Перевод

Глава 2. Миф о семье и детстве

Забота о Душе

Томас Мур

Забота о Душе.

Глава 2

Миф о семье и детстве

"Вечность влюблена в творения времени", - говорит Уильям Блейк. Душа процветает в определенной, особенной и родной среде. Она питается деталями жизни, ее разнообразием, причудами и особенностями. Поэтому нет ничего более подходящего для заботы о душе, чем семья, ведь опыт семьи включает в себя так много деталей жизни. В семье вы живете рядом с людьми, с которыми в ином случае вы можете даже не захотеть разговаривать. Со временем вы знакомитесь с ними ближе. Вы узнаете их самые крохотные, самые личные привычки и характерные особенности. Семейная жизнь полна больших и маленьких кризисов — улучшений и ухудшений здоровья, успехов и неудач в карьере, браке и разводе — и всевозможных персонажей. Она связана с местами, событиями и историями. Со всеми этими чувственными деталями жизнь запечатлевается в памяти и личности. Трудно представить себе что-то более питательное для души.

Когда в обществе что-то идет не так, мы сразу интересуемся состоянием семейной жизни. Когда мы видим общество, раздираемое преступлениями, мы кричим: "Если бы мы только могли вернуться в старые добрые времена, когда семья была священной". Но были ли старые добрые времена такими хорошими? Была ли семья когда-либо свободной от насилия? Многие люди, которые сегодня приходят на терапию, выросли в так называемый золотой век семьи, и все же они рассказывают истории о жестоком обращении, пренебрежении и ужасающих моральных требованиях и давлении. Давайте посмотрим хладнокровно, семья любой эпохи была и хорошей, и плохой, принося как поддержку, так и опасность. Вот почему взрослые так часто неоднозначно относятся к посещению своих семей и проведению с ними времени: они хотят эмоционального вознаграждения за чувство связи, но также они хотят дистанцироваться от болезненных воспоминаний и сложных отношений.

Сегодня профессионалы заняты "неблагополучной семьей". Но в какой-то степени все семьи неблагополучны. Ни одна семья не идеальна, и большинство из них имеют серьезные проблемы. Семья - это микрокосм, отражающий природу мира, который работает как на добродетели, так и на зле. Иногда у нас может возникнуть соблазн представить семью полной невинности и доброй воли, но реальная семейная жизнь противостоит такому романтизму. Обычно она предоставляет полный спектр человеческого потенциала, включая зло, ненависть, насилие, сексуальное расстройство и безумие. Иными словами, динамика реальной семейной жизни раскрывает сложность и непредсказуемость души, и любые попытки накинуть на семейный образ вуаль упрощенной сентиментальности будут срываться.

Когда я вижу эти три буквы "dys-" в "дисфункциональный", я думаю о "Dis" - старом римском названии мифологического подземного мира. Душа проникает в жизнь снизу, через трещины, находя просветы внутрь жизни в точках, где нарушается бесперебойная работа. Мы привносим в терапевтический кабинет Дис-функции семьи как проблемы, требующие решения, или как объяснения текущих трудностей, потому что интуитивно знаем, что семья - одна из главных обителей души. В психологии много говорят о семье, и "семейная терапия" стала основной формой консультирования. "Добравшись до корня" нынешних проблем в семье, мы надеемся понять, что происходит, и в этом понимании мы надеемся найти излечение. Но забота о душе не требует исправления семьи, освобождения от нее или интерпретации ее патологии. Возможно, нам нужно будет просто излечить душу, глубоко задумавшись о случаях с душой, которые произошли в горниле семьи.

Согласно Библии, Адам был создан из грязи земной. Его происхождение, его "семья", была землистой, сырой, грязной, даже скользкой. Начиная с Адама, с самых наших корней, мы не сделаны из света или огня; мы - дети грязи. Ученые говорят, что "Адам" означает "красная земля". Наши собственные семьи повторяют это мифическое происхождение нашего человечества, будучи близкими к земле, обычными, настоящими сорняками человеческих слабостей. Изучая мифологию мира, вы всегда находите злых персонажей и какой-то подземный мир; то же самое относится и к семье. Она всегда имеет свою тень, сколько бы нам ни хотелось обратного. Ее функционирование всегда загрязнено Дис. Если мы не постигнем эту тайну, душевность, которую семья может предложить каждому из нас, будет унесена прочь гигиеничными представлениями о том, какой семья должна быть. Сентиментальный образ семьи, который мы представляем публично, является защитой от боли объявления семьи такой, какая она есть - иногда утешительным, иногда разрушительным домом жизни и памяти.

Таким образом, на определенном уровне не имеет значения, была ли семья в большей мере счастливой, успокаивающей и поддерживающей, или существовали ли в ней жестокое обращение и пренебрежение. Я не говорю, что эти сбои не являются значительными и болезненными или что они не оставляют ужасающих шрамов. На глубоком уровне, однако, семья является самой настоящей семьей в ее сложности, включая ее неудачи и слабости. В моей собственной семье дядя, который был для меня идеальным источником мудрости и морали, также был тем, кто чрезмерно пил и кто шокировал остальных, отказываясь ходить в церковь. В своей практике я работал со многими мужчинами и женщинами, чьи семьи были невыносимо жестокими и грубыми, и все же вся эта боль была искупительной, способной стать источником большой мудрости и преобразования. Когда мы сталкиваемся с семьей с точки зрения души, принимая ее тени и ее неспособность оправдать наши идеалистические ожидания, мы сталкиваемся с тайнами, которые противостоят нашему морализму и сентиментальности. Мы спускаемся на землю, где принцип уступает место жизни во всей ее красоте и ужасе.

Семья имеет много значений, в зависимости от контекста. Социолог думает о ней как о социальной группе или конструкте. Психолог представляет себе источник, из которого вытекает личность. Политик говорит о семье идеализировано, используя идею семьи для представления своей традиционной программы и ценностей. Но мы все знаем семью в ее частностях. Это гнездо, в котором рождается, взращивается и выпускается в жизнь душа. Она имеет сложную историю и происхождение, а также сеть непредсказуемых личностей — бабушек и дедушек, дядей, тетушек, двоюродных братьев и сестер. Ее истории рассказывают о счастливых временах и трагедиях. У нее есть моменты гордости и скелеты в шкафах. Она имеет свои исповедуемые ценности и тщательно выстроенный образ, а также свои тайные прегрешения и безумства.

Примечательно, как часто семья переживается на двух уровнях: фасад счастья и нормальности, и закулисная реальность сумасшествия и жестокого обращения. За эти годы я слышал много историй семей, которые по-книжному идеальны - семейный кемпинг, воскресные обеды, поездки, подарки и игры. Но под всем этим скрывается отчужденный отец, скрытый алкоголь, жестокое обращение с сестрой и полуночное насилие. Телевидение представляет это раздвоение комедийными шоу милых и успешных семей, после которых следуют новости о семейной жестокости. Некоторые люди верят в картины нормальности и хранят тайну порочности своей семьи, желая, чтобы они родились в другом месте в стране счастья. Но восстановление души начинается, когда мы можем принять близко к сердцу нашу собственную семейную судьбу и найти в ней исходный материал, алхимическую prima materia, для работы нашей собственной души.

С этой целью "семейная терапия" может принимать форму простого рассказа историй о семейной жизни без какой-либо обеспокоенности о причине и следствии или социального влияния. Эти истории порождают грандиозную местную, личную мифологию. Семья для индивидуума - это то же самое, что истоки человеческой жизни для народа. Ее история дает матрицу образов, которыми человек насыщается на протяжении всей взрослой жизни. Чем являются для общества греческая, христианская, иудейская, исламская, индуистская и африканская мифологии — ее созидательная мифологема — истории семьи, хорошие и плохие, составляют личность. Когда мы говорим о семье, мы говорим о действующих лицах и вопросах, которые сотканы вместе, чтобы сформировать наши личности, которые замысловато текстурированы. Мы можем представить семейную терапию скорее как процесс изучения сложности нашего восприятия жизни, чем как процесс ее упрощения и понимания. Забота о душе не заключается в понимании, выяснении и улучшении; она скорее воскрешает образы семейной жизни в качестве обогащения личности.

Чтобы заботиться о душе семьи, необходимо перейти от причинно-следственного мышления к оценке истории и характера, позволить бабушкам, дедушкам и дядям трансформироваться в фигуры мифа и наблюдать, как некоторые знакомые семейные истории становятся каноническими через повторяющиеся рассказы. На нас так влияет научный тон в образовании и СМИ, что мы, недолго думая, стали антропологами и социологами в собственных семьях. Часто я спрашиваю пациента о семье, и ответ, который я получаю, - это чистая социальная психология. "Мой отец пил, и как ребенок алкоголика я склонен к . . .". Вместо историй слышен анализ. Семья была "на столе под воздействием эфирного наркоза". Еще хуже социальный работник или психолог, который начинает говорить о пациенте с помощью однообразного списка общественных факторов: "Субъект-мужчина, воспитанный в иудео-христианской семье, с нарциссической матерью и зависимым от нее отцом". Душа семьи испаряется в разреженном воздухе такого рода сокращения. Требуется чрезвычайное усердие и концентрация, чтобы думать о семье по-другому: ценить ее тень так же, как и добродетель и просто позволять рассказывать истории, не скатываясь к интерпретациям, анализу и выводам. Профессионалы считают, что их работа - понимать и исправлять семью, не позволяя полностью приобщиться к ее гению - ее уникальному формирующему духу.

Если бы мы наблюдали за душой в семье, почитая ее истории и не убегая от ее тени, то мы не чувствовали бы себя столь неизбежно подталкиваемыми влиянием семьи. Под сильным влиянием психологии развития, мы предполагаем, что мы неотвратимо являемся теми, кто мы есть, из-за семьи, в которой мы выросли. Что если бы мы меньше думали о семье как об определяющем влиянии, посредством которого мы формируемся, а больше, как о материале, из которого мы можем построить жизнь? Во время терапии, когда я слышу историю о жестоком обращении со стороны отца или дяди, я обычно спрашиваю о подробностях жизни этого человека. Есть ли история за его насилием? Чем занимались другие члены семьи? Какие истории они рассказывают и какие секреты они утаивают?

Один молодой человек, Дэвид, однажды посоветовался со мной по поводу жалобы, что он просто не может ладить со своей матерью. Я называю его молодым человеком, потому что его "вечная молодость" была самой заметной его характерной особенностью. Когда я впервые встретил его, ему было двадцать восемь лет, а выглядел он лет на шестнадцать. Он жил в квартире один, но выходные проводил "дома" с матерью. Тем не менее, когда он был дома, он всегда чувствовал, что его мать сует нос в его дела, говорит ему как жить и пытается заставить его убрать его комнату. "Ты такой же, как твой отец", - регулярно говорила она ему. Она была разведена уже нескольких лет.

"Вы такой же, как Ваш отец?" - спросил я.

Он выглядел удивленным. "Проблема в моей матери", - сказал он, - "а не в моем отце". "Все равно расскажите мне о Вашем отце", - сказал я.

- Он никогда не угомониться. Я редко его вижу, когда он проезжает мимо. Он всегда в дороге, всегда с новой женщиной.

- Вы такой же, как Ваш отец?

- Нет, в моей жизни никогда не было ни одной женщины.

- Ни одной?

- Ну, моя мама.

Он продолжал говорить мне то, что я слышу от большинства моих пациентов.

- Я не хочу быть похожим на отца.

Мы могли пострадать от крайностей одного или обоих наших родителей, и поэтому мы принимаем решение не быть такими как они. Мы прилагаем все усилия, чтобы избежать этого родительского влияния. Но избегание родительского влияния и отождествления является верным способом стать копией — возвращением подавляемого. Обычно, когда мы прилагаем все усилия, чтобы не быть похожими на мать или отца, есть какое-то конкретное качество, которого мы хотим избежать, слишком хорошо зная это качество как сын или дочь. Но подавление, как правило, делает широкую просеку; оно не очень точно в своей работе по избавлению личности от какого-то нежелательного качества. Дэвид старался не быть похожим на своего отца. Он не желал иметь многочисленные близкие отношения, и у него их не было. Не желая бесцельно странствовать по стране, он не мог уехать далеко от дома. Не желая быть похожим на своего отца, у него не было никаких следов отцовства в его собственной жизни.

Я говорил с ним о его отце, не делая общих критических замечаний и суждений, которые он делал постоянно и которые держали его привязанность к родителям разделенной. Я поощрял рассказы о его отце, и со временем сложилась сложная картина человека, у которого было детство, похожее на детство Дэвида. Мы стали разбираться в странствиях отца, при всем их невротизме. В жизни Дэвид приложил некоторые усилия, чтобы встретиться с отцом и поговорить с ним о его переживаниях. Обсуждая это позже, мы обнаружили, что его отец тоже пытался держаться на расстоянии от сына. В конце концов, отчасти мотивированный, я думаю, новым интересом к жизни отца, сын настоял на контакте и разговоре.

Не отрезая себя от отца, Дэвид мог смотреть на себя более непосредственным образом. Нравится ему это или нет, дух его отца был в нем. Из этого духа он мог создать жизнь. Ему больше не придется быть истощенным из-за своих отрицательных попыток остаться незапятнанным семейным мифом. В общем, когда мы пытаемся избежать семейных "дисфункций", то попадаем в сложную, парадоксальную путаницу. Желание сбежать может быть уравновешено безжалостной зависимостью от семьи, неосознанным предположением, например, что "дом" - это то место, где находится мать.

Повторное вступление в семью, охватывающее то, в чем ранее было отказано, часто приводит к неожиданной алхимии, при которой даже самые сложные семейные отношения меняются достаточно сильно, чтобы существенно изменить ситуацию. Героические попытки заставить семьи работать по какой-то норме стоят на пути этой алхимии. Обычно лучше всего, заботясь о душе, быть с тем, что есть, и позволить двигаться вашему собственному воображению, вместо того, чтобы осуществлять пустые желания или пытаться героически измениться. Хотя мы говорим о семье, как о простой буквальной реальности, это всегда то, что мы себе представляем. Эта выдумка может углубляться и меняться в течение определенного периода времени и высвобождать часть души, которая была связана в обиде и жесткости. Я убежден, что рассказы Дэвида об отце и матери оказали влияние на его отношения с ними. Его новое, более глубокое представление позволило ему пройти через его прежние неизменные взгляды, чтобы он мог воссоединиться со своей матерью и отцом способами, которых он не знал раньше. Они все еще были теми же людьми, но Дэвид нашел способ быть менее самозащищающимся и поэтому более открытым для своих родителей.

Когда мы рассказываем истории о семье без оценки и без немедленного анализа, конкретные лица превращаются в персонажей драмы, а отдельные эпизоды раскрываются как сюжеты в большой саге. Семейная история превращается в миф. Знаем мы это или нет, но наши мнения о семье коренятся в том, как мы представляем себе семью. Эта собственная семья, которая кажется такой реальной, всегда является воображаемой сущностью. Часть нашей алхимической работы с душой заключается в извлечении мифа из сложных подробностей семейной истории и памяти, исходя из того, что усиление образа - это всегда рост души.

Имея в виду этот принцип, я хочу посмотреть на членов семьи как на имагинальные личности и предложить некоторые соображения по поиску мифов в обычных примерах семейной жизни. Для каждого человека миф будет разным, и все же определенные характеристики постоянны. Каждый член семьи вызывает архетипическую семью, миф в повседневной жизни. Образ отца, матери и ребенка огромен, и поэтому я могу только дать некоторые намеки на способ развития семейного воображения, включая ссылки на литературу и мифологию, которые предлагают путь к более глубокому пониманию семьи с точки зрения воображения.

Отец

Одна из самых необычных мифических историй из нашего коллективного прошлого, такая же священная, как и любая религиозная литература, о мужчине, пытающемся вернуть свое отцовство, о жене, тоскующей по мужу, и о сыне, ищущем своего потерянного отца. В начале гомеровской "Одиссеи" Одиссей сидит на берегу моря между своих незапланированных путешествий после долгой, тяжелой войны, желая быть дома с сыном, отцом и матерью своих детей. В своей тоске и меланхолии он задает знаменитый вопрос: "Знает ли кто-нибудь, кто его отец?" Это вопрос, который в различных формах задают многие мужчины и женщины. Если мой отец мертв, или если он отсутствовал и был холоден, или если он был тираном, или если он издевался надо мной, или если он был замечательным, но его сейчас нет рядом, тогда кто сейчас является моим отцом? Где я могу получить те чувства защиты, авторитета, уверенности, опыта и мудрости, которые мне нужны, чтобы жить своей жизнью? Как я могу вызвать отцовский миф таким образом, чтобы дать моей жизни руководство, в котором она нуждается?

История Одиссея дает нам много подсказок, как найти этого неуловимого отца. Однако все начинается не с отца в его муках приключений, как можно было бы ожидать, а с сына - Телемаха, обезумевшего от хаоса, созданного в его доме женихами, соперничающими за любовь его матери. Прежде всего история дает нам образ "невроза отсутствующего отца". Без отца присутствует хаос, конфликт и печаль. С другой стороны, начиная с несчастья Телемаха, история учит нас, что переживание об отце включает в себя его отсутствие и желание его возвращения. В тот самый момент, когда Телемах оплакивает свое положение, Одиссей находится на другом берегу того же моря, тоскуя по тому же самому. Если мы понимаем "Одиссею" как одну из историй отцовства души, то в тот самый момент, когда мы чувствуем неразбериху жизни без отца и интересуемся, где же он может быть, отец пробуждается. Когда мы задаемся вопросом, где он, он находит свой путь назад.

Гомер рассказывает нам, что во время разлуки, жена Одиссея - Пенелопа дома плетет плащаницу для отца Одиссея, и каждую ночь она распутывает то, что соткала. Это великая тайна души: всякий раз, когда что-то завершается, это также каким-то образом является уничтоженным. Тридцатилетний мужчина, с которым я работал, имел конфликтные отношения с отцом, также ему было трудно стать создателем своей собственной жизни, рассказал мне сон, в котором его отец обнимал его и просил его остаться с ним; сын сказал, что у него слишком много дел, и ему придется уйти. Позже во сне пришел его брат и забрал все вещи сновидца. В этом сне я почувствовал связь между признаками примирения с отцом и потерей вещей - мотив, не далекий от темы "Одиссеи". Иногда нам приходится ощущать рассеянность и пустоту, чтобы пробудить отца.

Аналогичным образом, есть нечто печальное в самой идее "Одиссеи". Почему боги не посочувствуют этой разбитой семье и не позволят Одиссею направиться прямиком домой? Какова возможная значимость этого отца, который десять лет провел в море, рассказывая свои истории и переживая рискованные приключения, прежде чем он сможет наконец вернуться домой и восстановить мир? Единственный ответ, о котором я могу думать, что долгое, опасное, полное приключений путешествие - это становление отца. Возвращение Одиссея к его семье аналогично гностическим рассказам о душе, спускающейся по планетам на землю, и подбирающей по пути качества, необходимые для человеческой жизни. Кто является моим отцом? Я не узнаю, пока душа не окажется в своей одиссее и не вернется со своими историями о любви, сексе, смерти, риске и загробной жизни. Если я чувствую отсутствие отцовства в моей жизни, мне, возможно, придется отказаться от плана навязывания отцовства моему характеру и вместо этого открыть себя для моей собственной незапланированной и неконтролируемой одиссеи.

Во многих традиционных культурах человек становится взрослым, слушая тайные истории общины, которые передаются из поколения в поколение. Старейшины дают наставления, обучая элементам ритуала и искусства. Черный Лось подробно описывает этот процесс в своих мемуарах взросления в Оглала-Сиу. Иногда неофиту приходится терпеть испытания, призванные выявить взрослого. Дело в том, чтобы настолько глубоко расшевелить молодого человека, что он или она пережили серьезные изменения в характере.

Одиссей проходит через столько испытаний, что его история выглядит в точности как посвящение в отцовство. Он узнает от лотофагов, что не нужно жить на диете из цветов, а от Циклопа - что не нужно жить без закона и культуры. Его посвящают в любовь волшебные женщины Цирцея и Калипсо. Центральное место в его путешествии занимает посещение земли мертвых. Там он встречает недавно ушедших друзей, свою мать, слепого пророка Тиресия и других великих фигур своей истории. Истинное отцовство вызывается не разминкой мышц, а посвящением в семью и культуру глубоким, преобразующим образом. Оно может также потребовать посещения наших собственных глубин и общения с образами памяти, как личными, так и культурными. Образование в области истории и литературы, когда оно делается с достаточной глубиной, может создать хороших отцов.

Если сегодня в семьях отец кажется отсутствующим, это может быть потому, что он отсутствует как образ души в обществе в целом. Мы заменили тайную мудрость информацией. Информация не пробуждает отцовства и не влияет на посвящение. Если бы образование говорило как с душой, так и с разумом, тогда мы могли бы создать отцовство через наше обучение. Вдали от посещения земли мертвых, слишком часто мы хотим забыть мертвых и бремя их жизни. Наши весьма подробные расследования убийств Кеннеди и Мартина Лютера Кинга-младшего сосредоточены на фактах и на решении вопросов, тем самым отвлекая внимание от смысла этих убийств. Тем не менее, "Одиссея" подразумевает, что если мы с почтением и в духе посвящения не посетим землю мертвых, у нас не будет поддержки от отцовства нашей коллективной души. Без этого глубокого Духа Отца мы остаемся с отцовскими заместителями-людьми, готовыми играть свою роль ради собственной выгоды, предлагая поверхностные символы отцовства, но не душу отца.

Я не говорю, что для того, чтобы пробудить отца, нужно познать жизнь. Одиссей не познает ее. Он находится вдали от жизни. Он проводит время, флиртуя с колдовской богиней, обманывая чудищ и путешествуя в подземный мир. Истинная Одиссея - это не накопление опыта. Это глубоко чувствуемое, рискованное, непредсказуемое путешествие души. Отец - это тот, чья проекция и знания уходят корнями в подземный мир и связаны с предками, теми, кто был прежде и создал культуру, которую отец теперь берет в свои руки. Мудрость и нравственная чувствительность отца находят указание в голосах, которых сейчас в жизни нет. Его основоположниками являются как те буквальные отцы, которые создали культуру, так и его собственные глубочайшие размышления.

Это отцовство души является лицом того, что Юнг назвал Анимусом, который может быть духом отца в мужчине, женщине, семье, организации, нации или месте. Нация может отправиться в одиссею и в процессе найти отцовскую первооснову, которая даст ей власть и направление деятельности. Тот факт, что Телемах находится у того же моря, что и его отец, предполагает, что мы, отождествленные с сыном, который чувствует отсутствие отца, должны войти в то же самое неизведанное море одиссеи, если мы хотим соединиться с духом, который становится отцом. Мы должны осмелиться испытать неизведанное, открыться неожиданным воздействиям на душу. Позже мы увидим, как Тристан, сын и любовник, должен отправится в море, чтобы найти любовь.

Проблемой некоторых из наших современных методов лечения и психологии является то, что они направлены на цели, которые известны -иллюзии нормальности или неоспоримых ценностей. Один психолог говорит, что люди должны быть наделены полномочиями - это ее определение здоровья. Но есть также моменты, когда нам, возможно, необходимо быть слабыми и бессильными, уязвимыми и открытыми для опыта, как Одиссей и Тристан, которые оба использовали свое остроумие, а не мускулы. Другой психолог говорит, что люди должны быть способны на близость - отношения являются конечной целью. Но душа требует также одиночества и самобытности.

Цели, поставленные этими терапевтами, монолитны и монархичны. Сосредоточившись на одной ценности, мы закрываем себя от многих других возможностей, которые могут показаться противоположными выбранной. В этом смысле образ одиссеи служит многогранной душе. Он предлагает открытость к изобретениям и доверие к изменениям, которые не планировались или даже не ожидались. Море - это судьба, мир родился в нем. Он уникален и индивидуален, всегда неизведан, изобилует своими опасностями, удовольствиями и возможностями. Человек становится отцом своей собственной жизни, близко знакомясь с ней и осмеливаясь пересекать ее воды.

Я говорю здесь о сильной фигуре отца, которая находится в душе, чтобы наделить чувством власти, чувством, что вы являетесь автором своей собственной жизни, что вы являетесь главой семьи в своих собственных делах. "Одиссея" добавляет интересный лейтмотив этому процессу. Пока Одиссей вдали от дома занимается собственным воспитанием отцовства, у него дома есть заместитель по имени Ментор, который ухаживает за домом и обучает Телемаха. В нашей жизни фигуры отца могут быть двух видов. Они могут быть заместителями, которые симптоматически играют для нас роль отца, но мешают нашим собственным отцовским одиссеям. Но некоторые отцы являются настоящими наставниками, продвигая глубокий процесс отцовства, понимая свою ограниченную роль и не присваивая себе роль отца, даже когда они учат и направляют. Некоторые наставники, похоже, не понимают, что их ученикам необходимо быть в одиссее и открывать свое собственное отцовство. Они ожидают, что их ученики будут их копией и будут исповедовать те же ценности и знания. Некоторые бизнесмены и политические лидеры рассматривают свою роль в обществе скорее как продвижение их собственного мировоззрения, а не как служение в качестве истинных наставников; они не понимают, что люди должно совершить свою собственную коллективную одиссею, чтобы пробудить в обществе проникновенное отцовство. Чтобы быть наставником, требуется подлинная мудрость, удовольствие от которой приходит скорее от воспитания отцовства, чем от его воплощения.

Поскольку Библия дает нам образ Небесного Отца, "Одиссея" рассказывает нам об отце, который находится в море. В то время как этому второму отцу "в море" придают форму и просвещают, нам нужны наставники, фигуры отца, которые сохраняют в нас понятие отца. Я не считаю, что думать об отцовских фигурах как о "проекциях" на определенных людей наших собственных ожиданий отца очень помогает. Было бы лучше думать об этих значительных людях как о наставниках или как о представителях отца, который всегда — вечно — находится в глубоком море, создавая свое отцовство. Нам очень нужны фигуры отца - люди, которые могут поддерживать или стимулировать в нас этот глубокий принцип в душе, который дает руководящие указания и мудрость. В этом смысле "образ" наших сенаторов и президентов не менее важен для общества, если не больше, чем их достижения. Под образом я имею в виду не рекламную картинку, которую они намерены представить, но более глубокое воображение лидера, спорщика, советника и лица, принимающего решения, которые могут заставить всех почувствовать себя в безопасности из-за его отцовской достоверности.

Без одухотворенных отцов наше общество остается с простым разумом и идеологией в качестве руководства. Затем мы страдаем от коллективной безотцовщины: не имея четкого всенародного направления; отдавая немногим добычу процветающей экономики; находя лишь редкие примеры глубокой морали, права и сообщества; не ища одиссеи, потому что мы предпочитаем твердую почву мнений и идеологии. Отправиться в море - это рисковать безопасностью, но этот рискованный путь может быть единственным путем к Отцу.

В культурном плане мы также страдаем от распада патриархата. Феминистская мысль должным образом критикует угнетение женщин со стороны давнего мужского доминирования, но этот политический патриархат не является патриархатом души. Patri-archy означает абсолютное, глубокое, архетипическое отцовство. Нам нужно возвращение патриархата в этом глубочайшем смысле, потому что колебание между принятием показательного и подавляющего отцовства с одной стороны и критикой его - с другой, не дает нам ничего. В этом расколе мы никогда не найдем духа отцовства, в котором мы нуждаемся как в обществе, так и в наших личных жизнях, как мужчины и женщины.

Наш миф говорит нам о том, что мы сможем насладиться возвращением Отца, как только мы отделимся от битвы повседневной жизни — Троянской войны за выживание — и побродим с острова на остров в Великом море воображения. Мы будем создавать Отца все время, пока мы уступаем ветрам и погоде, принесенным богами, так же как обучаться географии и гражданственности души. Поэтому забота об отцовстве души требует, чтобы мы поддерживали опыт отсутствия, странствия, тоски, меланхолии, разлуки, хаоса и путешествий вглубь. Нет кратчайшего пути к отцу. Во времени души требуется десять символических лет, чтобы сформировать цельное значение отца, то есть, одиссея происходит вечно. У нее есть свои завершения и свои награды, но она также всегда находится в развитии. И в душе пересекаются временные периоды; отчасти мы всегда находимся в море, всегда приближаемся к новому острову, всегда возвращаемся домой в надежде быть признанным в качестве отца после глубокого прочувствованного преобразующего опыта.

Одиссея учит нас, что пробудить глубинного отца и не удовлетвориться заменами и пустыми ролями - это вызов. Не существует легкого пути к душе и простого способа создания отцовства. И все же, без руководства и власти мифического отца, нас оставили дезориентированными и неуправляемыми. Во времена хаоса, особенно, мы могли бы усилить и развить нашу молитву, произнося ее от самого сердца: "Отче наш, сущий на небесах и сущий на море, да святится имя Твое".

Мать

Греки рассказали другую историю о мифической семье, столь почитаемой, что она была превращена в ритуал в Элевсинских мистериях, великих таинствах, в которых мужчины и женщины посвящались в самую суть религиозного опыта. Эти мистерии сосредоточены на истории божественной матери, Деметры, которая теряет свою любимую дочь Персефону. Их значение в духовной жизни Древней Греции может убедить нас в том, что материнство тоже является тайной души, представленной в отношениях между матерью и ребенком, но также означающей нечто более существенное.

Миф можно рассматривать как относящийся ко многим различным уровням опыта одновременно. История этой матери и дочери живет между настоящими матерями и дочерьми, но она также работает во взаимодействиях между нами и другими материнскими фигурами - мужчинами и женщинами, а иногда даже такими учреждениями, как школы или церкви, которые служат нам в качестве матерей. А внутри история описывает напряженность между измерениями нашей собственной души.

История, как мы видим из древнего гомеровского гимна "К Деметре", начинается тогда, когда Персефона, собирала цветы без матери - розы, крокусы, фиалки, ирисы, гиацинты и нарциссы. Земля вырастила нарцисс, как очаровательный соблазн. Он был удивительно ярким, говорится в гимне, и удивлял всех, кто его видел. У него было сто голов и аромат, который радовал небо, землю и море.

Персефона как раз дотянулась до нарцисса, когда земля разверзлась и появился Аид, схвативший ее против ее воли. Когда он втащил ее в свою золотую колесницу, она закричала, но никто не услышал ее, кроме солнца и луны. Зевс был в отъезде по делам, и кроме того, как говорится в гимне, он был за похищение. Наконец, Деметра услышала скорбь дочери, и "ее сердце охватила сильная боль". Сразу же, сбросив головной убор и воздержавшись от божественной пищи и питья, она отправилась на поиски дочери.

Аид - "Невидимый", властелин подземного мира. Его царство - царство сущностей, вечных факторов, которые, хотя они составляют большую часть жизни, невидимы. Для греков подземный мир был настоящим домом души, и если мы хотим иметь глубину и душу, нам нужна какая-то взаимосвязь с этим подземным миром, или, по крайней мере, ощущение, что в некоторой степени мы находимся там дома. Одиссей, как мы уже видели, должен был познакомиться с подземным миром как частью своего отцовства. Орфей также посетил подземное царство и обнаружил, что иногда бывает трудно оттуда вернуться. Иисус также отправился в землю мертвых во время между своей смертью и воскресением, и Данте начал там свое мистическое паломничество. Образ "подземного царства" в этих историях имеет отношение не только к реальной смерти, но и олицетворяет невидимые, таинственные, непостижимые глубины личности или общества.

Миф о Персефоне сообщает нам, что иногда человек обнаруживает душу и подземный мир против своей воли. Некоторые привлекательные вещи в мире могут действовать как соблазны, настраивая нас на трудное падение в глубины личности. Когда-то я знал человека, который владел успешным бизнесом и обеспечивал своей семье исключительно комфортный образ жизни. Однажды он решил посетить местную художественную галерею, чего раньше он никогда не делал. Особенно он был очарован некоторыми фотографиями, и тогда решил там стать фотографом. Он продал свой бизнес и отказался от дохода. Фотографии, которые он видел в тот день, были похожи на стоглавый нарцисс - глубоко манящие; во время этого визита земля разверзлась, и овладела его воображением. Его жена играла роль Деметры, скорбя о потере удобной и знакомой жизни, но для него увлечение его искусством было настолько велико, что он позволил своей прежней жизни рухнуть.

Родители знают, как легко их дети привлекаются опасными людьми и занятиям, которые угрожают привести их детей в темные места. Для ребенка антисоциальное поведение может быть увлекательным, в то время как для родителя подобное может разрушить все их усилия, направленные на то, чтобы дать ребенку представление о ценностях и достойный путь в жизни. Мы могли бы понять историю Персефоны как миф о каждом ребенке, осознавая, что предрасположенность ребенка к темным людям и местам может быть опасным, но иногда неизбежным способом создания души.

Я также знаю нескольких женщин, которые пережили этот миф как трансформацию в своей жизни. Они начинали как наивные, персефонифицированные девушки, но потом связались с темными мужчинами, преступным миром наркотиков, преступности и сексуальных экспериментов, о которых они никогда бы не подумали раньше. Помню, одной женщине приснился сон, в котором безликий, грозный мужчина прятался в тени у подножия лестницы. Она была совершенно невинна, но за два года она изменилась, стала более сложной и более мирской. Ее похищение произошло изнутри.

Независимо от того, идет ли речь о реальной матери, имеющей дело со своими детьми, или о каком-либо человеке, испытывающем сильное эмоциональное притяжение к глубинам, последующая потеря невинности может быть болезненной и дезориентирующей. Патриция Берри описывает это материнское горе как форму депрессии Деметры. Потеря богиней интереса к одежде, чистоте и пище имитирует уход дочери из обычной жизни, а депрессия матери - это одновременно сочувственное эхо судьбе ее дочери и гнев на богов, которые позволили этому случиться.

Деметра и Персефона - два аспекта одного мифического похищения. Что-то в нас склоняется к глубине, играя с нарциссическими соблазнами, в то время как что-то еще пытается держать нас на правильном пути, в мире знакомых, полезных ценностей. Любовь Деметры к Персефоне и ее настойчивость в поисках позволяют дочери найти страну души, не теряя при этом жизни. Деметра показывает нам последнее испытание матери: подтверждение ее преданности и собственных пожеланий своему ребенку, в то же время оставаясь верной ей, когда она проходит через трансформационный опыт. История показывает нам, насколько глубока любовь, требуемая от любой матери, которая защищает своего ребенка, который как она знает, должен быть открыт тьме, и сколько ожидается от каждого из нас, чья душа, искушаемая опасными соблазнами, будет нуждаться в нашей собственной материнской привязанности и заботе.

Все материнство, будь то в семье или внутри одного человека, состоит из нежной заботы и горькой эмоциональной боли. Христианство дает нам великий образ Девы Марии, которая одновременно и утешительная Мадонна, и mater dolorosa, скорбящая мать. В обоих переживаниях мать близка к ребенку, позволяя ему, даже когда она чувствует свою боль и гнев, стать личностью через воздействие опыта и судьбы.

Заманчиво пытаться жить без преисподней, без души, без заботы о таинственных элементах, которые касаются духовного и религиозного. По сюжету, когда Деметра узнает, что Зевс одобрил похищение ее дочери, она решает отправиться в мир как смертная. Она берет обычную работу в качестве няни в доме в Элевсине, городе недалеко от Афин.

Патриция Берри говорит, что это движение к нормальности и приземленности человеческой жизни является защитой от притяжения подземного мира. Подобное можно найти в советах друзей, когда какой-то посетитель из ада оставил человека подавленным или обеспокоенным. "Растворись в работе", - говорят они. Даже профессиональная психология иногда рекомендует стратегию погружения в мелочи обычной жизни, чтобы не поддаваться соблазну "сумасшедших" фантазий. С точки зрения Деметры, насильственный уход в глубины является вопиющим нарушением. Но мы знаем из соучастия Зевса, что это тоже необходимость. Если Зевс одобряет, то все, что происходит, действительно является волей Бога. Это в природе вещей, которые должны быть привлечены к самому опыту, который испортит нашу невинность, изменит нашу жизнь и даст нам необходимую сложность и глубину.

На попечение Деметры отдан младенец Демофонта, и она заботится о нем, намазывая его амброзией, дыша на него и держа его - устойчивые образы сердечной заботы о человеческой жизни со стороны божественности. Ночью она помещает его в огонь, чтобы сделать бессмертным, пока мать не увидит, что происходит, и не закричит от ужаса. Деметру очень злит неспособность смертного понять. "Вы не знаете, когда судьба приносит вам что-то хорошее или что-то плохое", - кричит она - главный вопрос в этой истории, в которой Зевс и Аид, Повелитель жизни и Повелитель смерти, работают. Это хороший совет матери от матери: поймите, что иногда вещи, которые выглядят опасными со смертной точки зрения, могут быть полезны в более широкой перспективе.

Во время своего краткого пребывания на посту смертной няни Деметра дает нам много уроков материнства, показывая, что материнство - это воспитание не только человеческими, но и божественными способами. Держать ребенка в огне - это способ сжечь человеческие составляющие, чтобы заложить бессмертие. Нам не нужно понимать "бессмертие" как буквальную жизнь после смерти, а скорее как вечную глубину души. Добрая материнская забота Деметры держит ребенка в жаре и страсти жизни, которые увековечивают и укрепляют душевность. Материнство включает в себя не только физическое выживание и успех — зерно и плоды Деметры — оно также связано с сопровождением ребенка в неизвестные глубины и тайну судьбы.

Часто в своей практике я встречаю женщин и мужчин, которые отождествляются с матерью. Всякий раз, когда мы слишком близко отождествляемся с архетипической фигурой, мы запутываемся в искажении, преувеличении и принуждении. Некоторые люди теряют весь свой разум и контроль в присутствии нуждающегося человека. Некоторые люди говорят, что они поженились, потому что их партнер так сильно нуждался в них. Женщин могут привлекать раненые и чувствительные мужчины, мальчики, не созревших для жизни; мужчин могут привлекать хрупкие женщины, которые, как представляется, нуждаются в защите и руководстве со стороны матери. Эти проблемы "материнского комплекса" требуют более глубокого понимания того, что такое мать, и знания о том, что часто мы можем лучше всего дать материнскую заботу другому, не будучи сами матерью, но находя способы возбудить материнский инстинкт в другом.

Миф о Деметре и Персефоне учит нас, что материнство - это не просто забота о насущных потребностях другого; это признание того, что каждый человек имеет особый характер и судьбу - качества души - которые должны быть сохранены даже при риске потерять обычные гарантии безопасности и нормальности. Сжигание ребенка в огне судьбы и опыта идет вразрез с естественным желанием защиты. Миф показывает нам, что существует разница между человеческим и божественным материнством. Последнее имеет более широкое видение и является глубокой формой материнского инстинкта.

Затем по легенде Деметра показывает свою божественную природу и просит, чтобы в ее честь был построен храм; мы переходим от Деметры как смертной няни к Деметре как почитаемой богине. Каждого из нас можно побудить построить такой храм для матери, чтобы материнство, которое происходит в жизни, от нашего имени и от наших собственных действий, являлось призыванием Великой Матери, материнства, которое по своим масштабам превосходит любую человеческую материнскую заботу. В практическом плане, всякий раз, когда мы чувствуем, что слишком усердствуем, как матери, или слишком чувствительны к нуждам других, тогда, возможно, настало время почтить Великую Мать, пробудить дух Деметры, а не взять на себя эту роль.

Именно в этот момент истории—в конце ее роли смертной няньки—Деметра отказывается позволить полям приносить плоды и угрожает исчезновением человеческой расы. В обычной жизни, когда мы посвящаемся в тайны Деметры - становимся личностью, захваченной изнутри, - может произойти потеря смысла и плодотворности во внешнем мире. Обычно Деметра - это Мать-Природа, дающая нам пищу и материалы для одежды; она - богиня потребностей выживания и удовольствий природного мира. Но когда мы попадаем в плен этого мифа, эти внешние выгоды могут уменьшиться, в то время как внутренняя, преступная деятельность имеет приоритет.

В этот момент, поскольку страдания Деметры болезненны для всех, Зевс вынужден искать решение, так что может быть существует некоторый компромисс между законными требованиями Аида и яростным желанием Деметры вернуть свою дочь к жизни. Он призывает Ириду, богиню радуги, попросить Деметру вернуться на свое место среди богов, но попытка Ириды убедить ее не увенчалась успехом. Затем он посылает каждого из богов, одного за другим, но никто не может убедить Деметру позволить земле быть плодородной. Наконец, он посылает Гермеса, непревзойденного посредника и судью, просить Аида о помощи.

Аид "мрачно улыбнулся и не ослушался приказа царя Зевса". Он говорит Персефоне вернуться к матери, но сначала тайно кладет ей в рот зернышко граната, обеспечивая себе, что она никогда не будет полностью свободна от его царства. Треть времени она проведет с ним, а остальное - с матерью.

Студент однажды указал мне, что это пропорции сна и бодрствования. Внутренние образы и эмоции ночи могут отличаться по качеству от дневных; они могут быть особенно яркими и тревожными. Иногда в наших приятных ночных снах мы мельком видим прекрасного стоглавого нарцисса, красота которого превосходит естественную; но также мы можем почувствовать ужасы темного подземелья Аида. По крайней мере треть жизни, кажется, принадлежит богу смерти, поскольку мы чувствуем боль утраченных отношений, угасающих надежд и неудачных начинаний.

Способ примирить эти намеки на смерть с яркой жизнью Деметры -обратиться к Гермесу - к "герменевтике", искусству чтения нашего опыта для их поэзии. Эта точка зрения Гермеса может осознать, как наши переживания глубины и тьмы могут быть примирены с обычной жизнью. Согласно мифу, Гермес может восстановить отношения между матерью-душой, которая хочет, чтобы жизнь процветала несмотря ни на что, и дочерью-душой, которая имеет склонность жить для неизвестного. С помощью Гермеса мы можем "видеть насквозь" наше саморазрушение и депрессию, наши заигрывания с опасностью и наши пристрастия и спрашивать, чего они могут достичь в нашей жизни и что они выражают.

Общая проблема матерей заключается в том, что они могут быть настолько озабочены благополучием своих детей или настолько полностью поглощены ролью матери, что им трудно позволить своим детям стать личностями, отличными от них самих. Я также часто слышу от женщин, что они не хотят быть похожими на своих матерей, и от мужчин, что они не хотят быть во власти своих матерей. Если бы мы могли вывести эти проблемы из личной сферы, то смогли бы увидеть миф о Деметре-Персефоне в действии. Мы все должны найти способ стать личностями, находя свои собственные глубины и даже собственную темноту, не отрезая себя от материнского руководства внутри себя, которое держит нас в жизни и в сообществе.

Элевсинские мистерии являются основополагающими, поскольку они касаются нашего выживания, как физического, так и психологического. Мы становимся личностями через опасные переживания тьмы; мы можем пережить эти трудные посвящения. Любое настоящее посвящение - это всегда движение от смерти к новой жизни. Элевсинские мистерии включают в себя наше воскресение — как возвращение Персефоны, как появление фруктов и зерна в сезон — из глубины становления души в длительную, изобильную жизнь. Как жена Одиссея Пенелопа ткала саван все время одиссеи. Боль, невротическая деятельность и ярость Деметры сопровождают и, следовательно, служат посещению души подземного мира.

Персефона была известна как королева подземного мира и была изображена в искусстве, сидящей на троне рядом с Аидом. Там у нее есть вечное почетное место, даже когда она возвращается к матери и рассказывает ей, как любая дочь, все детали своего похищения. Душа должна утвердиться как в царстве смерти, так и в жизни.

Большинство из нас, вероятно, могут рассказать истории о трех или четырех переживаниях Персефоны, и когда мы рассказываем истории, мы, вероятно, включаем тему воскресения. "Я пережил этот период жизни, и теперь мне лучше". Эти встречи с Аидом помогли нам пережить глубокое материнское чувство жизни, непрерывности и плодовитости. Такая глубоко укоренившаяся любовь к жизни и ее возможности - дар Деметры, который парадоксальным образом становится более сильным и прочно утвердившимся в тех эпизодах, когда ему грозит серьезная опасность. Мы могли бы сделать то же, что и празднующие в Элевсине на их великом праздновании Деметры: держать в руках росток зерна и помнить, что жизнь продолжает приносить плоды в мире, который всегда пронизан всеми формами смерти.

История также служит медитацией на саму смерть. Аид может затянуть нас на дно посредством опыта смерти, либо мы будем на волосок от гибели, либо посредством смерти кого-то близкого. Требуется глубокое материнское утверждение жизни, чтобы позволить таким смертям повлиять на нас, познакомить нас с тайнами подземного мира, а затем отправить нас обратно в жизнь, чтобы мы никогда больше не были прежними. Когда мы позволяем переживаниям смерти коснуться нас и уничтожить, мы возвращаемся с семенами граната внутри нас, с плодом, который выглядит солнечным и цельным снаружи, и в то же время имеет сильно сочлененную внутренность и наполнен темными семенами, которые напоминают подземный мир.

Мудрая мать знает, что ее ребенок может стать личностью, только живя этой тайной, инсценированной в Элевсине много веков назад. Мы не можем скрыть все соблазны, которые ведут нас к распаду. Мы тщетно пытаемся уберечь наших детей от осквернения смертью, как мы знаем из истории родителей Будды, которые пытались уберечь его от всех человеческих страданий; но цельное материнство требует, чтобы ребенку было позволено рисковать. Глубокое понимание материнства включает в себя великую способность Деметры любить свою дочь и по-прежнему чтить других богов, у которых есть свои собственные планы и требования.

В конце концов, Деметра возвращает богатство и полноту природы, и исполнитель ее гимна напоминает нам, что Аид также известен как Плутон, бог богатства. И Деметра, и Плутон обогащают жизнь, хотя их гармония чаще всего кажется загадкой. Гимн заканчивается молитвой, обращенной к самой мудрой из матерей:

Повелительница, которая несет такие великие дары,

управляющая временами года,

полновластная, Део,

ты и твоя прекрасная дочь Персефона,

будьте добры, и в обмен на мою поэму,

подарите мне такую жизнь, какую хочет мое сердце.

Дитя

В начале полуночной мессы в Римско-католической церкви хор поет: "Puer natus est nobis". "Младенец родился нам". Рождество - это празднование Иисуса как младенца и божества, выходящего на человеческую сцену. Этот мотив божественного ребенка является общим для многих религий, предполагает не только детство Бога, но и божественность детства. Подобно тому, как мифическая Мать является основополагающим принципом всей жизни, так и божественное дитя является стороной всего опыта. Юнг, вдохновленный мифологическими историями детства героев, описал детство души, архетипическое дитя, как все покинутое, незащищенное, уязвимое и все же божественно могущественное. Еще раз мы находим богатство парадокса, архетипа Януса как силы, так и слабости в игре в один и тот же момент.

Мифология многих культур повествует об особенном ребенке, брошенном родителями, воспитанном в дикой природе или приемными родителями. Фактически, существует одна особенность ребенка, который подвергается исключительному воздействию судьбы, времени и условиям — не защищенный более личным контекстом. Тем не менее, это воздействие - то, что позволяет ребенку стать кем-то новым и сильным. Наше собственное соприкосновение с жизнью - это и угроза, и возможность. В те моменты, когда мы чувствуем себя особенно уязвимыми, этот ребенок может казаться как беззащитным, так и готовым к особой роли в жизни.

Некоторые современные психологии рассматривают "ребенка внутри" как фигуру творчества и спонтанности. Но ребенок Юнга более сложный. Мы приближаемся к силе этого ребенка, не спасаясь от его уязвимости, но заявляя о ней. Есть особая сила, связанная с самим невежеством и недееспособностью ребенка. Дети часто появляются во сне, блуждая по городской улице, брошенные, не зная, куда идти или как получить помощь. Это состояние детства души. Мы можем поддаться искушению, пробудившись от такого сна, решить никогда не быть столь потерянными и дезориентированными. Но если мы собираемся признать ребенка и позаботиться об этом образе, не пытаясь "улучшить" его, то мы должны найти место для блуждания, дезорганизации и беспомощности. Это тоже дети.

В раннем эссе о ребенке Хиллман высказывает важное соображение, что мы избегаем неполноценности этого ребенка и пытаемся изменить его с помощью образования, крещения и развития. Он выступает против создания веры, основанной на росте. Иногда нам нужно перестать расти. Возможно, нам необходима поддержка и мысленное обращение к прошлому. Рост, так часто в наши дни автоматически считающийся целью в психологии и в жизни в целом, может стать сентиментальной ценностью, которая упускает из виду необходимость таких вещей, как застой и спад. Ребенок не уважается, если мы всегда ожидаем, что он вырастет, потому что ребенок - не взрослый.

Каждый день мы используем фразы, которые тонко выступают против ребенка. "Я очень незрелый", - самокритично скажет человек о выражении какого-нибудь простого чувства. Если вы можете сделать такое заявление, не критикуя ребенка, просто как факт, то это может быть точным описанием мифа, который живет в данный момент. Я веду себя по-детски. Незрелость - часть моей натуры. Но часто такое утверждение означает, что я чувствую себя некомфортно от этого внезапного, нежелательного чувства незрелости. Я хочу вырасти из него.

Или мы можем сказать: "Это старая проблема, уходящая своими корнями в детство". Опять же, мы думаем о детстве как о чем-то, из чего можно вырасти. Это причина всех нынешних проблем. Если бы только все было по-другому! Но это неприятие ребенка - еще один способ отвергнуть себя и уж точно не забота о душе. Тот ребенок, который вечно присутствует в наших мыслях и снах, может быть полон слабостей и недостатков, но вот кем мы являемся на самом деле. Мы те, кто мы есть, как из-за наших недостатков и неудач, так и из-за наших сильных сторон. Кроме того, мысль о том, что проблемы взрослых ведут в детство, поддерживает связь с этим божественно сильным ребенком и его плодородной неполноценностью. Помните, что душа легче всего появляется там, где мы чувствуем себя хуже всех.

Иногда вы слышите, как взрослые в свои тридцать-сорок беззаботно говорят: "Я до сих пор не знаю, кем стану, когда вырасту". Как бы легко ни выражалось это общее чувство, оно полно неполноценности. Что со мной происходит? Я уже должен был добиться успеха. Я должен зарабатывать много денег. Я должен быть устроен. Но, несмотря на эти пожелания, чувство ребенка, еще не готового к успеху и обустройству, сильно. Это признание может быть эмоциональным моментом. Оно несет в себе меланхоличный тон, который является сигналом души, размышляющей о своей судьбе и размышляющей о своем будущем. Это потенциальное открытие для воображения, и в какой-то степени это сила ребенка. Незначительность и неполноценность ребенка - это "Сезам, откройся!" будущему и раскрытию потенциала.

Незнание ребенка тоже плодородно. В Евангелии ребенок Иисус разлучен со своими родителями во время поездки в Иерусалим, и его находят обсуждающим теологические вопросы с раввинами в храме. Это чудесная история или напоминание об особом интеллекте ребенка, столь несформировавшемся и, как говорит Юнг, столь мудром? Николай Кузанский, великий богослов пятнадцатого века, который написал книгу о важности "ученого незнания", говорит, что мы должны найти способы отучиться от тех вещей, которые ограждают нас от восприятия глубинной истины. Мы должны достичь незнания ребенка, потому что мы стали такими умными. Дзен также рекомендует не терять "сознание начинающего", столь важное для непосредственности опыта.

Это детские качества, которые никогда не вырастут, из которых мы никогда не вырастем. Поскольку присутствие души ребенка с его невежеством и неуклюжестью порождает такой дискомфорт, возникает соблазн отвергнуть ребенка или попытаться скрыть его или заставить исчезнуть. Но подобные формы подавления только усложняют заключение сделки с ребенком. Чем больше мы пытаемся скрыть свое невежество, тем больше оно проявляется. Чем больше мы стараемся действовать хладнокровно и учтиво, тем очевиднее наша неопытность. Чем взрослее мы стараемся быть, тем больше ребячества мы предаем.

Кроме того, я подозреваю, что, если бы мы смогли оценить архетипического ребенка, которого мы чувствуем внутри себя, у нас могли бы быть более открытые и ценные отношения с реальными детьми. Например, вечный вопрос о детях, как мы должны их воспитывать? Политики и педагоги рассматривают больше школьных дней в году, больше науки и математики, использование компьютеров и других технологий в классе, больше экзаменов и тестов, больше сертификатов для учителей и меньше денег на искусство. Все эти ответы приходят из того места, где мы хотим сделать ребенка самым лучшим взрослым, не в древнегреческом смысле - добродетельным и мудрым, а в смысле того, кто является эффективной частью механизма общества. Но по всем этим пунктам душой пренебрегают. Мы хотим подготовить эго к борьбе за выживание, но игнорируем потребности души.

Воспитание означает "вести за собой". Мы, кажется, понимаем это как уход от детства, но, возможно, мы могли бы думать об этом как о пробуждении мудрости и талантов самого детства. Как учил много лет назад А. С. Нил, основатель школы Саммерхилл, мы можем доверять тому, что у ребенка уже есть таланты и интеллект. Мы считаем, что интеллектуально ребенок является tabula rasa, чистой доской, но, возможно, ребенок знает больше, чем мы подозреваем. Детская мудрость отличается от взрослой мудрости, но она имеет место быть.

Любое движение против архетипического ребенка - это движение против души, потому что этот ребенок - лицо души, и любая сторона души, которой мы пренебрегаем, становится источником страдания. Мы - общество, которому трудно обнаружить бурную радость и непосредственность детства; вместо этого мы тратим огромные суммы денег на электронные развлекательные центры, которые не говорят о потребности души в наивном непосредственном удовольствии. Соединенные Штаты занимают низкое место в списке стран, которые заботятся о своих детях. Несмотря на всю нашу нежную защиту детей, мы не прилагаем подлинных усилий в интересах детей. В нашей стране насилие над детьми процветает, хотя это все еще скрывается и отрицается. Эта трагическая ситуация является одновременно симптомом и причиной нашей неспособности понять архетипического ребенка. Объятия ребенка могут угрожать взрослому, который ценит информацию больше чуда, развлечения больше игры и разум больше невежества. Если бы мы действительно заботились о ребенке, нам пришлось бы столкнуться с нашей собственной низшей природой — нашими неукротимыми эмоциями, нашими безумными желаниями и огромным диапазоном нашей несостоятельности.

В своих воспоминаниях Юнг делает поразительное заявление о ребенке. Детство, говорит он, "рисует более полную картину самости, всего человека в его чистой индивидуальности, чем взрослость". Далее он говорит, что ребенок пробудит у взрослого первобытную тоску по неисполненным желаниям, утраченным в процессе адаптации к культуре. Безусловно, широкое распространение физического насилия и сексуальной эксплуатации детей связано с трудными отношениями, которые мы имеем с архетипическим ребенком. Мы были соблазнены мифом о прогрессе, так что на социальном уровне мы предполагаем, что мы более умны и более развиты, чем наши предки, а на личном уровне мы предполагаем, что взрослые более умны, чем дети. Эта эволюционная фантазия работает глубоко, затрагивая многие из наших ценностей. Мы живем в иерархическом мире, в котором мы защищаем себя от нашей примитивной природы, взирая сверху вниз на менее развитые культуры, и от нашего вечного младенчества и детства, настаивая на постепенном, необходимом росте через обучение и технологическую изощренность из ребенка во взрослого. Это не истинная инициация, которая ценит и предыдущую форму существования, и вновь обретенную; это защита от унизительной реальности ребенка, смирение, которое затрудняет прометеевское стремление к взрослому контролю над жизнью, но тем не менее наполнена душой. Мы не заботимся о душе, когда придумываем способы отрицать ее низшие положения, среди которых выделяется детство. Мы заботимся о душе, признавая место вечного детства, видя его недостатки добродетельными, а его недостатки - проводниками душевной чувствительности.

психотерапия

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"