Перевод

Глава 5.

Логическая жизнь души

Вольфганг Гигерих

Логическая жизнь души

Глава 5

  1. f) Отступление: Алхимический опус против imaginationem*

Сопоставление «логического» и «алхимического» в предыдущем абзаце требует более систематического комментария после ряда более ранних замечаний, указывающих на связь алхимии и логики. Имагинальная психология ощущает себя очень похожей на алхимию и надеется найти в ней в своей основе имагинальный подход. Для нее алхимию можно поместить на ту же сторону, что и миф. Но это не так просто. Хотя алхимия, несомненно, использует образный тип мышления, мне кажется, что сам смысл алхимии, на мой взгляд, стремится преодолеть воображение. Для Юнга средневековая алхимия была историческим звеном между древним прошлым (мифологией, гностицизмом, неоплатонизмом) и настоящим (современным положением души и психологией бессознательного, особенно собственной психологией бессознательного Юнга). Но для нас это также связующее звено между воображением и диалектической логикой.

  1. Негативный/отрицательный и отраженный образ

Все произведения психики – это выражения логической жизни души. Миф не исключение. Но миф – это подлинно имагинальный продукт души, демонстрирующий логику души как одновременно имагинальное содержание и имагинальную форму. Прежде всего, боги и герои мифа должны быть увидены (представлены) в воображении, они появляются как объекты воображения. Алхимия, однако, принципиально отличается. Даже если ее непосредственная или поверхностная форма является имагинальной, ее внутренняя форма логична, условна. Меркурий Алхимии не похож на римского Меркурия или греческого Гермеса – подлинного Бога, истинного персонажа, живой гештальт. Он является диалектическим концептом или понятием, хотя и представляет собой понятие в облике образа. Он такой же отпрыск отражения*, как и воображения. Образы Алхимии существенно «хиреют под налетом мысли бледным»**. Отраженность или «уязвленность» можно увидеть наиболее явно в таких фразах, как «líthos ou líthos», которые безошибочно обнаруживают разрез или рану, опрометчиво наносимую отражением нетронутости наивного, спонтанного образа (здесь – «Камня»). В этой фразе отражение проявляется в ou («не»), которое врезается в рассматриваемое слово, отрицая его самый смысл. Алхимия работает с образами как с уже снятыми.

* воображение (лат.)

Отраженность («раненность») является неотъемлемой частью самого алхимического образа; этот образ самокритичен, самоотрицающ; разрез, наложенный на слово «líthos» отражением, не воспринимается как инородный извне (как вторичное действие, совершаемое, например, адептом как личностью над изначально безобидным продуктом воображения, как это было в случае с редукционной и деструктивной критикой имагинального в эпоху Просвещения, разоблачавшей его как «суеверие» и т.д.). Такая противоречивая идея как «líthos ou líthos» была бы невозможна в области, вдохновленной истинно мифическим воображением, как она была бы невозможна, но по противоположным причинам, в эпоху Просвещения с ее позитивностью мышления. Камень, который не является камнем, а так же идеи, подобно aqua permanens***, vinum ardens**** или Делания как «currens sine cursu, movens sine motu»*****, не могут быть объектами чувственной интуиции или Они должны быть помыслены. Они суть концепты, даже если они все еще выражены в терминах образного мышления. 

* Отражение в смысле рефлексии, мышления

** Шекспир В., Гамлет, принц датский. (перевод М.Л. Лозинского) – М., 1965

*** (лат) постоянная вода, неизменная вода

**** (лат.) пылающее вино

***** (лат.) «поспешание не спеша, движение без движения»

  1. Аrtifex*: осознание субъективности и логическое измерение психологической реальности

 Характер образа в алхимии как фундаментально снятого образа – только один аспект. Теперь я перехожу ко второму аспекту. Тот факт, что алхимия – это, прежде всего, опус, означает, что она имеет буквально характер проекта или программы. Она желает достичь чего-то и оказаться где-то, и ее Работа состоит из множества операций. Все это свидетельствует о том, что она ушла от строго имагинальной позиции, где можно было бы иметь дело с объектами или содержанием (фигурами, формами, «личностями», оформленными вещами, событиями), которые должны быть представлены в воображении строго в отношении самого себя. Современные науки, как сказал Юнг, «пытаются представить результаты своих исследований, как будто они возникли без вмешательства человека, таким образом, что сотрудничество психики – незаменимый фактор – остается незримым»121. Мы должны понимать, что это же самое верно и для имагинальных продуктов, например, мифа. В воображении представлены боги, символы, архетипические образы «как если бы они возникли без вмешательства человека» и без «участия психики», как данное априори. В этом и заключается сама суть понятия «архетипы». Воображение просто представляет его «готовые» результаты – фигуры и формы; архетипические образы могут быть получены или приняты нами лишь такими, какими они приходят к нам. В том, каким образом они создаются, они, кажется, существуют независимо от нас. Вся деятельность, субъективность и личность заключены (и таким образом скрыты) в образе и его фундаментальной идеальности («имагинальном»). Вот почему первичные мифические образы – это боги, и почему люди, в рамках имагинальной установки, выводят свое собственное существование и все свои действия от Богов. Они являются истинным субъектом, подлинной Самостью, фактическим источником всей интенциональности, воли и мотивации. В идее или образе «Богов» вклад человеческого разума как создателя остается незримым. Исходя из алхимии, можно сказать, что в мифе субъектность творца была полностью вложена в – и отторгнута в – идею божеств или других нуминозных существ.

 * (лат.) творец, создатель, мастер

Алхимия отличается. В ней человеческое вмешательство очевидно в фигуре адепта и его операций и находится в центре внимания в дополнение к другому фокусу – феноменам или образам в реторте. Метаморфозы и трансформации в мифологии представлены «объективно» в качестве событий. В алхимии они также являются главной темой. Но здесь они – события, наблюдаемые отражающим субъектом. Существует фундаментальная структурная разница между прямым сообщением о природных событиях и сообщением о чьих-либо наблюдениях относительно тех же или подобных событий. Кроме того, алхимия демонстрирует образы, которые будут наблюдаться в реторте, будучи произведенными собственными операциями адепта. По-своему алхимия объективно (структурно), хотя и не субъективно, достигла уровня отражения, не так уж отличного от такового у Канта, который показал, что человеческий разум уже присущ реальности, которую обыденное сознание воображает независимым от нас, людей.

 Таким образом, алхимия стала воспринимать логическую жизнь души в качестве жизни или движения, в качестве процессов и операций, которые должны быть в действительности, эмпирически произведены человеком-творцом. Таким образом, как процесс, который структурно требует наблюдающего субъекта и по существу включает в себя или осуществляется собственной деятельностью субъекта, она уже, в тайне для самой себя, есть мышление («ansichseiendes Denken»), мышление, однако, которое в случае алхимии до сих пор погружено в среду воображения.

 Что есть мышление? В этом контексте мы можем сказать, что мышление заключается в установлении разницы между тем, кто мыслит (= творцом) и мыслью (= алхимическим процессом и его продуктами). Это разница соответствует разнице между «реальным» и «идеальным». Творец есть реальное, эмпирическое, существующее сознание. Сама мысль есть нечто «идеальное». Но мысль не представляется, как если бы она была «объективной» сущностью (как Платоновская Идея). Скорее, в качестве мысли она понимается как также неотъемлемо субъективная, как в действительности мыслимая мной и в моем уме. Это единство моей «субъективной» деятельности и «объективного» продукта. В помысливании мысли я знаю, что я – субъект, создатель, – принимаю участие в этой мысли или что она производится мной. Я знаю, что объективные естественные события, о которых я думаю, являются содержанием моего отражения. В алхимии субъект осознает себя как наблюдателя и активного участника процесса.

 В истинном воображении нет места для творца как субъекта в этом смысле. Можно, конечно, указать на то, что во времена, характеризующиеся мифической традицией, также были ритуалы, которые было необходимо выполнить. Таким образом, в то время как собственно миф мог скрыть наше – людей – участие, в ритуальном аспекте этих же культур было полностью признано, что мы, люди, необходимы для того, чтобы мир оставался практически неизменным или даже восстанавливался через подлинное новое творение мира людьми. Но даже в ритуале имагинальный или архетипический характер действия «втягивает» всех человеческих субъектов в себя. Танцовщик как человеческая личность исчезает за маской и ролью духа или божественности, которую он представляет. В трансе он предает себя тому, что мы называем архетипическим. Эмпирический человеческий аспект полностью передается и должен более или менее исчезать в его архетипическом значении, чтобы ритуал был ритуалом. Кроме того, все ритуалы понимаются как простые повторения или реконструкции тех изначальных действий, что первоначально были совершены Богом или же культурным героем, прежде всего. Таким образом, человеческое действие имеет характер не более чем настройки на данную, пре-существующую форму.

 Алхимия, напротив, по-настоящему экспериментальна и изобретательна. Адепт несет собственную ответственность за свои действия. Он предоставлен самому себе. Алхимия восстанавливает (или впервые привносит) знания о субъективности и «реальной» деятельности человеческого разума; таким образом, она осведомляет об участии человека даже в образе Богов. Она делает это не субъективно и не прямо. Скорее, тем, что она делает и как она устроена, она демонстрирует, что объективное, фактическое знание человеческого участия в образах активно в ней. Но именно поэтому ее Меркурий больше не может быть полноправным Богом; Меркурий субъективен и объективен одновременно, он несет в себе собственную субъективность адепта. Меркурий – это концепт, даже если а) концепт в имагинальной форме (все еще очень погруженный в воображение), б) парадоксальный концепт и в) в него все еще вложена некоторая автономная и, следовательно, озадачивающая, даже фрустрирующая (не до конца понятая) собственная активность.

 Таким образом, «понятие понятия», лежащее в основе понятия Меркурия, не может быть формально-логическим «понятием понятия», которое характеризуется однозначной самотождественностью и понимается как полностью определенное; а также тем, что определяется как абстрактная понятийная форма, которая обладает, и даже должна обладать, фундаментальной внешней стороной себя, с которой оно является концептом. И это абстракция в другом смысле, поскольку оно должно быть «объективным», обладать субъектом, который «обладает» этим понятием вне себя. Меркурий, как «ртуть», как aqua permanens, есть живое и текучее понятие. Вот почему «Наивысшей тайной всего Делания является Физическое Растворение в Меркурии»122. Это также понятие текучести диалектической жизни души. Меркурий есть психо-логический концепт, он содержит в себе одновременно реальность и нашу субъективность.

 Мы могли бы сказать, что с появлением Алхимии начинает брезжить осознание, что жизнь души есть логическая жизнь, мышление. Ее конкретные операции, такие как mortificatio, putrefactio, fermentatio, evaporatio, destillatio, sublimatio, а также разделение и соединение противоположностей, являются логическими операциями123, выраженными в материальной, химической образности и часто осуществляемыми в виде буквальных химических операций. Но они суть операции, имеющие целью освобождение имагинального материала, на котором они выполняются (prima materia), от его имагинальных коагуляций, освобождая Меркуриальную – то есть логическую, – жизнь, заключенную внутри.

 С алхимией история души вступила в такую стадию, с которой стадия мифологии будет вытеснена раз и навсегда. Это проявляется в двух структурных аспектах алхимии: в связи наблюдатель-реторта и в связи адепт-тайная субстанция. Что касается первой связи, то на стадии мифологии человек был окружен со всех сторон, так сказать, мифологической реальностью. Алхимик, напротив, поместил не конкретные имагинальные события, а всю стадию мифологического, имагинального сознания в маленькую колбочку перед собой, которую он может наблюдать со всех сторон, и, в силу самого этого факта, он снял его и сам поднялся выше этой стадии на новую стадию сознания. Что касается связи адепт-арканум*, то акцент в алхимии делается на работу творца, на его усилие, как на усердие практически современного субъекта. Творец раздражен уклончивостью Меркурия, и одной из его главных забот является уловить, схватить эту летучую субстанцию. Досада показывает, в какой степени адепт воспринимает персональный вызов, ведом страстью и сущностно вовлечен в процесс производства веществ, с которыми он имеет дело. Он больше не находится в положении пассивного реципиента, каким был человек на мифологической стадии развития души. Для мифологической позиции образы были «phainomena» в буквальном смысле, эпифаническими «явлениями», образами, которые приходили сами по себе, и которые следовало увидеть и должным образом воспринять («религиозно наблюдать»). Алхимик, напротив, призван преследовать и схватить беглеца-Меркурия, или догнать Atalanta fugiens*. Это, по сути, совершенно иная констелляция, действительно, изменение мифологической позиции («приходящие по собственной воле» против «убегающего», «реципиент» против «страстного преследователя»). Алхимический опус является одним из видов (несомненно, еще зарождающейся и довольно беспомощной, но, тем не менее) подлинной работы понятия (Гегель). Мифология относится к методу сенсорной интуиции и воображения. Алхимия выходит за пределы этой стадии. Она характеризуется необходимостью того, что образно называют «представлением», но логически – «осмыслением». Она есть («неявное») мышление, т.е. структурно она уже является мышлением, пусть даже и мышлением, все еще глубоко погруженным и окутанным имагинальной формой представления.

 * (лат. arcanum, тайное) в средневековой алхимии – различные препараты, будто бы имеющие особенное действие, состав которых держался в глубочайшей тайне.

Как таковая алхимия действительно является «исторической связью» между прошлым и настоящим, и в гораздо более фундаментальном смысле, чем об этом говорил Юнг. Для Юнга «историческая связь» означила просто историческое явление, связавшее прошлое и настоящее, обеспечивающее непрерывную преемственность определенной традиции. Но алхимия также является связующим звеном между прошлым и настоящим в смысле опорной точки или посредника. Она есть mixtum compositum**, в котором объединяются одновременно структура современного сознания, как отражающего, самосознающего и ограниченного логосом сознания, и унасле-

 *(лат.) летящую Аталанту

 **(лат.) смешанное соединение

 дованной древней имагинальной формы содержаний невинного, ограниченного анимой сознания, и как таковая она предоставляет настоящий мост, по которому душа может перейти от ее прежнего состояния (мифологизации) к ее новому, современному состоянию (психо-) логики, состоянию Понятия.124 

  1. Непреодолимое влечение к конечному результату

Последние комментарии приводят меня к третьему аспекту, который следует учитывать, касающемуся направления и цели алхимической работы, концепции первоначального состояния, из которого работа должна была оттолкнуться, к намеченной цели через несколько (часто четыре) этапов. Необходимо понимать, что, когда алхимия осмысляла себя как опус contra naturam, «натура» не относилась к природе в нашем позитивистском, материалистическом смысле, природе как самому факту и физической реальности в целом, потому что такое понимания еще не существовало. Оно появилось лишь после заката алхимии. Все субстанции, используемые в алхимии, в нашем смысле не считались просто химическими, позитивно-фактическими. Они были одновременно материальными и имагинальными, даже фантастическими. Воображение было основой алхимии, ее естественным «элементом», а не отдаленной целью, которую можно было добыть в результате длительного процесса кропотливой работы. Prima materia, с которой работали алхимики, появилась cначала как воображаемая. Таким образом, «natura» означает имагинальную природу или естественное образное качество вещей. Таким образом, opus contra naturam был сам по себе opus contra imaginationem: цель опуса была, как я уже указывал, освободить имагинальную «материю» от ее имагинальных коагуляций и выпустить через многие операции отрицания и очищения дух, амбивалентный, противоречивый Меркурий, то есть диалектическая, логическая жизнь, «заточенная» в них, алхимия цели, выраженная, среди прочего, в образе aurora consurgens*.

Тот факт, что Меркурий мыслился как «заточенный» в материи, скорее имел черты компромисса. Это было связано с тем, что, с одной стороны, алхимики уже ощущали, что внутренняя природа реальности – это живая, вибрирующая диалектическая логика, с одной стороны, но, с другой стороны, с их неспособностью ясно помыслить (и, стало быть, выразить) это наитие, поскольку их сознание все еще было ограничено воображением. Они были вынуждены подходить и объяснять с помощью своих перцептивных и имагинальных «категорий» то, что не может быть представлено, но должно быть помыслено.

Образ aurora consurgens сам по себе выражает необходимость преодолеть или снять себя, присущую алхимическому проекту. Это образ – не один из череды прекрасных зрелищ внутри того же старого сознания (в пределах того же «дня»), но и не для другого объекта восприятия, даже не для другого завтрашнего дня, поскольку и раньше с незапамятных времен в нескончаемом потоке времени всегда были «завтра». Это образ восхождения принципиально нового «дня» сознания – другими словами, нового логического состояния, нового логического устройства сознания как целой структуры, в рамках которой все, что будет испытано, будет воспринято.

Обсуждение aurora consurgens – это момент, в котором степень, в которой позиция алхимии является снятой позицией мифического и ритуалистического существования, может снова стать отчетливой. В своих «Воспоминаниях…» Юнг сообщает, что индейцы Пуэбло чувствовали, что Солнце было их Отцом, и что их задача в жизни – помогать своему Отцу посредством ритуалов, каждый день проходить по небу.125 Здесь тоже есть задача, цель. Но насколько отличная от алхимической цели-направленности! Если можно судить по этому небольшому примеру, цель мифико-ритуального существования, по-видимому, состоит в том, чтобы благочести-

* (лат.) Восходящая Заря, Восходящая Аврора; алхимический трактат XV века.

во настроиться на жизнь и мир какими они есть, прежде всего, например, здесь – чтобы духовно сопровождать солнце в его движении по небу, вложить собственную силу души в движение Божественного Солнца и за него. Это приверженность и поддержка настоящего, данности. Здесь можно было бы говорить об абсолютном (метафизическом) консерватизме. Алхимия, напротив, хочет преодолеть сегодняшний день; она должна стремиться своей работой принести новую зарю, «новое» солнце «нового дня» – принципиально иное мироустройство. У нее есть настоящее «будущее», будущее в радикальном смысле, которое, кажется, отсутствовало в мифико-ритуальном бытии. Сегодня она уже должна заниматься «завтра». Подобно христианству, она должна стремиться вытеснить в мире природы мир природы, мир, каким он дан. Таким образом, она имеет принципиально отраженное, преломленное отношение к настоящему, которое наблюдается в с точки зрения того, каким его можно сделать, а не каким оно является сейчас. Там, где миф и ритуал «консервативны», алхимия революционна.

Историческая алхимия, похоже, не достигла своей цели, в действительности невозможно узреть свет нового дня, к которому она стремилась. Похоже, что aurora consurgens осталась далекой, мечтой об идеальном. Теперь мы можем видеть, что этот идеал, вероятно, не мог быть осуществлен на собственной почве алхимии, поскольку ее основой было воображение. Чтобы освободить дорогу для aurora consurgens и для того, чтобы свершиться самой, алхимия в ее традиционном понимании себя должна была исчезнуть. Она должен был превзойти, снять саму себя как целое. Цель, к которой она была призвана стремиться внутри себя, требовала (и со временем вынуждала) уничтожения ее собственных перцептивных и имагинальных предпосылок, что, разумеется, в свою очередь означало уничтожение алхимии как таковой. С возникновением этого нового сознания ситуация полностью изменится, но не потому, что все в мире станет другим. Все останется прежним. Однако в новом состоянии, в котором тогда окажется сознание, все в том же самом старом мире будет восприниматься в совершенно новом свете, в первозданной свежести, требуя от нас совершенно новой ориентации в мире. Разумеется, имагинальная форма алхимических «категорий», вся структура мышления, которую алхимия несет в своем багаже, была бы также замещена.

Таким образом, крах алхимии не был обусловлен внешними историческими факторами. Это беспокойный меркуриальный (логический) элемент внутри самой алхимии медленно работал над внутренним разложением и самоуничтожением алхимии. Содержания алхимического сознания, меркуриальные реалии, на которых она сосредоточилась, неизбежно со временем разложили бы имагинальную структуру ума, в рамках которой она сосредоточилась на них. Невозможно действенно и успешно представить что-то вроде Mercurius* без Mercurius, медленно разъедающего ваш собственный имагинальный подход изнутри. Так же, как нельзя обращаться с радиоактивным материалом, не становясь радиоактивным самому (если, конечно, вы не используете эффективные механизмы защиты).

Таким образом, это было сутью самой алхимии – стремиться к реализации того, реализация чего неизбежно разрушила бы алхимию как тот буквальный культурно-исторический феномен, которым она являлась. Свершение алхимии предполагает ее собственное уничтожение, ее снятие самой себя: алхимия, в ее самой глубинной сущности, является ansichseiend** (имплицтной) диалектикой. Но поскольку она лишь ansichseiend, а не fürsichseiend*** (эксплицитная или полностью осознанная) диалектика, она предстает в парадоксальной форме. «Парадоксальной» является диалектика, которая уже дает о себе знать, уже ощущается и интуитивно понятна, и уже фактически овладела сознанием, но на самом де-

* (лат.) ртуть

** Ansichsein (нем.) - бытие в себе

*** Fürsichsein (нем.) – бытие для себя

ле ее еще не может быть помыслена как таковая. Она застревает в воображающем или грезящем уме, а затем должна быть выражена в тех самых терминах того логического статуса, который диалектика хочет преодолеть. Поэтому также образ aurora consurgens, будучи образом, должен представлять в виде определенного объективного опыта (восхода солнца) то, что на самом деле является целым умонастроением для любого объективного опыта.

  1. Химия материи

Четвертый пункт касается наиболее общего характера алхимии как алхимии, то есть своего рода химии. Алхимия интересуется не предметами, объектами, сущностями, людьми, а материей и веществами, а точнее - природой материи. Она хочет изменить, преобразовать самую «химию» материи, с которой она работает. Поскольку мы больше не воспринимаем слово «химия» в этом предложении буквально, даже алхимики не воспринимали ее только буквально, что это значит в научно-позитивистском смысле? Для нас «сама химия» веществ может относиться только к их сокровенному составу: их логическому составу, логической жизни, составляющей их. Это есть настоящий интерес алхимиков и уровень или измерение Делания.

В воображении тоже есть преобразования. Но они не являются «химическими». Это метаморфозы, изменения формы или, возможно, изменения положения и состояния. Актеон превращается в оленя, Дафна – в лавровое дерево. Зевс принимает формы быка, золотого дождя, лебедя и т.д.; некоторые смертные обретают бессмертие или возносятся на небеса в качестве знака зодиака. Все эти преобразования касаются, условно говоря, «макрофизического» мира уже сформировавшихся вещей и персонажей и остаются в этом измерении. Воображение никогда не сможет представить «материю». Это слишком абстрактное, слишком аморфное понятие. «Материя» не является эмпирическим, видимым фактом. Она есть уже мысль, абстракция. Это снятые вещи. Мы не видим свинца или серы. Мы видим только конкретные, сформированные вещи, которые могут состоять из свинца или серы (даже кусок свинца – это сформированная вещь, а не «материя»). Тот факт, что алхимия смогла вообразить «материю» и «химические» преобразования, показывает, что, поскольку речь идет о ее объекте или фокусе, она уже оставила позади плоскость собственно воображения и перешла к принципиально иному, невообразимому, «микрофизическому» измерению, к «самой внутренней природе или конституции» того, что составляет вещи, как новому горизонту для ее Работы. Мы могли бы описать это изменение, используя несколько иную метафору, как переход от «физики» сформированных вещей, существ, фигур или событий к «химии» диалектического движения и, менее образно, – как переход от «онтологии» к «логике». «Физика» могла бы служить названием тому, что доступно посредством восприятия, чувственной интуиции и образного мышления, тогда как« химия »в нашем контексте требует истинного мышления.

Разнообразные операции, которые алхимики совершали над первичной материей (кальцинация, сублимация, выпаривание, дистилляция, разложение, ферментация, коагуляция и т.д.), демонстрируют, что алхимия в контексте материи парадоксальным образом в первую очередь интересовалась вовсе не материей в строгом смысле, но формой.

Поскольку алхимия действовала с материей, Юнг считал, что ее опус – это «низшая» работа по спасению, работа по искуплению материи, physis*, природы, тела, «женского», и что как таковая она была компенсацией или дополнением «высшей», исключительно духовной работе по спасению, предложенной официальной христианским учением. Христос «избрал свет и отринул тьму...»126. Кажется, будто алхимия пытается искупить Христианс-

* греческий теологический, философский, и научный термин, обычно переводимый на русский язык как «природа»

кую тень и предложить хтоническую копию Христианства. Я не могу согласиться с этой интерпретацией.

Первая проблема заключается в том, что Юнг воспринимал здесь «материю» буквально: материя для него означает физический, телесный характер реальности. Это как если бы мы говорили, что в сеансах песочной терапии пациенты, безусловно, должны заботиться только о материальной стороне мира и жизни, потому что они играют с песком и конкретными игрушечными фигурами. Но при помощи песка в песочнице вы можете выразить очень душевные и даже духовные проблемы так же, как и с помощью «нематериальных» слов. И наоборот, слова могут быть вашими средствами выражения для очень материалистической, конкретичной позиции. Согласно нашей «аллегорической предпосылке», материя алхимии – всего лишь образ; это «средство», а не «послание». И, конечно, если алхимию рассматривать как спасение низшего, физического аспекта мира и как компенсацию Христианства, то для Юнга естественно было видеть в Христианстве спасение лишь «верхней», духовной стороны и ощущать потребность в дополнении троицы Божественного феминным «четвертым» – убеждение, которое можно показать как серьезную психологическую ошибку.127

Суть алхимии в том, что, как «opus contra naturam» (!), она как раз преодолел размерность physis’а как своего уровня (physis, который раньше был уровнем мифического существования). Как я уже продемонстрировал, несмотря на то, что алхимия занималась своим активным воображением в среде буквальных природных веществ, она вытеснила природное благодаря своей сосредоточенности на «материи» и, таким образом, перешла на принципиально более абстрактный (и, в этом смысле, «более высокий») уровень – уровень логики. (Почему же для Юнга, который видел сквозь сексуальную образность алхимии, так трудно было разгадать ее образ «материи»? Я считаю, что так происходило потому, что иначе Юнгу пришлось бы открыть себя логическому уровню, который бы кардинально перевернул немало его постулатов. По сравнению с этим непринятие мотива инцеста и других сексуальных образов буквально было вполне безобидным).

И – здесь я перехожу ко второй проблеме во взглядах Юнга – алхимия не специализируется на одной половине в паре противоположностей. Она желала быть всеобъемлющей. Материя Алхимии – это точно не одно из понятий в противопоставлении «материя против сознания (или духа)». Она вышла за пределы этого противопоставления к пониманию, не индифферентному, но диалектическому. «Tam ethice quam physice»*; «tà physikà kaì tà mystikά», «как вверху, так и внизу». В среде «материи» она пыталась выработать для себя понятие текучести диалектического движения, в котором разделение противоположностей снимается (просто сравните с гермафродитическим Ребисом). Мы можем задаться вопросом, как можно достичь снятия разделения противоположностей. Ответ содержится в утверждениях, подобных следующему: «... prima materia встречается в горах, где, как говорит Абул Касим, все вверх дном...»128. Из идеи о том, что prima materia имеет свое начало и аутентичное место в перевернутом мире, можно предположить, что такой мир должен быть местом, в котором алхимическое Делание в целом само по себе может и должно совершаться, если оно вообще должно совершаться, и это есть показатель логически кардинально более высокого уровня отражения, к которому алхимики, по крайней мере, стремились и за который боролись. Полная инверсия составляющих категорий данного мира является предпосылкой для ее фундаментального снятия или снятия соответствующего положения сознания. Это предпосылка для продвижения к понятию логической негативности. Алхимическая идея перевернутого мира как места Делания свидетельствует о том, что алхимики имели интуитивное понимание того, что позже Гегель в своих самых разных философских размышлениях обнаруживает как «перевернутый мир» ( в главе III «Сила и рассудок, явление и сверхчувственный мир» его «Феноменологии духа»).

* (лат.) как морально, так и физически

Конечно, сам Юнг цитирует такие высказывания, как «tam ethice quam physice». И он также прекрасно знал, что противоположности материи и духа в алхимии были взаимосвязаны и что там не звучал вопрос «или-или». Но Юнг не достигает логического понимания. Вместо этого он онтологизирует, буквализирует, гипостазирует, когда говорит, что «в то время не существовало различения «или-или», но существовала промежуточная область между разумом и материей, т. е. психическое область тонких тел, характерной чертой которых является проявление как в ментальной, так и в материальной форме. Это единственная точка зрения, которая придает смысл алхимическому способу мышления, который в противном случае должен был бы показаться бессмысленным»129. Через 150 лет после Гегеля должно сказать, что такое понимание регрессивно. Юнг буквально попадается на удочку образности («средство») вместо того, чтобы задаваться вопросом, каким может быть его «послание». Таким образом он устанавливает существующее Третье между противоположностями и воображает в понятиях онтической, статической области то, что на самом деле должно мыслится как ничто иное как живое движение, разыгрывающееся между самими противоположностями, без чего бы то ни было «между ними». Изобретение такого Третьего является «дурной мифологией», мистификацией. Более систематическая критика идеи третьего или срединной области (в архетипической психологии) будет представлена в отдельном разделе (5.i) ниже.

Я сказал, что алхимия желает быть всеобъемлющей. Это можно наблюдать в этапах делания. Я приведу здесь пример алхимических этапов с точки зрения цвета. На стадии nigredo весь мир становится черным. Следующий этап – albedo – результат «смерти» (снятия) nigredo, означает, выражаясь условно, воскрешение или новое создание целого мира как «выбеленного». Переход на следующие стадии – citrinitas и rubedo – происходит по той же схеме. Это всегда логическое состояние, в котором находится все в жизни (или действительности как таковой); и каждое из них может быть состоянием для всей совокупности бытия, потому что каждое новое состояние является снятым предыдущим положением всей действительности. Последовательность этапов в алхимии – это последовательность разновидностей (логических) метаморфоз, которые мир как таковой претерпевает вместе с изменениями цвета непосредственной prima materia (которая всегда pars pro toto*; всегда представляет целое).

Как можно более адекватно описать разницу между искупительной работой Церкви и алхимии? В отличие от Юнга, я не вижу между ними ни параллелей, ни компенсации. Скорее, обе являются попытками одной и той же искупительной работы. Разница между ними касается формы осуществления. Спасительная работа Церкви (как историческое явление) происходит на уровне учения, идеологии, ханжеской речи и проповеди – уровня содержания сознания, который должен быть усвоен (принят «на веру»; в который следует «уверовать») индивидуальным умом. Мы могли бы сказать, что Церковь действует на уровне «физики» ума, заменяя в нем «предметы» (предыдущее [языческое] содержание, идеи), тогда как алхимия пытается фактически и, по сути, работать посредством «химии» ума и преобразовать его изнутри. Но это не имеет ничего общего с христианской «тенью» и приписываемым Христианству пренебрежением к physis посредством исключительной концентрации на pneuma. Разница сводится к различию между формальной и настоящей работой спасения. Церковь как бы накладывает содержание своего учения на разум без учета его внутренней логической конституции. Она безразлично игнорирует его действительную форму. Алхимия начинает с основ. Она укоренена в реальности. Церковь опирается на обещание о том, что Святой Дух придет как Параклет**, но она не желает выяснять, где последний будет присутствовать. Она просто наивно «мечтает» о Божественном Духе. Для этого Дух удобно помещается в запредельное, и именно там он должен оставаться, потому что, если бы он стал реальным в этом мире, Церкви пришлось бы перестать мечтать и проповедовать, верить и надеяться. Она желает говорить о Христианстве (в его положении застывшей доктрины), но не заинтересована в его становлении реальностью, нет, она препятствует его конкретному воплощению в этом мире и логическому завершению или реализации Христианского учения. Алхимия не просто мечтает о Духе. Она не просто говорит о спасении. Он берется за дело. Под другими, не вероучительными именами «духа Меркурия», «философского камня» и другими, она в действительности пытается добиться освобождения Святого Духа, и лишь она действительно способна на это, потому что она исходит из предпосылки, что дух уже присущ реальному миру и разуму. Она уже признала реальное присутствие Святого Духа здесь и сейчас в нашей конкретной реальности, и именно поэтому сказанное выше о hysteron proteron* искания верно для алхимии: настоящее искание может возникать лишь на основании уже найденного.

* (лат.) часть вместо целого

** (от др.-греч. Παράκλητος) – защитник, заступник; в новозаветном греческом в значении «утешитель»; в Евангелии – одно из имен Духа Святого, ипостаси Св. Троицы.

«Как вверху, так и внизу» не есть «парадокс». Рассуждения о «парадоксах» всегда является признаком отказа (или неспособности) помыслить противоположности. Изречения, подобно высказыванию «как вверху, так и внизу», и образы-понятия Меркурия, который является utriusque capax, или гермафродитного Ребуса, являются очевидными признаками того, что для алхимии как pneuma, так и материя были сняты. Алхимия «безоговорочно», хотя и не «явно», находится за пределами противоположностей. Она перешла к совершенно новому уровню сознания – душе, чья внутренняя природа есть логическая жизнь. Логика применима к сфере физического настолько же, насколько и к сфере духовного. И это возможно, потому что она не является ни тем, ни другим, ни чем-то третьим между ними. Логика есть их снятие, снятие чего-либо, воображаемого в онтологическом плане. Больше не имеет никакого значения, работаете ли в среде physis (terra*) или в среде духа (caelum**), потому что «небеса вверху, небеса внизу»130, то есть, как только вы перешли к этому уровню сознания, вы в любом случае имеете дело с «небесами» (умом, логикой). Логика не отдает предпочтения одной противоположности в ущерб другой; душа как логика содержит в себе одновременно physis и pneuma как снятые моменты внутри себя. С этим новым уровнем сознания плоскость, в которой «онтологизированные» (овеществленные, мифологизированные) противоположности physis и pneuma, caelum и terra, мужского и женского, внутреннего и внешнего, человеческой сферы и вселенной, бывшие фундаментальными категориями и реальным фокусом человеческого мышления, была заменена новой плоскостью, в которой различие между позитивностью и негативностью теперь имеет категориальное значение. Позитивность и негативность больше не онтологизированные «области» или «сферы» реальности, но суть два логических уровня или формы, в которых все, как физическое, так и «пневматическое», может быть рассмотрено и осмыслено.

* гистеропротерон, инверсия выражения

Это плоскость, в которой для нас располагается наша задача. Различие между материализмом и идеализмом стало более или менее бессмысленным. Оба они могут быть одинаково позитивистскими, и, выражаясь логически, материализм настолько же «идеалистичен», как и сам идеализм. До тех пор, пока человек чувствует, что материя и дух, люди и космос, противоположности гендерной проблематики и т. д. представляют настоящий интерес психологии, душа по-прежнему находится «около себя» или, лучше, вне себя, в изгнании. Она все еще погружена и потеряна в предметном «снаружи», которое она может наблюдать или представлять и, тем самым, держаться подальше от себя как «объекта», данного ей как вос-

* (лат.) земля

** (лат.) небо

принимающему субъекту. Она все равно может избегать необходимости мыслить, то есть необходимости осознавать, что то, с чем она имеет дело, является ее собственностью (ее собственными мыслями) с самого начала.

  1. Искомая субстанция как проецируемая логическая форма

Постоянное раздражение алхимиков и их жалобы на «fugax ille Mercurius» были связаны с тем, что они фактически завоевали для себя революционное новое измерение логического, диалектического устройства жизни, но лишь в качестве наития, интуитивно воспринятого содержания или объекта сознания. Однако их собственное сознание оставалось привязанным к или застрявшим в форме воображения. Душа спроецировала для них в будущее, в «Космическое пространство», совершенно новый уровень сознания, именуемый Камнем, Меркурием, эликсиром жизни, aqua permanens и т. д., как своего рода «космический корабль» или другую планету, которую необходимо населить. Благодаря своей интенсивной увлеченности они уже были фатально «привязаны» к нему, но сами по-прежнему оставались на этой на старой Земле. Настоящее обретение Философского Камня, таким образом, можно понять как задачу преодолеть это несоответствие между типом (или логическим уровнем) сознания, с одной стороны, и интуитивной реальностью или измерением реальности, с другой стороны; задача для сознания состоит в том, чтобы, наконец, догнать свою собственную интуицию или проекцию, чтобы стать равным ей.

В исследовании космического пространства стыковка с другим космическим кораблем или высадка на новую планету означали бы уход с этой Земли. В перевернутом мире души это иначе. Достижение того, что было спроецировано далеко в космос или в будущее, вовсе не означает путешествия к нему. Это означает, наоборот, что интуитивная реальность влияет на вас, пока вы находитесь прямо здесь; что она «осеняет» вас, «доходит» до вас, воссоздает ваш собственный разум. Мое достижение этого означает, что это незаметно достигает меня, но как если бы сзади или же изнутри меня. Это означает мою зараженность или инфицированность этим. Это то, что подразумевается под «абсолютной отрицательной интернационализацией». Это означает быть достигнутым и движимым им ὡς ἐρώμενον132 (как предметом любви), в отличие от того, чтобы физически быть толкаемым, тащимым или подвергнуться манипуляциям. Это как быть охваченным озарением. Нет абсолютно никакого насилия в этом состоянии взволнованности или потрясенности тем, что достигает сознания, или постижении этого субъектом: моё внимательное, но пассивное всматривание и всматривание в спроецированный образ и есть то, что однажды он «дойдет» до меня и удивит меня в один прекрасный день изнутри, оказавшись моим собственным ходом мыслей.

Достижение проекции Меркурия (и т. д.) означает для сознание в самом его устройстве необходимость быть ассимилированным в устройство интуитивного или проецируемого объекта сознания, другими словами, стать таким же диалектическим, как Меркурий, и таким же философским (логическим, понятийным, как мышление), как Философский Камень – камень, который не является камнем. То, что алхимия, пока она существовала, пыталась сделать, по далекой аналогии сопоставимо с попыткой осмыслить «абстрактные», безличные объяснительные модели для рассмотрения процессов в реальности, которые известны под названиями «теории информации» или «теории хаоса», при помощи мышления, которое все еще оперирует категориями личных субъектов, их стремлений и поступков, и линейных причинно-следственных объяснений.

Я неоднократно отмечал, что Камень, Меркурий, aurora consurgens и т.д. являлись постигнутым интуитивно объектом или содержанием алхимического сознания, но не его логической формой. Теперь можем понять, что когда я также интерпретировал это интуитивное содержание, например, Меркурия, как интуитивное понимание логической жизни души, это равносильно утверждению, что эта идея как объект сознания была предвосхищающей идеей или целью новой логической формы сознания, а именно формы мышления (а не формы воображения, «образного мышления» или «сенсорной интуиции»). То, что искали алхимики, уже не является, как в сказках и мифах, «трудно достижимым сокровищем», то есть драгоценностью. Меркурий уже является «неявной» (ansichseiend) диалектической логикой в виде нового логического уровня самого сознания, который должен быть реализован. Он пока «неявный», потому что он все еще гипостазирован, персонифицирован как объект и потому как таковой воображается, визуализируется, а не постигается мысленно. Но в качестве этого визуализированного объекта он сам по себе уже диалектичен, потому что он воображается как ляпис, который не является камнем, другими словами, как твердая основа, которая сама по себе не является твердой, и даже не является «основой» вообще, а скорее текучестью, чистым движением, и, тем не менее, именно как таковое и является прочной основой – «aqua permanens». Воображение (если оно не прибегает к бессмысленному представлению о «парадоксальности»), должно было бы представить себе «неподвижную воду» как нечто вроде льда. Лед – это вода, но он в то же время неподвижен. Но та aqua permanens, которую искали алхимики, – это не замерзшая вода. Как в относящемся к Перевернутому Миру души, она содержит инверсию того отношения, которое существует между «неподвижная» (или «постоянная») и «вода» (или «жидкость») в понятии «неподвижная вода». Это постоянство (подобно камню), которое обеспечивается абсолютной текучестью. Это противоречие, которое в рамках формальной логики кажется признаком безумия. По этой причине необходимо дионисийское безумие диалектической логики, чтобы оправдать его.

Проблема имагинальной позиции заключается в том, что она должна объективировать, овеществлять, персонифицировать то, что на самом деле желает быть формой сознания. Она должна, выражаясь условно, «отыгрывать» (на теоретическом плане) то, что на самом деле желает быть «запомнено», «er-innert», интериоризировано – «интегрировано», если использовать психологическую терминологию.

Важное алхимическое различие между макрокосмом и микрокосмом можно рассмотреть в новом свете и освободиться от его предыдущей психологической интерпретации. Алхимики сами отождествляли микрокосм с человеком. Юнг с радостью пошел дальше, воображая микрокосм как один из образов Самости человека. Но давайте рассмотрим это более подробно и сформируем более критическое понимание этой алхимической идеи.

В «Лексиконе» Руланда под этой рубрикой говорится: «Малый промежуточный мир, расположенный между Небесным миром и миром элементов, и единственно естественным, поскольку он, а именно человек, участвует в обоих. Что бы в них в действительности и явственно не содержалось, подобным же образом духовно и потенциально содержится и в человеке. …» Как указывает фраза «он, а именно человек », нет никаких сомнений в том, что алхимики действительно понимали микрокосм как человека, и наоборот. Но из приведенного определения также очевидно, что то, что алхимики должны были описывать в конкретной, онтологизированной форме, легко может быть понято как логика мира, логика как архетипического и идеального («Небесного») и реального или материального мира («Элементов»). Понятия и логика мира являются микрокосмом, ибо они «содержат в человеке» «все, что содержится в» обеих сферах, но они содержат«духовно и потенциально»то, что в них«реально и видимо». Психологии не следует попадаться на удочку случайного метонимического высказывания алхимии о «человеке», где фактически (даже если невольно) «понятия (и логические отношения между ними)» в сознании человека подразумеваются, ибо это был бы пример антропологической ошибочности. Подставить «Самость» или «бессознательное» вместо алхимического «человека» – это, конечно, более психологическая манера речи, но настолько же конкретичная и невольно метонимическая, такая же гипостазирующая, настолько же мифологизирующая. Мы должны понимать unus mundus таким же образом. В присущем им имагинальном стиле алхимики все еще говорили о mundus, мире. Мы больше не можем онтологизировать или объективировать unus mundus. Для нас он не может быть ни миром где-то «вовне», ни миром в нас самих, ни соединением обоих. Unus mundus – это способ образного мышления говорить о логике, которая остается, разумеется, невообразимой.

Было бы совершенно несправедливо сейчас упрекать алхимию в ее объективации. Непосредственно вначале новая форма сознания всегда появляется как воспринимаемый (воображаемый) объект или содержание перед сознанием, и только благодаря полной самоотдаче в изучении этого содержания, возможно, что это содержание медленно «дойдет» до сознания указанным образом, что теперь оно станет формой самого сознания, и в результате исчезает как содержание «снаружи».133 Этот процесс имел в виду Юнг, когда говорил о смерти символов. «Символ жив только до тех пор, пока он обременен смыслом. Но как только его смысл был рожден из него, как только будет найдено то выражение, которое формулирует искомое, ожидаемое или предсказанное, даже лучше, чем принятый до сих пор символ, тогда символ мертв, т.е. он обладает только историческим значением».134 (Искажение в этой формулировке Юнга состоит в том, что оно, кажется, заявляет, что смерть символа происходит в результате замены лучшей формулировкой той, которую представляет символ. Но такая «лучшая» формулировка или выражение по-прежнему будет содержанием сознания, и как таковая она никогда равносильно тому, что смысл символа был рожден. Это в лучшем случае было бы лишь своего рода «амплификацией» или «дальнейшим определением» все еще живого символа. Нет, смысл символа должен родиться из него – и символ, таким образом, был бы мертв – когда то, что он представлял как объект сознания и в образной форме, теперь стало логической формой самого сознания. Поэтому мы должны заменить позитивность слов Юнга о «нахождении формулирующего выражения» на негативность «логической формы сознания»).

Я сказал, что было бы несправедливо обвинять алхимию; это было бы тем более несправедливо, потому что алхимия, своим исчезновением фактически позволила «смерти своих символов» произойти, и, следовательно, также ее «прозрениям» достичь её сознания (т.е. их «интеграции» в саму ее форму сознания). Нет причин искать изъян в алхимии. Есть повод придираться к имагинальной психологии, которая уже далеко после смерти богов, мифов и алхимических символов пытается регрессивно воссоздать и оборонительно держится за мифические образы и имагинальный тип сознания. Отказвваясь видеть в Богах и мифах просто «историческое значение» (в понимании Юнга) для психики и не видя в алхимическом опусе проблему логической формы сознания, она демонстрирует, что не претерпела этой интеграции, или вернее, что она притворяется или делает вид, что не претерпела ее. На самом деле это изменение сознания, конечно, произошло. Это историческое изменение, и никто, живущий в этом постмифологическом, посталхимическом, современном мире (по крайней мере, на Западе), не может действительно его избежать. Форма сознания беспощадно дается нам временем, в котором мы живем. Мы живем в нем объективно, независимо от того, что мы субъективно или индивидуально думаем и нравится нам это или нет.

Случайные книги

по теме

Случайные переводы

по теме

юнгианская культурология

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"