она была подключена к электроэнцефалографу или аппарату МРТ, мы бы могли увидеть изменение ритмов мозга. Ее тело, без сомнения, вовлечено в процесс. Атакующий бык овладел ей.

Когда образ овладевает нами, когда мы попадаем под действие его чар, атакующий бык воплощается. Наше тело становится частью мира быка, так же как телом зулусской сангомы овладевают духи мертвых. Однако, такое воплощение независимых образов — не самовыражение какой-либо части нашей индивидуальности. Бык воплощается в Берте. Ее состояние изменяется, она испытывает экстаз. Воплощенный образ оживает, захватывая нас.  Будучи втянутыми в его среду, мы сами становимся средством его эпифании. Тело Берты становится центром манифестации атакующего  быка. Но, конечно, на то, как проявляется бык, влияют особенности именно ее тела, и, таким образом, воплощенный образ — это интерфейс между «я» и «другим». Какой-то отрезок времени Берты делит свое тело с быком, совсем как сангома. Когда мы встречаемся с воплощенным воображением, я и другой выворачиваются наизнанку, и тело становится общим.
До тех пор, пока мы считаем воплощенные образы частью себя, мы не понимаем эту инверсию. Когда в нас вселяется чуждое сознание, оно начинает проявлять себя оригинальным образом. Общее сознание открывает новые, неизвестные возможности. Однако, если мы моделируем воплощенное воображение в парадигме физического пространства, внутри которого находятся существа, мы остаемся привязаны к обычному миру, в котором «бык является частью меня». Не говоря о том, что это идет вразрез с тем, как воспринимается наблюдаемый феномен, я настаиваю на том, что оставаясь на такой точке зрения, мы никогда не будем способны исследовать сущность тех образов, с которыми мы встречаемся в воплощенном воображении, разделять их реальность, переживать отличие их сознания и их способа существования от нашего, и таким образом мы никогда не выйдем за рамки привычного «я». Сущность атакующего быка захватывает Берту, и он воплощается в нее, а она в него. Атакующий бык выходит через Берту изнутри наружу, и с Бертой происходит то же самое.
Что это значит?

Если мы считаем, что бык на самом деле часть личности Берты, вроде субличности, мы упускаем его поистине иную природу, проявляющуюся во время сна. С феноменологической точки зрения, мы теряем центральный аспект быка как автономного присутствия, его независимость. Главное послание этой книги в том, что воплощенное воображение — это настоящая встреча с независимыми сознаниями, которые могут захватывать наш субьективный образ тела и оказывать влияние на наше физическое тело.  Уверенность в том, что все воображаемые присутствия — часть нашей собственной личности, я рассматриваю как воплощение колониального Эго 19-го века, захватившего власть над психикой в целом, которое лежало в истоке психоаналитического дискурса (как сказал Фрейд, «Где было Ид, там будет Эго»). Однако само колонизирующее Эго также есть независимый образ, который воплощен в нас, оно завладевает нашим умом, заставляет нас желать подчинять и властвовать. Понимать атакующего быка как одну из субличностей Берты значит оказывать ему такое же неуважение, какое всегда во всех колониалистских дискурсах колонизаторы оказывают тем, кого они подчинили.  Это не оставляет шанса узнать, чем на самом деле является колонизированное чуждое сознание. Поэтому нам лучше рассматривать себя в качестве случайных туристов в мире воплощенного воображения, и оставаться дома, когда мы путешествуем.

Воплощенное воображение изображает множество миров. Наши воплощенные состояния отражают множество субстанций: быков, ками, бизона, дядюшку Джона, соседский автомобиль. Даже в спящем состоянии, как доисторические рисунки на скале, они присутствуют как множество потенциальных сущностей, ждущих воображения, которое позволит им воплотиться. Для сновидческой модели воплощенного воображения множество субьективностей это норма, а не патология. Нет единого субьекта, но некоторое количество независимых сознаний, каждое из которых проявляет собственную субьективность, используя для этого наши физические тела.  Мое обычное «я» - одно из таких независимых присутствий, одна из возможных потенциальных идентификаций. Как телесные конвульсии, которые вызывают духи у сангомы, воплощения моментально вызывают физические проявления множественных «я», которые обитают в нашем физическом теле и формируют его. С этой перспективы главная задача имажинальной работы — помочь множеству независимых «я» осознать присутствие друг друга, соединяя их в единую сеть силой воображения. С точки зрения этой модели то, что раньше принято было называть «множественным расстройством личности» есть неспособность понять естественность множества воплощенных образов и, как следствие, необходимость воплощать их последовательно и забывать об одновременном сосуществовании других «я», которые в это время существуют в спящем, потенциальном состоянии, как рисунки на стене пещеры, ждущие своего времени, чтобы получить тело.
Воплощенное воображение демонстрирует множество субьективностей, которые загадочным образом связываются в единое целое, которое и лежит в основе чувства «я». Как это происходит? Почему все это не превращается в полный хаос?

Именно на этот вопрос отвечает теория сложности, которая применяется в нескольких областях научного знания — как на границе между порядком и хаосом множественные элементы имеют тенденцию самоорганизовываться в адаптивные гибкие структуры. Я пришел к теории сложности окольным путем — как всегда бывает, когда от одной работы переходишь к другой, обычно по нюху. В 1988 в ретритном домике  среди кустов зеленого чая в Сусоно, у подножия горы Фудзи, впервые начались встречи группы Mana (что по японски означает «истинное имя»).  К тому моменту философия моей работы основывалась на юнговском дуалистическом взгляде, который в наиболее сжатой форме был изложен в его работе 1917 года «Трансцендентная функция». Несмотря на то, что в своей практике я уже начал исследовать воплощение, уходя в сторону от анализа, которому меня учили, воздействие теории Юнга на меня все еще было очень сильно. Он утверждал, что психические функции — сложная система противоположно направленных сил. Часто противоположная полярность таких сил приводит к конфликту. Юнг утверждал, что если удерживать в сознании противоположно направленные силы, одинаковые по величине, и сопротивляться искушению сделать выбор в пользу одной из сторон, такое напряжение психической энергии приведет осознавание к скрытым корням конфликта,  где берут исток обе этих силы. Однако полярности существуют только с привычной перспективы, когда есть полюса и противоположные концы. Несвязанные сущности могут быть совершенно разными, как яблоко и мотоцикл, но они не являются противоположностями, как являются ими день и ночь. Если сознательно удерживать противоположные энергии от слияния, напряжение приведет к пробуждению скрытых ранее их общих истоков, которое приводит к воплощению нового, оригинального состояния, в котором конфликт разрешается.  Это измененное состояние, идущее от корней конфликта, включает в себя каждую клетку тела. Я приводил несколько примеров такого состояния в моей книге 1996 года «Следы в пустыне сновидений» (Поскольку  Трансцендентная функция — это сила, ведущая к корням, латинское radix, в ней нет никакой трансцендентности, я предпочел бы называть ее корневой функцией, но это устоявшийся термин).

В том году в Сусоно внезапно работа над одним из снов пошла не так, как обычно. Хирург видел во сне, что он делает операцию. Сначала мы прорабатывали сон с точки зрения «я» хирурга, а потом решили попробовать посмотреть, как это выглядело с точки зрения пациента, который, насколько я помню, не находился под общим наркозом. Мы получили сильное напряжение противоположных точек зрения, хирурга и пациента, и я уже собирался усиливать это напряжение, чтобы стимулировать включение юнговской трансцендентной функции,  когда хирург внезапно идентифицировался с духом операционной комнаты в целом, включив в себя всю сцену так, как театральная постановка включает в себя пьесу. Теперь нужно было одновременно удерживать три состояния,  это было менее драматичное состояние, чем в обычной поляризованной работе, но более тонкое. С того момента мы начали экспериментировать, постоянно увеличивая количество одновременно удерживаемых в сознании состояний, главной задачей привычного «я» при этом оставалось отслеживание всего процесса. Это привело в конце концов к точке, в которой сознание пыталось удерживать одновременно так много разных состояний, что все превратилось в неконтролируемый хаос, и дальнейшая работа стала невозможна. После этого я начал экспериментировать с оптимальной сложностью сети одновременно удерживаемых состояний.

Согласно теории сложности, экосистемы, обладая некоторой сложностью и внутренней связностью, имеют тенденцию самоорганизовываться. Теория сложности, основываясь на наблюдениях за химическими процессами, утверждает, что в неустойчивом состоянии между хаосом и порядком может быть достигнуто оптимальное отношение между силами хаоса и силами порядка, подвижностью беспорядочно перемещающихся молекул и стабильностью структурной решетки.  Работа над связыванием подвижных независимых «я» приводит к увеличению стабильности «решетки» связей. Чем больше связей между разными воплощенными состояниями, тем сильнее тенденции к самоорганизации структуры как  целого, и тем меньше шанс, что воплощенные присутствия эти связи утратят и система рассыпется на отдельные кластеры. Экосистема в целом становится весьма адаптивной. Однако, когда связи становятся слишком жесткими,  когда баланс смещается от точки сложности в сторону упорядоченности, система костенеет, становится ригидной. Наиболее продуктивная организация включает в себя постоянную импровизацию  танцующих «я». Вскоре я понял, что проблема, с которой я столкнулся, работая с множеством состояний, — необходимость найти оптимальную степень связность процесса трансформации, при которой он остается настолько творческим во всех тончайших гранях, насколько это возможно так, чтобы это не приводило к хаосу, - это та же самая проблема, с которой имели дело создатели теории сложности.
«Если связей слишком мало, сеть замораживается и не происходит никаких изменений, а если связей слишком много, стабильность не возникает и хаос не превращается в структуру.* На границе между слишком большим и слишком маленьким количеством связей, происходит «спонтанное появление самоподдерживающихся структур» - пишет Марк Тейлор[3], цитируя биолога Стюарта Кауфманна.

«Когда система или сеть достигает  такого состояния, в котором количество связей оптимально, происходит «комбинаторный взрыв». Это критическое превращение происходит в той точке, когда количественное изменение внезапно переходит в качественное». Джон Холланд из института Санта-Фе, один из первых ученых, занимавшихся теорией сложности, которого некоторые называют «мистер Возникновение», обьясняет[4]: «Возникновение (новой структуры)... происходит только когда активность частей не просто суммируется, но все они ведут себя как единое целое». Отличный пример такого самопроизвольного возникновения  приводит Митчелл Уолдроп в своей книге, посвященной истории разработки теории сложности в Санта-Фе[5]:
 
  «Крейг Рейнольдс заявил, что его программа показывает, как птицы сбиваются в стаю, или овцы в стадо, или рыбы в косяк... Рейнольдсу пришло в голову поместить множество объектов, изображающих «птиц» - «бойдов» - в двумерное пространство, полное стен и препятствий. Поведение каждого бойда подчинялось трем простым правилам:
 
1. Стремиться сохранять минимальную дистанцию от всех элементов окружения, включая другие бойды;
2. Соотносить скорость движения с соседними бойдами;
3. Двигаться по направлению к воспринимаемому центру массы бойдов, расположенных поблизости
 
Ни одно из этих правил прямо не говорило «образуйте стаю». Наоборот, каждое правило было локальным, оно касалось только того, как каждый отдельный бойд может реагировать на свое непосредственное окружение.  Если в таком случае возникает стая, это процесс, направленный снизу вверх, это самоорганизующийся феномен. И действительно, каждый раз элементы образовывали стаю.  Перед запуском программы Рейнольдс располагал бойды на экране совершенно хаотически, но потом они спонтанно самоорганизовывались в стаю, которая в своем движении очень естественным образом «обтекала» препятствия. Иногда она даже разделялась на две отдельные группы, которые двигались по обеим сторонам от препятствия, соединяясь на другом конце, словно это было запланировано».
 
 
Таким же образом, в «точке комбинаторной оптимизации», множество воплощенных состояний, обитающих в одном теле, начинают действовать так, что возникает единый паттерн, они начинают вести себя как единая стая, самоподдерживающаяся сеть, качественно отличающаяся от простой арифметической суммы ее составляющих. Я не знаю, образуется ли такая сеть в теле сангомы, когда в нее вселяются духи,  но это определенно происходит с человеком, который испытывает множество различных импульсов воплощенного воображения, как я опишу это в следующей главе. Метод заключается в создании сети воплощенных состояний, которая распространяет чувство связности по всему телу.  Связность распространяется как капля масла в воде, это живой опыт расширенной реальности.
 
Вместо западной колониальной модели  Ид-Эго девятнадцатого века, согласно которой сильное рациональное Эго контролирует и сортирует иррациональные бессознательные импульсы, воплощенное воображение предполагает коммуникативный подход. Задачей бодрствующего «я» становится создание инфраструктуры для воплощенных присутствий, и одновременно сопротивление привычной тенденции сделать эту структуру жесткой. Искусство самопознания должно включать элемент незнания того, кем или чем вы являетесь, а также способность жить с неуверенностью, которая от этого возникает. Развивающиеся отношения между обычным «я» и другими присутствиями  всегда слегка выбивают нас из баланса, мы находимся на грани потери контроля, где-то между хаотической изменчивостью и стабильностью «я».
 
Глубоко в великолепной пещере Пеш-Мерль с божественно прекрасными сталактитами, в круглом естественном алькове, образованным желтовато-белым песчаником, есть фриз рисунков, сделанных углем, изображающих лошадей, бизонов, и мамонтов. Эти рисунки были сделаны в ледниковую фазу Мадленского периода, около 16000 лет назад. Одно животное нарисовано поверх другого так, что в целом вся картина выглядит хаотическим нагромождением существ, это похоже на то, как на стене подземки накладываются поколения граффити. Если смотреть на это некоторое время, кажется, что множество существ выпрыгивают на меня одновременно. Этот фриз — сплав миров, где лошадь, бизон и мамонт возникают из мешанины черных спагетти; пересекающиеся независимые образы, каждый из которых содержит в себе собственный мир, ведут себя как самоорганизующаяся сеть архаических присутствий.  Из песчаникового стазиса щедрый вихрь их «я» воплощается в меня. Моя голова идет кругом.
 
* Автор цитирует Марка Тейлора, и в других источниках, в том числе в книге самого Тейлора,  эта цитата приводится в том же виде, но похоже, что здесь какая-то путаница: в предыдущем абзаце Боснак утверждает ровно противоположное, что кажется более логичным (прим. Переводчика). 

[1]             Henry Corbin (1972) `Mundus Imaginalis, or the Imaginary and the Imaginal,'                (Ruth Horine, trans.) Spring, An annual of Archetypal Psychology and Jungian                Thought, p. 18.
[2]    Ibid., p. 10.
[3]             Mark C. Taylor, The Moment of Complexity: Emerging Network Culture,                Chicago, University of Chicago University Press, 2001, pp. 147±8.
[4]    Ibid., p. 147.
[5]    M. Mitchell Waldrop, Complexity, New York, Touchstone, 1992, p. 241.
юнгианство, сновидения, психотерапия

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"