Перевод

Глава 9. Самый большой рекламный ход всех времен

Золотые строители

Тобиас Чертон 

Золотые строители

Глава 9

Самый большой рекламный ход всех времен

Роза, чистейшая, что видел Север,

Росла в саду одна;

Природа не видела цветка красивее,

И светлее сада не было:

Девушки танцевали вокруг нее по утрам и в полдень,

И барды писали о ней песни;

Проворные феи с лицами цвета бледной луны,

Поливали корни и целовали тень.

Но настал день! Садовник небрежен;

От девушек и фей не осталось и следа.

И в засуху появились гусеницы

На почках и размножились.

Боже, храни этот сад! Если небеса не помогут,

умрет прекрасное цветение. 27

Роза

1613: за год до публикации Fama. Когда появились два ответа на версию рукописи - один от «I.B» в Праге, другой от Йоханнеса Комаха в Марбурге - чешского гения и розенкрейцерского энтузиаста Ян Амос Коменский (Comenius) прибывшего в Гейдельберг. Он прибыл вовремя, чтобы увидеть курфюрста Пфальца Фридриха V, вернувшегося в город с триумфальным парадом и с дочерью короля Англии, Шотландии и Ирландии, умной и прекрасной принцессой Елизаветой в качестве невесты.

На курфюрста Фридриха были возложены большие надежды. Он отождествлялся с символом Пфальца: львом - и не был ли лев зверем, победившим многоглавого орла в третьейапокалиптической книге Ездры? Этот страшный габсбургский орел теперь хлопал перьями в Богемии, где новый император Матиаш свидетельствовал изменения законов толерантности Рудольфа II: законов, которые были установлены для защиты протестантов в Богемии. Богемские протестанты видели в Фридрихе будущего короля. Теперь он был женат на дочери самого могущественного протестантского монарха в мире, конечно, их союз был, помимо прочего, политически выгодным. Те кто видел и помнит Naometria Симона Студиона (завершенную в 1604 году), возможно, вспомнили заключение той большой работы:

канон из шести частей призывал короля Британии Якова, Фридриха Вюртембергского и французскую Лилию (в лице веротерпимого короля Генриха IV Наваррского, ныне мертвого) собраться под знамя Розы. Несмотря на признаки растущего политического кризиса в центральной Европе, великие люди Англии, Шотландии и Германии видели в союзе Фридриха и Елизаветы уникальные возможности: значительное расширение нео-елизаветинской культуры, новое начало для всего Мира: время терпимости, мудрости, знания и искусства: золотой век.

В течение предыдущего года (1612 г.) последователь Парацельса, алхимик из Ростока Михаэль Майер (1568-1622), бывший лекарь императора Рудольфа II, был в Англии. Вскоре он должен был работать как на Морица фон Гессена, так и на Августа фон Анхальта. Так же, как и сторонник Парацельса, английский герметист Доктор Роберт Фладд, он стал решительным сторонником розенкрейцеров. В то время как в Британии (где он встретил лекаря Якова I сэра Вилиама Пэдди и, вероятно, вышеупомянутого Фладда), Майер отправил любопытную рождественскую открытку Якову I. Открытка на пергаменте три на два фута изображала огромную розу, разделенную на восемь лепестков: розу образовали различные благочестивые оптимистичные латинские фразы, основной смысл посланий был «Приветствие Якову, королю Великобритании с давних пор. Благодаря вашему покровительству роза исполнена радости».

Уклон Fama в сторону медицины вполне мог склонить Майера к братству, если бы он заметил это. (Майер находился в Праге во время ответа I.B.). Мы, конечно, не знаем какое значение для него имело слово «роза» 28 в этом контексте, не более чем «роза» Симона Студиона, за которую просвещенные князья собрались в 1604 году (год эксгумации Кристиана Розенкрейза , согласно Confessio Fraternitatis). Подразумевая, что роза символизировала братство розы-креста, давайте сначала рассмотрим более актуальные вещи, главным образом относящиеся к алхимии, для Фладда, Майера и его покровителей.

Роза имела несомненные символические, алхимические ассоциации, например, с алхимической плеромой и Христом; с чревом Богородицы (из которой рождается Христос- Lapis = камень) и, прежде всего, с lapis philosophorum, самим философским камнем 29. Кроме того, красно-белая роза, «золотой цветок» алхимии и место рождения filius philosophorum - возрожденное человеческое существо, появляются в английском алхимическом Ripley Scrowle 1588 года 30. "Розарий философов"- одна из любимейших картин алхимии, с многослойной матрицей значений. Роза, возможно, указала красноречивый и простой пароль для тех, кто ищет камень - на каждом уровне (так как Камень поливалентен): включая камень политического и религиозного единства.

В Rosarium philosophorum (1550), хорошо известном Майеру и большинству алхимиков того времени, lapis сообщает: «Защитите меня, и я защищу вас. Отдайте мне должное, чтобы я мог помочь вам». Это может быть знаковым символом политического и духовного единства. Тем временем тщательный анализ уникальной рождественской открытки, которую Майер отправил Якову I, обнаруживает в центре Розы точку в круге. Это не только напоминает небесную розу в сердце Рая Данте (=сад) 31, но также символизирует фонтан в центре Розового сада: объединяющее духовное сердце, из которого происходит добро: аналог духовного камня - потерянный камень единства, когда реформация расколола Европу на религиозные части. (Символика точки в круге также относится к образу Мастера Третьей Степени в масонстве начала 18 века). Тогда, по-моему, разумно было бы считать Розу собирательным образом или сокращенной версией глубоких политических и духовных начинаний того времени. Простой вопрос: «Вы за или против Розы?» сразу бы прояснил политические и духовные взгляды собеседника.

Разумеется, исторически такого рода взгляды разделяли влиятельные и не очень влиятельные представители Германии и Великобритании 32. Людвиг и Кристиан II князь Ангальта (активные политически старшие братья Августа) уже планировали новый союз протестантских князей, сфокусировавшись на Фредерике и его жене англичанке Элизабет, чье происхождение, предположительно, могло обещать им поддержку со стороны Британии. Коменский, приехавший из Богемии (где протестанты возлагали надежды на законное право Фредерика носить чешскую корону) учиться в Гейдельберг, мог удивленно увидеть там грандиозный праздник, когда колокола прозвучали на весь Некар, приветствуя Английскую Розу, Елизавету 33.

Между тем, пошли слухи (в избранных кругах) о тайном братстве Розы-Креста. Роза и Крест - мог ли Иоганн Валентин Андреэ когда-то мечтать о том, что его фамильный герб - Андреевский крест с четырьмя розами сможет внезапно приобрести такой смысл для тех, кто погружен в символизм, в мир, где политика часто выражена через символизм? Мы знаем, что Август фон Анхальт видел копию Fama и хотел знать больше. Говорил ли он об этом со своим братом Людвигом (в нескольких милях от Кетена), другом Фредерика Пфальцского, человеком с которым он имел схожие «литературные интересы»?

Начало фурора

Публикация Fama Fraternitatis представляет собой не только «самый большой рекламный трюк всех времен», начавший движение, продолжающееся и по сей день, но также давший Европе первую в истории многонациональную теорию заговора. Действительно, каждая оккультная теория заговора, поскольку она обязана в своей основе шумихе, сгенерированной вокруг тайных, андеграундных посвященных, призванных изменить мир посредством невидимых сил, имеющих доступ к тайным знаниям, передовой науке и богатству. Считает ли читатель такие взгляды опасными или благосклонно приветствует их, во многом зависит от того, испытывает ли этот человек симпатию к базовым целям братства. Поскольку Confessio Fraternitatis (опубликованная в качестве дополнения в 1615 году) ясно дала понять, что братство выступает против папства, в качестве ответа, скорее всего, последовало разделение по религиозной принадлежности. Более того, прошло не так много времени до того как стали появляться призывы к повсеместной доступности знаний и анонсированию просветления как попытки свергнуть существующий правительственный, образовательный и религиозный строй. Это произошло - но не так, как думали противники.

С 1614 года до середины 1620-х годов, когда начал ослабевать шум вокруг Тридцатилетней войны, Европа разделилась на тех, кто поддерживал розенкрейцерское движение и желал присоединиться к ним, и тех, кто был против. Более мудрые комментаторы не переходили границ, понимая процессы скрытые за явным безумием саморекламы розенкрейцеров: начать дебаты по фундаментальным вопросам о сути и ориентирах религии и науки. Одно было точно: кто бы ни издал Fama, имел такой контроль, что Тюбингенские круги не имели влияния на ее распространение. Как опубликованная работа, Fama очень отличалась от некоторых рукописей, представленных для частного рассмотрения и личной оценки. Это уже не было похоже на задачу для ученых умов; это был широкий политико-религиозный манифест. Авторы, возможно, были потрясены реакцией - хотя сперва прослеживалась доля иронии при виде людей, которые ищут невидимое братство, оставаясь совершенно слепым к тому братству, которое могло быть реализовано в них самих. Языком алхимиков, философский камень находится везде, но его нигде не найти. Андреэ и другие размышляли над словами Евангелия от Иоанна (I.10-11):

В мире был, и мир чрез Него начал быть, и мир Его не познал.

Пришел к своим, и свои Его не приняли.

Мир, как говорил Бесольд, - это секта.

Падение Камня

Первоначальный ответ на Fama пришел в виде ошеломляющего числа книг и проспектов, разлетевшихся туда-сюда по северной и центральной Европе. Многие хотели присоединиться; некоторые защищали движение, некоторые даже говорили, что были членами братства или знали кого-то, кто был им. Другие резко противостояли братству, обвиняя его в ереси и худших преступлениях. Некоторые писатели защищали братство, затем отвергая его. Братство искали везде, но нигде не находили. Конечно, некоторые предполагали, что братство должно быть невидимым! Fama стала катализатором в религиозной и интеллектуальной среде Европы, произведя огромное количество плюсов и минусов.

В Тюбингене: Вильгельм Шикхард, Вильгельм Байденбах, Томас Ланц, Абрахам Хёльцль, Самуэль Хафенреффер - все за. Каспар Бюхер, Теодор Туммиус 34, Лукас Осиандер 35 - против. В Дармштадте: Теофил Швайгардт (настоящее имя, Даниэль Мёглинг 36) и Генрих Ноллиус 37 - оба за братство. Во Франкфурте: Йохан Бринджер и Лукас Еннис - оба печатники и сторонники братства. В Марбурге: Рудольф Гокениус, Георг Циммерман, Рафаэль Эглин 38, Иоганн Хартманн, Джоанн Комбах и Филипп Хомагиус 39 - все за. В Ульме: оппозиция Зимбертуса Вехе, Иоганна Хебенстрайта и Конрада Дитериха. За: Иоганн Фолхабер, блестящий математик 40. В Аугсбурге носителями идей братства были Карл Видеманн, Дэвид Эхингер и с 1617 года Адам Хасльмайр, недавно вернувшийся из моря.

В Кобурге жил один из самых активных и яростно анти-розенкрейцерских писателей: Андреас Либавий 41. Либавий был известным «химиком», который, одобряя введение Парацельсом химии в медицину, абсолютно презирал магический интерес к Парацельсу и был стойким защитником традиционной галеновой и аристотелевской медицины. Фактически Либавий был против всей гаммы оккультной философии возрождения: Джон Ди, Магия, Каббала, Гермес Трисмегист, Агриппа, Тритхейус - любой гностический оттенок. Он также был глубоко подозрителен в отношении политики манифеста, связывая свои надежды с экстравагантными планами «парацельсовского льва». После поражения Фридриха V в битве у Белой горы в 1620 году (после того, как роковой монарх присоединился к богемским протестантам, чтобы занять трон Богемии), «розенкрейцеры» подверглись еще более сильной атаке как политические ренегаты, утописты диверсанты и духовные террористы в серии яростных про-габсбургских листовок.

Другим постоянным автором анти-розенкрейцерских брошюр был Фридрих Грик, частный преподаватель из Альтдорфа близ Нюрнберга, писавший под псевдонимами Irenaeus Agnostus (Irenaeus, конечно, главный патриарх антигностического богословия), Menapius и другими причудливыми именами. Похоже, Грик был одержим розенкрейцерами и, есть подозрения, что его вечные набеги на издание, одобрение одного и неодобрение другого - свидетельство какого-то конфликта в его собственном сознании; он действительно не мог пройти мимо. Как и многих других в то время, его зацепило. Возможно, он также пережил кризис идентичности. В Tintinabulum Sophorum (Нюрнберг, 1619) он говорит о «нашей» Fama и «нашем» братстве. Действительно, он обвиняет братство в хитрости, а затем говорит своим читателям, что христианская любовь - это золото их алхимии. Он кажется скорее смущенным и признается в этом только в ответе Юстусу Корнелиусу, который написал ему - теперь он сделался экспертом в этом вопросе - (что было не трудно сделать, когда «настоящие» розенкрейцеры отказались появиться):

Первый автор книги Fama and Confessio R.C. - великий человек, желающий, в частности, оставаться инкогнито в течение долгого времени. Он желал, однако, только узнать мнения людей, ожидая разносторонних взглядов. ... Я изначально расценивал [его] как безумного или капризного новатора; поэтому я был против него и написал Fortalitum Scientiae, но когда мое первое произведение увидело свет, я понял, что написал трагедию с шутливыми словами и, по крайней мере с любопытством, спровоцировал осуждение и порицание.

Грик посвятил свои будущие работы опровержению тех, кто использовал розенкрейцерские произведения для собственных целей; он был в замешательстве.

Между тем, Лейпциг дал про-розенкрейцерские работы: Кернер, Шванбах; Пол Нагель 42 (астролог Августа фон Анхальта) и Поль Фельгенхауэр 43. Иоганн Вебер из Эрфурта был против. Геррн Исайяс Штифель и Мет из Лангенсалзаха были за. Матиас Хёэ из Дрездена был благосклонен, а Иоганн Франкус из Баутцена поддерживал обе стороны.

Интересен случай с гностиком Яковом Бёме из Гёрлица, Верхняя Лузатия. Даже сегодня некоторые розенкрейцерские энтузиасты считают немецкого теософа Бёме членом братства так как он впитал в себя так много мистики и парацелловской терминологии, к которой манифесты, казалось, демонстрировали одобрение, и, несомненно, Бёме был просвещенным человеком. Он читал манифесты, сочтя их интересными, но безумными. Его преданный последователь Бальтазар Уолтер, с другой стороны, восхищался как розенкрейцерами, так и мессианской мистагогией Штайфеля. Бёме писал, противореча Штайфелю (последний использовал теософию бёмистов), в ответ на что астролог Нагель и его друзья стали подавлять работы Беме, так как они восхищались Штайфелем. Нагель утверждал, что знал дворянина, который был розенкрейцером (он мог иметь ввиду своего покровителя Августа фон Анхальта), и сам пошел на многое, чтобы найти братство, но, как и для всех остальных, поиск оказался тщетным. Дымка стала туманом, туман - темнотой. Чем менее конкретные появлялись факты, тем более глубокие и фантастические возникали толки. Появился один человек, которого звали Филипп Циглер, который утверждал, что был королем розенкрейцеров, заявляя что Джон Ди был членом их братства. Царило замешательство. Взаимные обвинения летели одно за другим. Безумие повисло в воздухе, и Андреэ появился.

Иоахим Морсиус, очень талантливый ученый, обучавшийся в Ростоке и Кембридже, писал братству (посредством печати), не получил ответа, затем написав работу, защищающую их тайну (Theosophi Eximii, Frankfurt 1619). Он дружил с Бальтазаром Вальтером (парацельсовским алхимиком), который сообщил Морсиусу, что его духовный учитель Бёме знал все об истинных доктринах розенкрейцеров. Ответ Бёме на вопрос Морсиуса о реформации розенкрейцеров сообщил ему о необходимости истинной реформы во Христе. Затем Морсиус отправляется в Стокгольм, чтобы поговорить со шведским пансофистом Иоганном Бурейсом, который сам восхищался братством розы и креста, но, похоже, так и не нашел в нем удовлетворения, которое жаждал. Морсиус даже встречался с Андреэ в Кальв в 1629 году. Андреэ, по-видимому, не разочаровал его в своих поисках. Морсиус был кем-то вроде романтической фигуры, принадлежащей, возможно, более позднему времени, когда поэты всего континента снова собрались и отправились на поиски Абсолюта.

Список можно продолжать: Даниэль Сеннерт из Виттенберга, сторонник Галена и Аристотеля: против. Александр Рост из Ростока, яростный анти-розенкрейцер: против. Джоанн Арндт и Мельхиор Брелер 44 в Люнебурге: за. Вацлав Будовец, Comenius (изначально), «I.B.» в Праге - за. Ратке в Кётене: за. Кристоф Бисмарк и Йоахим Крусике из Халле: за. В Шлезвиг-Гольштейне: Николас Теттинг, Баньер, поэтесса Анна Хойерс: все за. Дэвид Фабрициус, также в Гольштайне: против. В Гамбурге: Георг Фробен: за; Николаус Хунниус и Мюллер: против. В Оппенхайме в Пфальце издатель Теодор Де Брай (издатель Utriusque Cosmi Historia Роберта Фладда (1617) и других масштабных герметических работ): за. В Данциге Корвинус: против, в то время как Герман Ратман и Мартин Руариус были за.

Частая неопределенность манифестов о деталях убеждений братства позволяла защитникам и противникам окрашивать несуществующий орден в те цвета, которые им нравились. Для Юлиуса Спербера в Данциге, так же горячо убежденного в апокалиптическом вступлении в новый век, как Симеон вступал в храм, ожидаемый Иисусом, Кристиан Розенкрейц был наследником древней тайной доктрины, восходящей от Адама, затем прошедшей период Ноя, Патриархов, Зороастра, Халдеев, Египтян, Персов, Еврейской Каббалы, а затем и тайной мудрой традиции, начатой ​​Иисусом и предназначенной для немногих христиан, которые смогли «принять ее» - (этот человек, должно быть, обладал глубоким пониманием гностической традиции) - он обращался к Корнилию Агриппе, Иоганну Рейхлину (великому христианскому каббалисту), Марсилио Фичино, Пико делла Мирандоле и Эгидию Гуттману (1490-1584), духовному алхимику, эзотерику и автору Offenbärung gottlicher Majestät (Откровение божественного величества). В Echo der von Gott höcherleuchteten Fraternitet Данцига (Эхо освященного богом братства, Данциг, 1615) Спербер видел розенкрейцерское братство претендующим на этот унаследованный древний гнозис. Спербер занимал официальную позицию в землях Анхальта Людвига, брата Августа, в Кётене. Я видел некоторые рукописные работы Спербера, хранящиеся в замке Кётен в бывшей ГДР: комментарии на Апокалипсис и работу Симона Студиона, - и я бы сказал, что видениям самого последнего из психоделиков было бы сложно “свести с ума” этого необыкновенного человека. Андреэ нашел эти разговоры далекими от мира сего, по его мнению, и, без сомнения, начал испытывать что-то вроде сожаления. Но у розенкрейцерского фурора был свой собственный импульс.

В Страсбурге: Иоганн Фридрих Юнгиус (который нашел еще одного про-розенкрейцера, типографа Цетцнера, чтобы напечатать в 1616 году Chymische Hochzeit Андреэ, «кто-то принес текст», сказал он) был за, вместе с Фигулом и Вальхом. Исаак Харбрехт 45 был против. В Любеке Иоахим Морсиус и граф Майкл Майер были за; Рошель и Дам: против.

Михаэль Майер, человек, который отправил необычное рождественское приветствие Якову I в 1612 году, становится единственной фигурой, наиболее известной как классический «розенкрейцер». Он пишет в своих многочисленных работах на эту тему - всегда прочно защищая братство - то, что кажется великим знанием инсайдера. Он стремится быть подходящим для братства, но никогда не утверждает свою причастность к нему. Изнутри братство стало для него, как и для его корреспондента Роберта Фладда (1574-1637) в Англии, совершенно возвышенным: духовная субстанция, не существующая на этом плане вообще.

Не ясно, действительно ли это духовное тело представляет собой тело неземных посвященных, ведущих человечество случайными дарами знания и прозрения, или Майер использовал трюк Андреэ, то есть, что «брат» является истинным христианином с духовным подходом ко всему сущему, полагающимся на ангельское наставничество и членом невидимого братства тела Христа: церковь за пределами пространства и времени. Мне кажется, что Мейер придерживался сразу обеих точек зрения: сущность братства была духовной, но где-то была или должна была быть некая организация. Примечательно в этом контексте, что в 1619 году Август Ангальтский, на которого работал Майер, вместе с Морицем фон Гессеном предложил Societas Hermetica в качестве полноценного труда герметической науки, в то время как брат Августа Людвиг основал Fruchtbringende Gesellschaft (ассоциация приносящая плоды): избранный круг, посвященный культурному обновлению Германии в том же году (Андреэ был его членом). Возможно Майер знал о идеологическом центризме Андреэ в отношении первоначального движения. Themis Aurea Майера (Франкфурт, 1618) не только дает правила Братства (экстраполяции от Fama & Confessio), но также предлагает подсказки относительно того, где его можно найти:

мы не можем назвать места встреч и время. Я иногда наблюдал Olympick Houses недалеко от реки и знал город, который, как мы думаем, называется S.Spiritus - я имею в виду Геликон или Парнас, в котором Пегас открыл бушующую воду, которой умылась Диана, которой Венера была служанкой, а Сатурн - придворным церемониймейстером. Это в достаточной мере даст понимание умному читателю, но еще больше запутает невежественного.

Здесь Майер ясно видит себя как одного из умных, отличным от (уже) сбитых с толку невежественных. Майер блестяще соединил греческую и египетскую мифологию в сложную алхимическую систему, рассматривая древние мифы как аллегории алхимических процессов. Посвященный читатель мог бы свериться с его красиво воплощенной коллекцией алхимических эмблем 46, где он или она найдут на эмблеме XII восхитительную гравюру, почти наверняка Мэтью Мериан (зять Де Бри), фигуры с косой (Сатурн), пролетающую над горой, извергая большую непереваренную скалу или (отвергнутый) камень. Под горой находится небольшая часовня с крестом, возведенная на откосе (на природе?), чьи ступени ведут вниз к ручью, который стекает с горы (Геликон). За горой - река с изящным городом, построенным на противоположных берегах. Венера отражена в пышной растительности, окружающей сцену. Тема эмблемы написана на латинском и немецком языках и переводится следующим образом: «Камень, который Сатурн съел вместо своего сына Иова, отвергнутый, затем поставленный на горе Геликон на память человечеству». Не следуя красноречивой символике до конца, можно сказать что Сатурн (как Кронос: Время и Смерть), известный из греческого мифа как пожирающий своих детей и извергающий их снова, присутствует здесь в позитивной роли (следуя Об “Е” в Дельфах Плутарха ) как спасительная фигура, то есть, что пожирание, в соответствии с неоплатонической схемой, представляет возвращение многих к Единому. Принятие Химического Камня вновь объединяет космос с его источником. Это основная тема эмблемы. Плутарх писал, что:

Когда бог изменяется и распределяется в ветре, воде, земле, звездах, растениях и животных, они описывают этот опыт и аллегорическими терминами «расчленение» и «разорение». Они применяют к нему имена Дионисия - Загрей, Никтелий, Isodaites и создают аллегорические мифы, в которых описываемые трансформации представляются как смерть и разрушение, за которыми следует восстановление жизни и возрождения.

Плутарх (46-120 гг.) был священником в центре греческих мистерий в Дельфах, а Дельфы находятся между великими горами Парнас на западе и Геликоном на востоке 47. Немецкий гуманист Конрад Кельтс воспринял идею Пегаса, крылатой лошади, производящей исток реки на Геликоне (разрыхлив гору копытами) в качестве темы для гравюры на дереве, сделанной в 1507 году после того, как узнал о неоплатонической интерпретации “языческих троиц” в Италии. Пегас явно является прообразом Святого Духа.

Кроме того, Андреэ был более чем знаком с христианской интерпретацией классической мифологии. В XVI веке в Германии стало привычным и несколько прозаичным приравнивать греческих богов и богинь к соответствующим христианским фигурам, а именно: Юпитер = Бог Отец; Аполлон = Христос; Минерва = Мария; Гермес = св. Иоанн Креститель; Пегас - голубь Святого Духа. Химическая свадьба Андреа наполнена подобными ассоциациями. Обратите внимание, например, на медный котел на трех ногах на гробнице в своде Венеры на пятый день Химической свадьбы. В котле - дерево, которое бросает свои плоды в котел, а затем в три небольших золотых котла, из которых выливается блестящая жидкость. Кристиану Розенкрейцу сообщается, что, когда дерево полностью растает, его плод родит короля. Это триадическая композиция почти наверняка отсылает к трем неоплатоническим грациям, которые в своем испускании, получении и возврате воплощают динамическую Венеру. Тот, кто вкусит от тающего дерева, которое стекает через три золотых чайника (Граций), станет «королем», то есть: философским ребенком, чья мать - Венера, то есть: Любовь. Там, где есть Любовь, есть и братство: дети Любви.

Театральный роман Андреэ TURBO, опубликованный (как Chymische Hochzeit) в 1616 году, заявляет о своем мифическом источнике на титульном листе (на котором изображена гравюра дерева, тяжело нагруженного плодами). Книга переняла этот момент времени не от Лазаря Цетцнера, но от HELICONE juxta parnassum: Геликон у Парнаса (Парнас - гора поэтов) - и это, конечно, тот же художественный источник, что и Fama Fraternitatis. Казалось бы, Майер был, по крайней мере до определенной степени «на крючке». Следует также сказать, что знакомство с такой богатой инициатической символикой, цель которой можно лучше всего охарактеризовать как гносис, на самом деле создало невидимое братство среди свидетелей мистерий. В этом смысле тайное братство существует - и каждый, кто увидел и осмыслил суть, может войти. Это, безусловно, являлось точкой зрения Андреэ и Бесольда. Вопрос, как обычно в герметизме, в восприятии.

Дьявол в Париже

В 1621 году - последняя дата в истории розенкрейцерского фурора - один из редких католических комментаторов, Филип Гайгер, выдвинул вдохновленный контрреформацией Warnung für der Rosenkreutzer (Предупреждение против розенкрейцеров) после того как Фридрих и Элизабет («Зимние король и королева Богемии ») были свергнуты и сосланы в Гаагу, а их прекрасная столица Гейдельберг была разорена католической армией герцога Баварского. Католическая оппозиция широко рекламировала то, что Фредерик использовал колдовство (что они видели) в его махинациях против католицизма священной Римской империи. Розенкрейцеры стали предметом страха в рамках массовой про-Габсбургской кампании. Во Франции тайный кружок действительно взлетел. В соответствии с Instruction a la France sur la verité de l'histoire des Frères de la Rose-Croix Габриэля Ноуде (Париж. 1623), в столице появились плакаты, сообщающие о скором появлении невидимого братства:

Мы, будучи представителями главного колледжа братьев Розы и Креста, осуществляем видимое и невидимое присутствие в этом городе из Милости Всевышнего, к которому обращены сердца Справедливых. Мы показываем и обучаем без книг или знаков, как говорить на всех языках стран, где мы желали бы побывать и вырвать людей из заблуждения и смерти.

По мнению Науде, «их» миссия была более зловещей. Другая работа, опубликованная в том же 1623 году, была более конкретной: Ужасные пакты, заключенные между дьяволом и невидимыми притворщиками. Публикация этой чуши была явно рассчитана на вызов страха перед ведьмами, что, кажется, увенчалось успехом. Это не шутка. Сжигание ведьм было обычным явлением в этот период и правосудие, занимавшееся подобными случаями, всегда имело массу предрассудков. Согласно последней работе - своего рода прототипу для 300-летнего страха перед Сатаной - 36 невидимых были рассеяны по миру в группах по шесть человек. Собрание решило послать своих «представителей» в Париж, как сообщалось, в Лион в июне прошлого года, после чего последовала Великая Суббота, во время которой демон появился во всем великолепии. Его появление заставило адептов повторить обвинения, предъявленные против тамплиеров, т. е: что они склонялись перед злодеем и поклялись отречься от христианства во всех его аспектах. За то, что они продавали свои души, получая возможность путешествовать с полными карманами куда им вздумается, и были одарены красноречием, чтобы привлечь жертв дьявола. В извращенной трактовке правил Fama говорится, что их нельзя было узнать потому что они были одеты как обычные люди.

Еще одна книга того же года La doctrine curieuse des beaux ésprits de ce temps (Париж, 1623), написанная французским иезуитом Франсуа Гарассе, сообщает читателям, что розенкрейцеры являются секретной немецкой сектой, которой управляет их секретарь МихаэльМайер. Их учение происходит с востока - поэтому оно языческое - и, несмотря на видимость, они являются злобными, разрушительными колдунами, несущими глобальную опасность, которых следует подвергнуть позорной смерти на виселице или колесе, если они будут схвачены. Все это происходило по мере того как католические армии наводняли северную Германию: поток насилия и разрушений, характеризующийся распространением пыток ведьм. Гораздо проще было убить соседа, прикрепив к нему соответствующую метку: ведьма, колдун, еретик ... Розенкрейцер.

Науде в Наставлении к жертве-Франции не заходит так далеко, как Гарассе. Он говорит, что плакаты были выставлены с целью произвести впечатление на «определенных людей». Кроме того, его позиция против розенкрейцеров неоднозначна, так как он одобряет большую часть философии с которой они ассоциируются. Он дает интересный список авторов, одобренных Братством. Они включают Джона Ди, Тритемия, 48 Франческо Гиорги 49, герметический Поймандер (перевод Франсуа де Кандале), музыкальные теории Понта де Тиарда (оккультные, неоплатонические и очень влиятельные), Джордано Бруно (и его книги On the shadows of ideas. Париж, 1582), Раймонд Луллий (Алхимия) и комментарий к магии Парацельса. Науде не мог сказать что эти книги сами по себе плохи - плохо то, для чего они предназначены, и использование этого губительно. Розенкрейцеры, должно быть, шарлатаны, рассказывающие басни и искажающие правду. Интересно, что он объединил фантазии с Утопией Томаса Мора и с Аббатством Телемы Ралеле: мифической организацией, не имевшей конкретной формы на протяжении 300 лет - до тех пор, пока Алистером Кроули не будет основано одноименное «аббатство» на Сицилии, заброшенное в шквале подогреваемых прессой страхов перед Сатаной, не так уж отличных (с психологической точки зрения) от преследования ведьм 1620-х годов.

Науде, должно быть, почувствовал, что несколько запутал проблему, введя некоторых авторов в котел паранойи, назревающей в Европе, так как в 1625 году он опубликовал Апологию великих людей, подозреваемых в магии. В этой работе он утверждает, что на невинных людей нападают потому, что нет должных различий между типами магии. Есть, по его словам, четыре вида магии: божественная магия, Теургия (освобождение души от тела), Гоэтия (колдовство) и естественная магия, являющаяся хорошей наукой. Только Гоэтия нечестива. Он предполагает, что люди часто попадают под подозрение по неправильным причинам: математические диаграммы, из-за их непонятного характера для необразованных, часто вызывают подозрение. Это неправильно, говорит Науде. Он хотел бы, чтоб люди увидели книгу Джона Ди о монахе Роджере Бэконе, тогда они бы поняли, что Бэкон не заклинал демонов. Пытайте ведьм сколько угодно, - говорит Науде, - если, что правда, вы уверены что они не религиозные маги или ученые. Хорошими магами, согласно Науде, являются Зороастр, Орфей, Пифагор, Сократ, Плотин, Порфирий, Ямвлих, Раймонд Луллий, Парацельс, Генрих Корнелиус Агриппа, Пико делла Мирандола и Джон Ди. Наверное, потребовалась доля мужества, чтобы опубликовать вторую книгу во время всеобщей истерии 1620-х годов.

В 1633 году в Париже вышел своего рода иллюстрированный журнал под названием Страдания и зло войны. Немного похожий на старый журнал LIFE, только вместо фотографий была серия гравюр, сделанных человеком по имени Израиль для своего друга Жака Калло. Иллюстрации происходят из далекой войны. Мы видим, как женщин выгоняют из домов, угрожая алебардами, видим выведение армий, насилие над женщинами, беспощадность рукопашного боя, человека подвешенного над огнем и медленно сгорающего, пока товарищи резали горла и воровали; массы, взорванные пушечным огнем, сожжение церквей, разграбление целых городов; целые армии, наблюдающие сожжение на костре; мужчины и женщины, публично колесованные на рынках, в то время как священники с распятиями просят публичного покаяния; ряд за рядом ветеранов с одной ногой или с палками для поддержки деревянных культей, в то время как другие тащатся на маленьких санях, безногие; нищие и голодающие крестьяне; люди вырывают сердца жертв и демонстрируют отрубленные головы своим собратьям-христианам; висельники на деревьях, маленькие девочки, оставленные в грязи их плачущими матерями и отцами; мелкие банды отступников и наемников отбирающие все, что могут найти; публичные пытки: люди, связанные как индейки и подвешенные на запястьях на виселицах, установленных на городских площадях, большое дерево с более чем тридцатью пленными врагами, подвешенными на ветвях, висевшие до тех пор, пока их торсы не падали с шей; массовые расстрелы коммендантским взводом. Это была Тридцатилетняя война - такая же настоящая, холодная и странная как любой отрывок из Апокалипсиса. И вердикт к рисункам:

«Смотрите, как виновные повстанцы платят за измену!»

Убийство Истины

Как авторы Манифеста розенкрейцеров отреагировали на это десятилетие и тем более на загадки и безумие - после публикации Fama в 1614 году? Мы никогда не узнаем что думал Тобиас Гесс о фуроре, он умер в Тюбингене в том же году, когда Вессель опубликовал Fama, многое упустили его близкие друзья Андреэ, Йоханнес Штоффель, Вильгельм Бидембах и адвокат Томас Ланц, который написал о Гессе 27 ноября того же года:

Мой Гиппократ умер, мой Махаон, ГЕСС, чьи способности сделали его Богом для больных. Вот скорбный протест:

«Либо он не должен был родиться, либо ему не следовало так быстро умирать». Но разум сказал: «Гесс был равным Иову, если не перенес больше тягот. Но так как этот измученный мир попирает добродетель и вознаграждает тех кто не заслуживает заслуг, Бог призвал этого достойного человека, и теперь он является гражданином Олимпа и полон радости, он, ГЕСС, который прежде был так несчастен.

Для Кристофа Бесольда фурор лишь подтвердил то, что он всегда подозревал - глупость и своенравность человечества: любопытство удовлетворено, а правда может «пройти мимо». В 1634 году он обратился в католичество: «Долгое время странник был унесен ветром», как Андреэ описал случай в его автобиографии. Андреэ считал, что знания Бессольда столь обширны, что его переезд в Рим неубедителен. Андреэ считал это движение духовной смертью. Скорее всего, утомленный ум Бесольда был просто до смерти расстроен. Должно быть, продолжающиеся злодеяния войны заставили его снова увидеть, что борьба за религиозную принадлежность была совершенно бессмысленной. Кажется, его духовная родина была (в некотором смысле, подобно разочарованным викторианским романтикам, которые последовали за кардиналом Ньюманом в Рим) в (так называемой) неразделенной Церкви Средневековья. Когда после войны был опубликован его энциклопедический Orbis Novis Thesaurus, он был рад использовать слова Либавиуса, чтобы подытожить Розенкрейцеров: «хилиасты, пророки, реформаторы, Парацельсы,мечтатели райских розовых садов ...» В копии Fama Бесмольда (теперь в университетской библиотеке Зальцбурга) он написал: «Autorum suspicor J.V.A.». В этом не было никаких подозрений; он прекрасно знал о вкладе Андреэ, но, судя по безумству войны, было разумно быть искренним.

Взгляд Беcольда на мир, кажется, хорошо воплощен в выдержке из Новостей из Парнаса Боккалини, которая была напечатана вместе с Fama в 1614 году. Весьма вероятно, что Бесольд выступил переводчиком. Включение текста должно было предупредить читателей об истинной природе манифеста: ludibrium (как назвал его Андреэ) - драматическая шутка с серьезным намерением. «Реформация всего мира» представлена выдержкой из Боккалини как универсально желаемая, но практически невозможная. Там присутствует изображение Аполлона на суде в Парнасе (принимая во внимание Helicon juxta Parnassus в качестве источника Turbo Андреэ 1616 года), где Пико делла Мирандола жалуется, что шум реформаторов мешает ему думать! Новость о мире из Парнаса настолько плоха, что люди скорее покончат жизнь самоубийством, чем просто перенесут ее - что Аполлон призывает как можно большее количество людей обсуждать реформацию мира. В игру вступает тяжелая артиллерия: Сократ, Солон - все имеют право голоса. Одни предположили, что проблема заключается во лжи, поэтому было бы неплохо открыть окна в души людей, чтобы видеть, о чем думают их сердца. Другие предполагали, что это сделает социальные отношения предметом разочарования. Третьи предполагали, что проблема заключается в жадности и деньгах, поэтому почему бы не избавиться от золота и позволить каждому сделать то же самое? Это, в свою очередь, было отвергнуто, так как порождало социальную стерильность, одинаковость, скуку и потерю ценности. Такова была аргументация. Никто не смог дать совершенного решения проблем. В конце концов, Аполлон вздыхает о конечности мировой мудрости и предлагает объявить ожидающей у подножья горы толпе, которая с тревогой участвует в обсуждении суда, - что цены на овощи должны быть снижены. Результат: повсеместное ликование! 50 Нетрудно представить, как человек, увидевший в этой сцене юмор, мог расценивать розенкрейцерский фурор.

Андреэ, что стало с ним? В апреле 1614 года он женился на племяннице епископа Эразма Грюнингера (Бесольд стал крестным отцом его троих детей, наряду с Авраамом Хёльцлем и Вильгельмом Уэнсэсом 51) и поселился среди христианского духовенства в Вайхингене, недалеко от Тюбингена. Что касается смерти Гесса и этой новой ответственности, творческий ум Андреэ в некоторой степени не испытывал сомнений. Однако этот ум уже обдумывал более серьезные подходы к решению проблем в Германии еще до того, как была опубликована Fama. Андреэ находился под опекой своего тестя. Кроме того, он подвергался критике со стороны членов университета как мечтатель с опасными взглядами, как друг “парацельсовского” Гесса, как социальный революционер, подозреваемый в ереси и тайный маг. На каком-то этапе ему придется оправдываться и объяснять на чьей он стороне. Первая задача состояла в том, чтобы очистить стол от неопубликованных трудов, чтобы он мог посвятить себя основной работе по формированию своей прямой концепции идеального братства.

Андреэ было двадцать восемь лет, когда он начал редактировать и переписывать, и его работа достигла новой зрелости. Ему было бы легко отречься от своей более старой работы в какой-то мере как от блужданий молодого ума. Что касается Fama, это было бы еще проще , поскольку фурор показал необходимость “роста” не только личной, но и всей немецкой религиозной культуры в целом. В своей автобиографии 52 Андреэ писал, что он посвятил первые месяцы 1610 года ряду сочинений, которые позднее увидели свет посредством других людей. Трудно найти какого-либо кандидата на это описание, кроме Fama Fraternitatis и доработку Химической свадьбы Кристиана Розенкрейца. Возможно Андреэ или кто-то из его сподвижников был тем, кто принес Химическую свадьбу Юнгиусу, читающему Лазаря Зетцнера в Страсбурге. После публикации Confessio Fraternitatis в 1615 году - второго «манифеста», почти наверняка задуманного и возглавляемого Тобиасом Гессом (но не предназначенного для публикации) - возможно впечатлило бы Андреэ что кто-либо рассмотрел его юношеское произведение, написанное в 1605 году (как он отмечает в своей «Автобиографии»). Chymische Hochzeit должна была бы показаться всем, кроме последнего болвана, произведением из жанра фантастики, как он, несомненно, думал. Таким образом, у людей может возникнуть мысль, что Fama следует также рассматривать как специализированную литературу. Возможно, Андреэ пытался что-то предпринять до того, как розенкрейцерские дела полностью вышли из-под контроля. Увы, Химическая свадьба была воспринята как еще одно священное изречение таинственного Братства.

Химическая свадьба была опубликована в 1616 году наряду с двумя другими произведениями, которые должны были нейтрализовать абсурдное представление о том, что на самом деле существовало странное Братство Кристиана Розенкрейца, а также направить поклонников Fama в нужном Андреэ направлении. Возникает ощущение, что в первые два-три года после публикации Fama Андреэ более или менее допускал “кипение” до тех пор, пока его работы могли влиять на исход фурора. Изначальный интерес Андреа к такой игре проявляется в речи, прозвучавшей из уст Alethea (= Истина) в его Христианской мифологии, опубликованной в январе 1618 года:

Это случилось не так давно, когда на сцене устраивали инсценировки некоторых гениальных произведений, я стоял в стороне как один из зрителей, учитывая моду эпохи, которая с жадностью набрасывается на все новое. Как зритель, я заметил пикантный момент, а именно битву книг и впоследствии подметил смену актеров в целом.

Андреэ после 1617 года изменил свою позицию и, как мы увидим, нетрудно понять почему. Тем не менее, 1616 год ознаменовал хорошее начало для Андреэ как писателя. Мы видим его столкновение с собственными эскапистскими наклонностями в Turbo 53. Turbo - прекрасная работа над фаустовой темой, но с акцентом на поиске мудрости, а не власти. В пьесе рассказывается о том, как Turbo (отсылка к алхимической работе Turba philosophorum) учится, а затем отправляется во Францию, где у него возникает неудачная любовная интрига. Он возлагает все свои надежды на алхимию. Отношение к алхимии несколько неоднозначно, так как это сценарий шарлатанства, особенно в тех случаях, когда речь идет о «проклятом золотоискательстве»: практика, высмеиваемая в Fama. Андреэ подчеркивает духовную алхимию, которая ведет к возрожденному человеческому существу. Алхимики выставлены в Turbo как преданные «Бегера», это анаграмма известного арабского алхимика, известного на западе как Гебер. Мы также знакомимся с альтер-эго Андреэ - Перегрином, который появляется в двух работах, одна из которых была опубликована в 1618, а другая в 1619 годах.54 В этих последующих работах мы находим признаки нового Андреэ. После многих лет странствий по ошибкам - «земля ошибок» - Перегрин прибывает в Элизиум. Его стойкость перед разнообразными иллюзиями (см.: Ярмарка Суеты из «Путешествия Пилигрима в Небесную Страну» Буньяна ) приносит ему новую жизнь данную Богом, “высшим врачом”. Перегрин меняется, становясь новым человеком. На самом деле, он становится христианином. Новое отношение видно в диалоге между «Кристианом» (своего рода состарившимся Перегрином) и «Curiosus», написанным для Menippus годом ранее Civis Christianus в 1617 году, который был процитирован подробно ранее. Теперь, надеюсь, нам станет ясно откуда “пришел” Андреэ, и почему он был неравнодушен к розенкрейцерскому Фурору.

Позже в (1619) году Перегрин появится снова, выброшенный на берег таинственного острова, пока очищалось его сердце. Остров содержит объект утопического шедевра Андреэ: город Христианополис 55, идеальное гражданское общество Андреэ, полное науки, медицины, искусства, идеализма, гармонии, космического сознания, практической благотворительности - все находится под благородной ангельской заботой. Эта последняя работа, должно быть, возникла в сознании сэра Фрэнсиса Бэкона в Англии, когда он описал его идеальную островную цивилизацию в Новой Атлантиде (1627), еще одной утопической классике, вдохновленной розенкрейцерами и являвшейся вдохновением для научного прогресса во время Гражданской войны в Великобритании и Тридцатилетней войны в Германии.

Первая партия печатных работ Андреэ также включала Theca 56. Эта книга предлагает четкие доказательства того, что Андреэ и Гесс участвовали в создании Confessio Fraternitatis 57. Theca содержит отрывки из Confessio, ссылаясь на превосходство Библии и связанные с ней благочестивые наблюдения. В Theca снова появляются слова Confessio относительно высшей философии, которая «содержит большую часть теологии и медицины, но мало мудрости закона». Хилиастический материал и материал Наометрии отвергается и рассматривается Андреэ как продукт curiosi. Ссылки на братьев R.C. заменяются ссылками на «благих», «смиренных»: избранных Богом как «Его собственные», тех, кто может увидеть Его почерк в Его творении и слове. Была ли эта работа выполнена для защиты репутации Гесса от клеветы, брошенной на него при жизни академическими «коллегами» в Тюбингене? В книге говорится, что она обязана своим авторством Гессу «частично из опубликованных произведений», избранных и «частично предложенных путем благочестивой мыслительной деятельности». Однако в 1642 году сообщение Андреэ Августу из Брауншвейга противоречит этому, заявляя, что это была его собственная работа.

Еще существует загадка, окружающая Theca, но, к счастью, для нас это не имеет большого значения - достаточно сказать, что она показывает литературную вовлеченность Андреа и Гесса в генезис розенкрейцерского движения, участие также поддерживается близким другом Джоанна Арндта Мельхиора Брелер, который был врачом Августа из Брауншвейга (друг и покровитель Андреэ, который написал, что Fama, несомненно, была написана «тремя выдающимися людьми», чтобы открыть философский камень.

В 1617 году Андреэ “убил двух зайцев” одним (философским) камнем. Во-первых, непрекращающиеся просьбы о вступлении в братство Розы-Креста и, во-вторых, первая полноценная попытка Андрея дать определение сущности христианской духовности. Его метод аккуратен. Он приглашает читателей присоединиться к Fraternitas Christi: братству Христа. Вход свободный. Никаких магических навыков не требуется, но может потребоваться тяжелая работа 58. Кто из вас хотел бы стать кандидатом в члены духовного братства единственной целью которого была священная любовь? Не было никакого фурора.

В этой прекрасной маленькой книге Андреа противопоставляет мир, вдохновленный и управляемый сатаной, небольшому количеству истинных христиан. Хотя их мало, они все же остаются в маленькой лодке Христа, мачтой которой является крест, посреди вероломного океана. (Путешествие по океанам на мистическую родину - еще один излюбленный образ Андреэ, также как и чудесные открытия в секретных хранилищах). Христианство в его самой глубокой и чистой форме (невидимой для мира) - это великое братство, в которое стоит вступить, потому что любовь Христа призывала к этому. Вступившие становятся «друзьями Бога», обозначение, используемое, кстати, средневековыми катарами для вступивших в их ряды. Андреэ связывает жизнь братства с исследованием природы. Глядя на великолепную гармонию, увиденную людьми науки в космосе, есть ли более прекрасная задача, спрашивает Иоганн Валентин, чем открыть мудрость создателя во всех его существах?

Такое исследование требует усилий, дисциплинированной, трудной, длительной работы. Требуется отречение, а не жажда власти. Истинный ученый, если он хочет быть истинным, должен быть человеком Бога, чей Ум проявляется во всех вещах. В том же году Андреэ персонифицирует эту точку зрения через Кристиана. Магия - ни больше, ни меньше, чем тщательное изучение всех наук. Метод магии: упорный труд и упорство. Кристиану противопоставляется Curiosus - человек, верящий что магия - это кратчайший путь к истине. Согласно Андреэ, поиск Истины требует самообладания и христианской дисциплины: ученика в дисциплине. Большую часть человечества характеризуют как curiosi, всегда увлекающихся новизной, бессознательно охваченных сатанинским миром, в ловушке суеты мира, в цепях, которые не чувствуют. Высший здравый смысл заключается не в том, чтобы прислушаться к человеческому разуму, а в том, чтобы верить в Бога, который вездесущ, всеведущ, справедлив и милосерден и проявлять веру в реальности. Только сердце, в котором есть Бог, осознает подлинную философию, цель изучения каковой состоит в том чтобы возродить человека, который, став возрожденным, станет сыном, братом и наследником самого богатого братства из всех возможных: истинно космического гражданства.

Что за противоречивая позиция встретила взгляды Андреэ в октябре 1617 года! Потенциальные граждане космоса задумали нечто другое. Брошюры летали туда-сюда по Европе. Богословы ссорились, вспыхивали темпераменты, летали ножи. Это была эпоха Реформации - 100 славных лет «свободы»!

Между тем, новости прилетали из Богемии. Преследователь штирийских протестантов Фердинанд был выдвинут на престолы Венгрии и Богемии и планировал стать преемником своего пожилого двоюродного брата Маттиаса как Священный Римский Император. Фердинанд не оценил обещания, данные чешским протестантам. Он был контр-реформатором и считал, что меч сильнее пера. В Тюбингене самодовольство было в моде. Лютеранские ортодоксы решили остаться там. Какая радость пребывать в Истине! Какое удовольствие занять Правую позицию! Так Андреэ видел то, что он искренне считал огромной лицемерной иллюзией. Он взял перо и бумагу и написал один из самых блестящих и точных произведений практической сатиры, когда-либо написанных: Menippus 59.

Титульный лист называл его источник - Cosmopolis: Город Космоса. Книга была посвящена "разумным и простым" людям - Антиподам, подразумевая, что его собственная среда абсурдна. Андреэ бросил вызов ситуации в Германии. Заявив, что истинные христианские борцы за евангельскую чистоту, Лютер и его сподвижники - люди, которые в первую очередь стремились к духовному возрождению и возрождению церкви, были во власти фантазии, шутки. (Ссылка на Лютера и популярных реформаторов была необходимой любезностью, которая, однажды возникнув, ускользает из сюжета картины. Андреэ был не просто протестантом).

Автор Menippus не смягчал удары. Будучи убежденным, что служить христианству значит служить Истине: говорить как есть, Андреэ собрался пролить свет в тусклую пещеру, где жили глупцы, поздравляя друг друга, злословя друг о друге, ревнуя друг к другу, не терпя друг друга, рассуждая друг о друге, разрушая друг друга. Иоганн Валентин Андреэ полагал, что перо сильнее меча.

Д-р Карлос Джилли (которому мы должны быть признательны за то, что он обнаружил и понял ценность этого «нового» розенкрейцерского материала) описал Menippus как произведение «радикального левого крыла реформации» и, мне кажется, он был прав. 61-й дискурс, например, безоговорочно призывает к полной религиозной терпимости. Вера человека не должна быть связана с государством, где он родился. Все религии включают хороших людей. Андреэ последовал за испанским радикалом Джакомо Аконсио, заявив, что все богословские споры не имеют значения. Еретиков не существует. Они созданы в умах богословов, которым, по-видимому, нечего делать. Это благочестивые люди, заклейменные как «нечестивые» или еретические. Профессора университетов должны прислушиваться к «образцовому мученичеству» анабаптистов, которые отвергаются теми, кто считает себя образованными. Христос узнает Своих, даже в огне.

Андреэ отрицает право христиан на религиозные суждения. Ясно, что есть христиане, превзошедшие даже варваров в жестокости и пытках, часто применяемых в случаях, когда нет окончательного решения, часто проводимых в темных местах с применением пыточных инструментов, угроз и огня. Те, кто громче всех восстает ​​против макиавеллистского характера аристократии, сами являются макиавеллистами. Макиавеллизм всегда существовал. Все, что делал Макиавелли, ясно указывало на постоянные повороты и сделки правящих классов. Если бы Андреэ хотел «завести друзей и обрести влияние», он бы не написал Menippus, что приносило ему больше ненависти и зависти, чем какая-либо другая работа. Он был на пути к тому, чтобы стать интеллектуальным эмигрантом. Копии Menippus были конфискованы в Тюбингене. Андреэ нарушил status quo.

Чрезвычайно опасная атака пришла в вербальной и печатной форме от профессора ораторского искусства в Тюбингене, Каспара Бюхера. Бюхер описал Menippus как «алхимический аборт»: автор кусает руку, кормившую его, поставив его в ранг низкопоставленных рантеров, ненавистников обучения, таких как Карлштадт: пресловутого антиинтеллектуального и анапбаптистского радикала. В замаскированном виде Бюхер намекнул, что весь мир знает, кем является этот «Менипп». (Книга была опубликована анонимно). Все знали, что автор принадлежит к кругу Тобиаса Гесса и что они планируют донкихотское «преобразование всего мира». Думал ли Андреэ о Бюхере и его клевете на покойного Гесса, написав следующее в Бессмертии Гесса?

“Где вы теперь, затягивающие бумажное “пэрство” у всех на горле, в то время как он [Гесс] прикрывал благородное рождение, вы, притворяющиеся, что имеете друзей в высших кругах, где он просто держался от них подальше; вы, кто просит чаевые, пока он отказывается от огромных жалований, вы, кто собирает крохи богатых, в то время как он не хочет стоять плечом к плечу с высшими классами. Никто, кроме Гесса, не смог бы противостоять соблазнам придворной жизни, засадам денег и щекоткам почтения, поскольку он был неподвластен приглашениям богатых, но свободно и открыто реагировал на просьбы остальных”.

Буря вокруг Menippus быстро привела ко второму изданию, но Андреэ не решался приступить к следующей работе Христианские мифологии 60. Он уже потерял друзей из-за Menippus и думал о своей семье и будущем писателя. Андреэ обдумал это и с помощью настоящих друзей решил опубликовать новое собрание. Андреа утверждает, что должен высказаться; не делать этого было бы преступным грехом. Если Истина скрыта - даже камни кричат: «Мы не собираемся идти по ужасам ошибок нашего предшественника, грешить по умолчанию, когда они грешили из крайности», пишет Андреэ. На этот раз он пригвоздил свои цвета к мачте и приложил к работе свое имя. Тема книги - не что иное, как Истина.

На титульном листе показаны ворота в храм. По обеим сторонам ворот представлены простые рисунки с изображением всех творческих дел человека, точно изображаемых так, чтобы каждый посетитель мог изучить базовую структуру знаний без необходимости пробираться через всю библиотеку: теология; математика; грамматика; политика; история; механика и сельское хозяйство. У основания - голова с тремя лицами. Взгляд влево к слову «Истина» - это лицо молодости. В центре: средний возраст; И, глядя вправо, где написано «Хорошо» - это старое лицо. Каждая из трех эпох имеет вписанный императив: для молодых, обсудите его; для среднего возраста, преследуйте его; для стариков: будь мудр.

Андреэ следовал за Теодором Цвингером, которого почитал, используя простые примеры в образовательных целях (что было редкостью в то время), образовательный идеал, более полно выраженный в Christianopolis Андреэ, в который верили как Цвингер, так и младший современник Андреэ, корреспондент Comenius. Целью было сделать вход в Храм Науки максимально простым, без напыщенности и обскурантизма, столь распространенных и разрушающих признаки университетской жизни, которые он так удачно пародирует. Коллекция аллегорий и басен Христианских мифологий «включает» алхимиков, создателей астрологических карт, Розенкрейцерский Фурор, классовые системы, скептицизм, Университеты, Ошибки и изгнание Истины. Андреэ также дает отпор жестокой личной атаке Бюхера.

Я особенно боюсь двух видов literati; слишком разговорчивых и хитрых сторонников диалектики и риторики. Потому что они пытаются навязать мне свои убеждения и обвинить меня в чем угодно.

По словам Андреэ, они пытаются убедить людей в том, что те живут в самое ученое и богобоязненное время всех времен и что любой, кто критикует это виновен в измене родине 61.

Если кто-либо осмелится сказать, что нельзя допускать, чтобы недостойные стали учителями и врачами, то это сразу же интерпретируется как попытка подорвать высшие классы. Если человек говорит, что молодежь должна изучать языки, он получает ответ, что ему следует носить ливийский костюм. Если кто-то критикует, что звание доктора и наставника можно получить только за большие деньги, ответ возвращается, что общество не может состоять только из портных и сапожников. Если придерживаться мнения, что обращаться к людям с очень длинными названиями - варварски, то на все времена вы были бы провозглашены сторонником Карлштадта. И если кто-то еще возразил, что к бедным людям относятся как к животным, это означало бы отказ принять ваше начальство. Если человек проповедует взаимную любовь, его немедленно назовут розенкрейцером. Если вы просите больше свободы, люди боятся, что все барьеры падут. И еще: если вы не любите ругаться, то вы анабаптист. Если вам не нравятся пьянство и пир, тогда вы папист; если вы боретесь с проституцией, то вас будут считать фанатиком и мечтателем; если вы попытаетесь не лгать, тогда вы должны быть учеником Швенкфельда; и если, наконец, вам не нравятся картины и пышность, то вы, несомненно, считаетесь кальвинистом.

Андреэ снова и снова попадает не в бровь а в глаз. Что касается Розенкрейцерского Фурора, Андреэ предлагает экстраординарное и болезненное обращение к мифу об открытии гробницы Кристиана Розенкрейца, непосредственно связывая это с атакой на коррупцию.

Андреэ предлагает сцену, где ряд его современников, следуя определенным указателям, обнаруживают тайное хранилище. В почти безумной пародии на Fama исследователи разрушают стену, после чего с факелами в руках проникают в темноту. Подняв огненные факелы, они обнаруживают скромный саркофаг с надписью: mea tempora - «мои времена». Мужчины с тревогой снимают крышку. Внутри саркофага лежит труп, ужасно изуродованный, загрязненный и разлагающийся, плоть разрушаетмя. После больших усилий им удается отделить красивую бронзовую доску от гниющей головы трупа:

Я, ИСТИННАЯ ДОЧЬ БОГА, УБИТАЯ ДВУЛИЧИЕМ САТАНЫ, МИРОВОЙ ИСПОРЧЕННОСТЬЮ, МЯГКОТЕЛОСТЬЮ ПЛОТИ, ДЕСПОТИЕЙ ТИРАНОВ, ПРАЗДНОСТЬЮ СВЯЩЕННИКОВ, ЗЛОНАМЕРЕННОСТЬЮ ПОЛИТИКОВ, ПОВЕРХНОСТНОСТЬЮ ИСТОРИКОВ, ГЛУПОСТЬЮ МУДРЫХ, ТУПОСТЬЮ ЛЮДЕЙ

ЗДЕСЬ Я ПОКОЮСЬ В ГРЯЗИ ЛЖИ, ЧЕРЕЗ СТО ЛЕТ СОЛНЦЕ ОСВЕТИТ МЕНЯ ВНОВЬ ПРИВЕТСТВУЮ ПОТОМКОВ!

Это гробница Истины. В потрясающем образе Андреэ удалось свести воедино свое мировоззрение и реальную сущность Fama. Поскольку «миф» сохранялся, как только эта меткая эпитафия была опубликована, все, кто ее читал, реагировали смесью грусти и радости. Прошлое поносят за непонимание ошибки. Ответ одного наблюдателя (Бюхера?) состоял в том, чтобы превознести настоящее, пока другие воздвигли великолепный погребальный памятник, чтобы достойно возвеличить вновь обретенную Истину, добавив следующие слова на табличке:

Если бы мы жили во времена наших отцов, то стали бы соучастниками в убийстве Истины.

Таков Андреа без церемоний. Это признак порочности мира, что, еще когда розенкрейцерскую фантазию еще помнили, эта разрушительно правдивая работа лежала в закрытых библиотеках. Истина убита ...

Как должно быть теперь ясно, центральным суждением Христианской мифологии является воскресение и возвращение Истины. Истину можно найти не в мире, а в сакральном университе, в святом городе. Дверь в этот бастион имеет надпись: Слово Божье. Андреэ по-прежнему работает над духовной реформацией. Отвергнутая массами, опозоренная философами и псевдо-учеными, нежеланная при дворе и отвергнутая церковью, у Истины не оставалось выбора, кроме как изгнать себя. В диалоге между Philalethes(Любовью Истины) и Alethea (Истиной), первая ищет прибежища в Eleutheropolis (от греческого eleutheros = свобода), городе свободы, но эта страна Свободы - всего лишь утопия 62. Кроме того, Истина верна и все еще надеется, что темнота, простирающаяся над Германией, является всего лишь затмением и что когда-нибудь свет - не «последний свет апокалипсиса» - снова будет сиять во всем своем великолепии. Социальное неравенство прекратится, как и все, что проистекает из пропасти между верой и практикой.

Что касается розенкрейцерского братства - что, снова это!

Можно услышать как Андреэ говорит - воображаемое братство, которое так много обещало в своей концепции, пошло дальше обычной шутки:

Несомненно, что я - Alethea [Истина] - не имею ничего общего с этим братством ... видя, что в настоящее время в театре полно пререканий, со столкновением мнений, что борьба ведется смутными намеками и злонамеренными домыслами, я полностью удалился, чтобы не быть вовлеченным в столь сомнительное и скользкое дело.

Следующие работы Андреэ представляют не только разъяснение того, за что он стоял, но и, как мне кажется, своего рода искупление своей доли ответственности за то, что начал такую ​​вычурную кавалькаду, поощряя «маленьких любопытствующих братьев», тех, кто, как он выразился, предпочел «какой-то искусственный или странный путь» простой, красивой истине. И, тем не менее, даже в безумии был метод, поскольку несомненно, что поиск фиктивного братства привел - и все еще приводит людей к реальному опыту духовной жизни - и если идея розенкрейцеров была действительно вдохновлена чем-то, то станем ли мы отрицать, что это был вдохновляющий дух любви?

Возможно, наиболее трогательными в Христианской мифологии являются искренние слова Иоганна Валентина Андреэ, которые, по его словам, повлияли на него больше всего: Тобиаса Гесса и Кристофа Бесольда. Действительно, последняя из трех книг посвящена Бесольду:

Немногим я обязан большому числу людей. Немногим людям я сильно обязан. Тебе, совершенный человек, я обязан всем. Потому что то, чему ты посвящал себя мне многие годы, те, кто был ревнив и завистлив, теперь выкрикивают как если бы это принадлежало им.

Андреэ называет Время

В 1619 году Андреэ в последний раз обратил свое внимание на свое самое запоминающееся творение - братство Розы и Креста. Фурор мешал истине; Fama перестала быть просветляющим явлением. В то время как изначально она заставляла людей задуматься, и Андреэ с удовольствием наблюдал за ее ходом, теперь это была «фантазия»: «сердце и скандал оккультизма нашего времени». «Если бы все оставшиеся куранты и маленькие колокольчики, благодаря которым эта басня звучала за границей, растворились; я хочу сказать, что я желаю, чтобы их плодотворные труды все больше дымились!»63 Следует отметить, что он ссылается на их плодотворные труды: десятки комментариев на Fama, спекуляции, претензии, истерию. Он знал о чем повествует Fama и он был доволен тем, что теперь знают и некоторые другие. Он не стоял на пути Иоахима Морсиуса, когда последний посетил его в Кальве в 1629 году. Амбивалентность была в центре для гения Андреэ.

В Turris Babel 64 Андреэ наконец-то «назвал время» фурора. Он считал, что те, кто утверждал, что являются розенкрейцерами, вполне могут быть христианами (имплицитное, но невидимое братство человечества), но что многообразные труды, касаемые несуществующего братства, как правило, привлекают curiosi, которые хотят причудливых очков, не пытаясь использовать свои собственные глаза. Андреэ ясно изложил свои взгляды раз и навсегда:

я буду культивировать религию Христа; я буду уважать правительство Христа; я буду посвящать себя христианскому знанию; я приму христианский образ жизни; я буду восхищаться розами христианства и нести свой крест; я буду соблюдать порядок христианства и подчинюсь его дисциплине; я буду жить как христианин, и я умру как христианин. И когда это произойдет - воспользуюсь их словами, IESVS MIHI OMNIA.

Иоганн Валентин Андреэ и история

Следующее утверждение появляется в последней книге госпожи Фрэнсис Йейтс Оккультная философия в елизаветинскую эпоху 65:

Многие предложения относительно происхождения названия [Розенкрейцер] были сделаны, но, двигаясь по исторической линии, за которой мы следуем, предложение что, скорее всего, это название получила христианская каббала сродни каббале [Франческо] Джорджи, когда стала ассоциироваться с елизаветинской эпохой, Розой Тюдоров, научным британским империализмом [Джона] Ди, мессианским движением за объединение европейцев против католицизма Габсбургов.

Взгляд Йетс на британское происхождение розенкрейцерского движения, связанный непосредственно с событиями вокруг выборов Фридриха V из Пфальца с Кристианом Розенкрейцем, германской версией «рыцаря Красного Креста» из Королевы фей Спенсера, просто не выдерживает критики. Это почти полностью вводит в заблуждение. Полный анализ жизни и ассоциаций Иоганна Валентина Андреэ устраняет необходимость в таком размытом подходе.

Слишком часто Андреэ воспринимали как странную, непонятную фигуру или фигуру, окаймленную литературой, возникшей с публикацией Fama. Андреэ был самым серьезным «игроком» в тот период, интеллектуально изгнанным не за странные оккультные мнения, а потому, что у него хватило смелости назвать вещи своими именами. Был ли человек, написавший Fama «розенкрейцером»? С точки зрения того, какое звучание приобрело это слово, лучше сказать, что это не так. Правильнее было бы думать о нем как о «левом» радикальном реформаторе исключительной мудрости, знания, вдохновенного цинизма и практического духовного опыта; Он, конечно, не был задирой или автоматическим мятежником. Его труды по социальной системе Германии того времени удивительно прозорливые и передовые. Христианские социалисты девятнадцатого века, такие как Ф.Д. Морис могли назвать его предшественником (превосходящим) без искажения реального положения Андреэ в истории (которое, конечно, совершенно выходит за рамки политико-религиозного социализма). Кроме того, его научные взгляды были чрезвычайно передовыми и осознанными. В битве (1623-1633) между розенкрейцером, парацельсовским доктором Робертом Фладдом и «механистической философией» иезуита Марина Мерсенна (друга и промоутера Рене Декарта), стимулированной манифестами розенкрейцеров, для автора очевидно, что Андреэ стремился к гармонии между миром, воспринимаемым чувствами и миром в духе.

Ужасающий раскол между духом и материей, в котором Декарт рассматривается как предвестник, можно было легко избежать, если бы истина не была похоронена в ссорах фанатиков. (Ученые и философы тоже могут быть фанатиками - менталитет, который Андреа так старался упразднить). Прошло 300 лет перед тем как установилась открытость, которая, возможно, была и должна была быть установлена ​​в качестве принципа обучения в семнадцатом веке. Раскол между соответствующими реальностями разума и материи лежит за интуитивным подозрением современности, которая доводит чувствительных и интуитивных людей до отчаяния, поскольку однобокая ортодоксия слепого и патетически уверенного в себе материализма все более и более отчаянно давит мир: тщетное чувство безопасности, которое до сих пор считается «отличительным вкладом» запада в мировую культуру 66.

Был ли Андреэ оккультистом? Этот вопрос анахроничен для начала семнадцатого века. Идея «оккультизма» как отдельного субъекта или пограничной дисциплины появилась относительно позднее. То, что мы называем «научным» и оккультным менталитетом, пересекается в этот период. Нужно только вспомнить общепризнанный сейчас факт, что сэр Исаак Ньютон провел больше времени занимаясь алхимией, чем гравитационной наукой, чтобы понять, что Природа для ученых людей стала бесконечно увлекательным полигоном, где действуют неизвестные энергии. Ньютон был счастлив просто осветить одну область космической картины, изображающую гармоничную, математически понятную структуру. Андреэ был бы рад прочитать Principia Ньютона. Несомненно, величайший дар математике как дисциплине в эпоху возрождения и последующей науке пришел от высоко гностицированных магов, таких, как Пико делла Мирандола и Джон Ди. Власть таких людей как Андреэ не противоречила идее Магии (Андреа был проницательным и продвинутым математиком), но ее извращеной в дешевой, доступной на рынке форме, как, например, популярная астрология, и претензиям на всеобьемлющие системы знаний, основанные на частичном понимании (например, Amphitheatrum Sapientiae Aeternae, Кунрат, 1598).

«Магия» для Андреа охватывала все аспекты познания, поскольку это прежде всего естественная система мышления, опирающаяся на осознание того, что природа магична: увиденная правильным взглядом, она несет духовные качества (“Соломон во всей своей славе одет как один из них? "). Для Андреэ Магия не означает Миф. Не означает глупость и, прежде всего, не означает эскапизм. Хотя образ сценического «волшебника», к сожалению, доминировал над использованием слова “магия” на западе (когда его не рассматривают как “черное искусство”), ясно, что космос можно рассматривать как огромный магический цилиндр, постоянно порождающий неизвестное и чудесное. Если мы ограничиваем нашу эмоциональную и духовную реакцию на вселенную как ученые, это всего лишь сосредоточение внимания на измерении новых явлений. Ученые без трепета и удивления не лучшие ученые. Неудивительно, что наша культура реагирует на ограниченный догматизм сциентизма, то есть на науку как систему убеждений. По-моему, примечательно и прискорбно, сколько второсортных богословов и философов застряли на догматическом сциентизме в надежде на безбожные чудеса.

Был ли Андреа гностиком? Д-р Карлос Джилли ответил мне на это в 1989 году:

Движение розенкрейцеров было, несомненно, гностическим движением. Однако, если бы кто-нибудь из авторов манифеста розенкрейцеров спросил, считает ли он себя гностиком, он ответил бы, что нет. В то время образ, который имели люди из гностиков, был фактически передан им трудами противоположной стороны: односторонними трудами отцов церкви, которые боролись с гностиками с первых веков христианства. Однако в пределах манифеста розенкрейцеров можно найти много элементов традиционного гнозиса, так что манифест можно рассматривать как своеобразное звено в цепи, которое идет от Валентинианского гнозиса, гнозиса II и III веков нашей эры; проходящей через катаров, алхимиков средневековья, мистику средневековья; неоплатоническое и ренессансное движения и, прежде всего, через Парацельса.

Кроме того, характер розенкрейцерской мысли в то время был признан гностическим как их противниками, так и, в частности, поклонниками Якоба Бёме (такими, как Абрахам фон Франкенберг и Готфрид Арнольд), чьи произведения часто ассоциировались с четками и часто читались одно за другим. Есть много элементов мысли Андреэ - не считая его раннего и плодотворного погружения в мир алхимии, - которые явно имеют герметическое происхождение: дисциплину чувств; очищение ума дабы получить божественное руководство; сомнения в материальном / эго - (оторванном от духа) мире, как в тисках сатаны; мысль о том, что жизнь - это путешествие в опасный океан к духовной родине; идея человека, заключенного в тюрьму 67; акцент на дух и любовь вместо формальных убеждений и труда; признание внеземного света, существующего во всех религиях; его огромное чувство величия человека и печаль при виде такого потенциально божественного создания, которое ведет себя как чудовище и, прежде всего, драматическое понимание человеческих проблем на космическом уровне и осознание того, что Царство Христа - что радует Андреэ, анархического, действительно волевого и духовно мыслящего коллектива - не от мира сего.

Тем не менее, духовность Андреэ не заставляет его уклоняться от основных реалий жизни. Он хотел бы, чтобы мы были «гражданами мира, а не иностранцами». Эта мысль раскрывает его фундаментальную веру в тайну и магию жизни - и в необходимость полно прожить жизнь чтобы воспринять, когда это случается, божественную гармонию, которая хотя Андреэ считал ее невидимой для нас, заявляет о себе.

Некоторые суфии придерживались мнения, что христианство является эзотерической формой иудаизма в самом широком смысле этого слова, и попытка превратить его в формализованную церковь заслонила ее суть. Андреэ, возможно, согласился бы с этой точкой зрения, но только до того, пока мы не подразумеваем под словом «эзотерический» косвенное значение или особую концепцию религии. Истина в христианстве была для Андреэ, как и для других «радикалов», скрыта в мирских глазах: только в этом смысле истина может считаться эзотерической. Он, конечно же, считал правду изгнанной из церкви того времени, но его радикализм существовал только в том, что он был верен духу истины, который навсегда оставался в сознании человека чем-то неуловимым, неприсвоенным, амбивалентным и парадоксальным - всегда сбивающим с толку «мудрость мира». На первый взгляд это выглядит сложно. Отклонение истины - всего лишь признак того, что глаза материального восприятия не сфокусированы и искажены в реальности. То, что Истина сделает вас свободными, было христианским посланием, которое Андреэ больше всего хотел понять и действовать в соответствии.

Примечания

27 Уильям (Вильям) Броун из Тависток (1588-1643). Роза. Это стихотворение, возможно, является аллегорией случая, когда Елизавете Богемской («Роза»), дочери Якова I, в Праге угрожала католическая армия Габсбургов в 1619 году в преддверии Тридцатилетней войны.

28 Очень маловероятно, что под розой могла бы подразумеваться Роза Тюдоров, которой Джон Ди пытался служить в лице Елизаветы I (как предложила Фрэнсис Йейтс в 1972 году в своей книге Просвещение розенкрейцеров). Яков I, разумеется, был основателем новой династии (как считалось в Англии), а именно, беспокойной династии Стюартов.

29 а именно: явно герметический Rosarium philosophorum; Secunda pars alchimiae de lapide philosophico vero modo praeparando. (1550).

30 См. стр. 40 о сэре Джордже Рипли (около 1415 г.).

31 Это возвращение к духовной Невинности - знание Адама до грехопадения: цель сэра Фрэнсиса Бэкона The Advancement of Learning. (1605 г.), а также поливалентный круг и фокус в сердце Monas Hieroglyphica Джона Ди (1564 г.), что символизировало (среди прочего) солнце в центре космоса.

32 Спекулятивное Масонство, возможно, было лишь одним из нескольких ответвлений этого мощного и, в значительной степени, тайного движения.

33 Нет никакого сомнения в том, что одно из значений слова «Роза» в этот момент истории было наводящим эпитетом к Елизавете Богемской. Это показано в стихотворении сэра Генри Уоттона (1568-1639). Стихотворение называется Elizabeth of Bohemia. В стихотворении сэр Генри сравнивает множество красот природы с теми дарами, которыми обладает Елизавета: вы фиалки, что появляются первыми, / узнаваемые по ярко - фиолетовому облачению / как гордые девы года / Как будто вы всецело владеете весной; / Что вы, когда зацветет роза. Это стихотворение не просто прозвище. Уоттон был британским послом в Венецианской Республике и поклонником и знакомым Траяно Боккалини (как и Андреэ), чья работа появилась с первой напечатанной Fama. Попытки дожей Венеции обрести независимость от папского господства и влияния Габсбургов опирались на изменения форм власти европейской политики, в частности, на том, поддержит ли Яков I свою дочь, когда она и ее муж приняли трон Богемии в сентябре 1619 года, принеся тем самым протестантскую власть в политику южной Европы, чего не мог принять император Габсбургов Фердинанд. Уоттон обычно заезжал в Гейдельбург, чтобы увидеть курфюрста и его жену на обратном пути из Венеции. См. «Жизнь сэра Генри Уоттона» Исаака Уотона (опубликована в виде сборника Жизнь в 1670 году вместе с биографиями Джона Донна, Ричарда Хукера, Джорджа Герберта и епископа Сандерсона и, кстати, была одной из любимых книг доктора Джонсона).

34 Автор: Impietas Wigeliana. Тюбинген. 1622 - трактат против Валентина Вайгеля.

35 Автор: Admonitio de Quorundam. Тюбинген. 1620.

36 Мёглинг говорит в своем Speculum Sophicum Rhodo Stauroticum (1618), что те, кто хотел присоединиться, должны следовать Imitatio Christi Фомы Кемпийского.

37 Автор: Naturae sanctuarium quod est Physica Hermetica. Франкфурт. 1619.

38 Автор: Epharmosis Mundi .. Марбург. 1616.

39 Homagius был племянником Вильгельма Весселя, издателем Cassel и студентом в Марбурге, когда в 1620 году был осуждаем университетом за то, что сжигал все свои книги, кроме произведений розенкрейцеров и Арбателя (магический учебник). По прямому указанию Морица Гессена-Кассельского он был приговорен к «вечному заключению» в пограничном форте.

40 Автор: Fama Syderea Nova. 1618; Mysterium Arithmeticum sive Cabalistica et Philosophica Inventio…illuminatissimis laudatissimisque Fratribus R.C…dicta. Ulm. 1615; and Himmlische Geheime Magia oder Newe Cabalistische Kunst. Ульм. 1613. Фаульхабер включал в себя механику, математику и перспективу в его трактовке Божественной Магии и нового Каббалистического Искусства. Он был одним из первых, кто ответил на Fama и, что довольно интересно, при встрече был поражен Рене Декартом в Ульме в июне 1620 года, когда французский философ (часто рассматривается как основатель механистической или материалистической философии) в поисках братства розенкрейцеров, одновременно путешествовал с войсками габсбургской армии герцога Баварского. Это должно стать одним из самых иронических столкновений в истории мысли.

41 Автор Wohlmeinendes Bedencken der Fama und Confession der Bruderschaft das Rosencreutzes. Франкфурт, 1616 г. и ряда других негативных очерков о братстве.

42 Автор: Astronomiae Negeliane. 1622.

43 Автор: Speculum Temporis Zeit Spiegel .. Фрайбург. 1620.

44 Автор: Mysterium Iniquitatis Pseudo-Evangelicae. Гослар 1621 года.

45 Автор книги Kurtze Grüdliche Beschreibung ...: о новых звездах и Typus Chemicum. Страсбург. 1628.

46 Atalanta Fugiens, hoc est Emblemata Nova de Secretis Naturae Chymica. Теодор де Брай. Оппенгейм. 1618.

47 Прокл и Ямвлих рассматривают мистическое учение греков как божественное учение Орфея. Орфические мистерии часто связывались с генезисом гнозиса. Pausanias IX. XXX.4 описывает статую Орфея на горе Геликон.

48 В частности, книги ангелов и заклятия демонов, Steganographia аббата из Sponnheim.

49 Giorgi (1466-1540) De Harmonia Mundi (1525) является фундаментальным текстом неоплатонизма эпохи ренессанса.

50 Сатира Боккалини была частично направлена ​​на второго консула Трента, назначенного в 1562 году, история хаотичной попытки католической реформы которого была описана его другом Паоло Сарпи, друга Боккалини и сэра Генри Уоттона, британского посла в Венеции (1568-1639), портрет которого висел в кабинете Джона Донна. Донн (1573-1631) был капелланом Елизаветы Богемской и Фридриха Пфальца, когда они были в Гейдельберге. (Жизнь Донна, как и Уоттона, была описана их другом Исааком Уолтоном (1593-1683).

51. Wense предоставил Андреэ информацию и контакты на итальянской либеральной сцене (особенно в Венеции) через своего друга Тобиаса Адами. Адами принес рукописи Андреэ и Гессу, в том числе Город Солнца монаха-революционера и мага Томмазо Кампанеллы, который был заключен в тюрьму в Неаполе властью Габсбургов в то время, как Хасльмайр был арестован в Инсбруке (1612). Андреэ был исключительно информирован.

52 Vita ab ipso conscripta, представленный его другу герцогу Августу Брауншвейгскому много лет спустя.

53 Turbo sive moleste et frustra per Cuncta Divagans Ingenium. In Theatrum productum. (Helicone iuxta parnassum; that is : Zetzner. Strasbourg, 1616).

54 Civis Christianus sive Peregrini quondam errantis restitutiones. Zetzner. Страсбург. 1619.

55 Reipublicae Christianopolitinae Descriptio. Zetzner. 1619.

56 Theca gladii spiritus : Sententias quasdam breves, vereque philosophicas continens (Zetzner, 1616).

57 Андреэ никогда не признавался никому письменно, что писал какие-либо розенкрейцерские работы, - но это было широко распространено по слухам в академических кругах, и его друзья никогда не сомневались в причастности Андреэ, - но когда смотришь на последствия, неудивительно, что он оставался в тени, чтобы не привлекать внимание к своей роли в пьесе. Как утверждалось, его метод состоял в том, чтобы использовать интерес и энергию, пробуждаемые Манифестом в его собственных целях.

58. Invitatio Fraternitatis Christi, Ad Sacri Amoris Candidatos. Zetzner. 1617.

59 Menippus sive Dialogorum Satyricorum Centuria inanitatum nostratium speculum. In Gramatticorum gratiam castigatum. Cosmopoli.

60 Mythologiae Christianae sive virtutem et vitiorum vitae humanae imaginum Libri tres. (Zetzner, 1619)

61 Это понимание можно было бы с радостью применить к нашей собственной ситуации. Как часто нам говорят, что мы достигли этого, сделали это, освоили это, то или другое; что мы «передовые», «продвинутые», «современные», технологически выше; что у нас самая лучшая политика, лучшая судебная система, гражданская служба, полицейские силы, общественные службы, газеты, телевидение: все это олицетворение демократии и так далее?

62 Сразу вспоминается декларация «NUTOPIA» Джона Леннона и Йоко Оно из альбома Mind Games 1973 года: членство, предоставляемое осознанием Nutopia: «нет границ, нет паспортов, только люди. Никаких законов, кроме космических».

63 De Curiositatis Pernicie Syntagma.

64 Turris Babel sive Judiciorum de Fraternitate Rosaceae Crucis Chaos (Zetzner.1619).

65 The Occult Philosophy and the Elizabethan Age. (Routledge & Kegan Paul, 1979. стр. 169-175)

66 Основная проблема по-детски проста и может быть решена небольшим, но бесконечно творческим сдвигом в подходе. Видеть мир материи как проявление духовного Nous, и ненужные диалектические парадоксы перестают нас мучить.

67 Этот образ действительно появляется в первом разделе Химической свадьбы, где Розенкрейц видит во сне, что находится в подземелье, полном безумцев и спасается, только когда веревка спускается к нему сверху.

68 Jerusalem - the Emanation of the Giant Albion 11.25. (1804).

агиография

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"