Перевод

Заметка об истории

Нерешенные вопросы архетипической психологии

 

ЗАМЕТКА ОБ ИСТОРИИ

С моей точки зрения глубинного психолога, те, кто имеет связь
 с историями, находятся в лучшей форме и прогноз их состояния
 лучше, чем у тех, кому только предстоит познакомиться с истори-
 ей. Это серьёзное заявление, и я хотел бы разобрать его по частям.
 Но я не хочу умалять это аподиктическое утверждение: «осознание
 истории» само по себе психологически терапевтично. Оно позитив-
 но влияет на душу.

Знакомство с какой-либо историей в детстве — и здесь я имею
 в виду устную историю, рассказанную или прочитанную (ибо чте-
 ние имеет устный аспект, даже если вы читаете про себя) вместо
 того, чтобы смотреть историю на экране — даёт человеку в базо-
 вое понимание и знакомство с разумной реальностью истории как
 таковой. Это приходит в простом проживании, путём речи и обще-
 ния, а не в чем-то более позднем, таком, как обучение и литература.
 Появляясь в ранние периоды жизни, это уже даёт перспективу для
 жизни дальнейшей. Человек интегрирует истории в жизнь, потому
 что они обитают в глубине ума (бессознательного) как контейнеры
 для организации событий в значимые переживания. Истории — это
 средство рассказать себе о событиях, которые в противном случае
 вообще не имели бы психологического смысла. (Экономические, на-
 учные и исторические объяснения — это разновидности «историй»,
 которые часто не дают душе образного смысла, который она ищет
 для понимания своей психологической жизни.)


Когда история закладывается в детстве, человек обычно находит-
 ся в лучшем отношении с патологичным содержанием непристойных,
 гротескных или жестоких образов, которые спонтанно появляются
 во сне и фантазии. Те, кто придерживается рационалистической те-
 ории разума, кто ставит разум против и выше воображения, утвер-
 ждают, что, если бы мы не были помещены в такие мрачные истории
 в ранние впечатлительные годы, то в последующем у нас было бы
 меньше патологий и больше рациональности. Моя практика скорее
 показывает, что, чем более выстроена и опытна образная сторона
 личности, тем меньшую угрозу представляет иррациональное, тем
 меньше необходимости в вытеснении и, следовательно, тем меньше
 действительная патология проявляется в буквальных, повседневных
 событиях. Другими словами, через историю символическое качество
 патологических образов и тем обретает свое место, так, что эти об-
 разы и темы с меньшей вероятностью будут рассматриваться нату-
 ралистически, с клиническим буквализмом, как признаки болезни.
 Эти образы находят место в разумной истории. Они принадлежат
 мифам, легендам и сказкам, где, как и во сне, появляются всевоз-
 можные странные фигуры и извращенные формы поведения. В кон-
 це концов, «величайшая история, когда-либо рассказанная», как
 некоторые любят называть Пасху, изобилует ужасными образами
 с большим количеством патологических деталей.

Осведомлённость об истории обеспечивает лучший способ, чем
 осведомленность о клинической картине, прийти к пониманию соб-
 ственной истории болезни. История болезни — тоже вымышленная
 форма, написанная тысячами рук в тысячах клиник и кабинетов, хра-
 нящаяся в архивах и редко публикуемая. Эта вымышленная форма,
 называемая «историей болезни», следует жанру соцреализма; она
 верит в факты и события и воспринимает все сказки с чрезмерным
 буквализмом. В глубоком анализе аналитик и пациент вместе пере-
 писывают историю болезни в новую историю, создавая «фикцию»
 в процессе совместного анализа. Некоторая часть лечения, может
 быть, даже самая его суть, — это совместно создаваемая фикция,
 помещение всех хаотических и трагических событий жизни в новую
 историю. Юнг говорил, что пациенты нуждаются в «исцеляющих
 выдумках», но нам трудно прийти к этой точке зрения, пока не по-
 явится пристрастие к осознанию истории.

Юнгианская терапия, по крайней мере в том виде, в каком я её
 практикую, приводит к осознанию того, что фантазия является до-
 минирующей силой в жизни. В психотерапии человек узнает, что
 фантазия — это процесс творческой деятельности, которая постоян-
 но рассказывает человеку то одну историю, то другую. Когда мы ис-
 следуем эти фантазии, то обнаруживаем, что они отражают великие
 безличные темы человечества, представленные в трагедиях, эпосе,
 сказках, легендах и мифах. Фантазия, на наш взгляд, является по-
 пыткой самой психики ремифологизировать сознание; мы пытаемся
 развивать эту деятельность, поощряя знакомство с мифом и сказкой.
 Создание души идет рука об руку с делитерализацией сознания и вос-
 становлением его связи с мифическими и метафорическими образами
 мышления. Вместо того, чтобы интерпретировать истории как кон-
 цепции и рационально объяснять их, мы предпочитаем рассматривать
 концептуальные объяснения как вторичные в основных историях, ко-
 торые несут контейнирующую и дающую жизненную силу функции.
 Как писали Оуэн Барфилд и Норман Браун: «Буквализм — враг».
 Я бы добавил: «буквализм — это болезнь». Всякий раз, когда мы
 попадаем в ловушку буквального взгляда, буквального убеждения,
 буквального утверждения, мы теряем образную метафорическую пер-
 спективу для нас самих и нашего мира. История является профи-
 лактической в том смысле, что она всегда представляет реальности,
 в которой все «когда-то», «как будто», «понарошку». Это единствен-
 ный способ учитывать или рассказывать о том, что не позиционирует
 себя как реальное, истинное, фактическое, то есть буквальное.


Это подводит нас к вопросу о содержании. Какие истории нужно
 рассказывать? Здесь я являюсь классиком, держащимся за старые,
 традиционные истории из нашей собственной культуры: греческие,
 римские, кельтские и скандинавские мифы; Библия; легенды и на-
 родные сказки. Стоит избегать влияния современного маркетинга
 (обновления, вычищения, редактирования и т.д.), то есть, вмеша-
 тельства современного рационализма, который ведёт к узости со-
 знания, которое истории расширили бы. Даже если мы не кельты,
 не скандинавы и не греки по происхождению, их произведения —
 основа нашей западной культуры, и они работают в нашей психи-
 ке, нравится нам это или нет. Мы можем считать их искаженными
 влиянием про-арийского, про-мужского или про-воинского склада
 общества, но, если мы не поймем, что эти сказки изображают ос-
 новные мотивы, касающиеся западной психики, то мы по-прежнему
 останемся в неведении основных мотивов нашей психологической
 динамике. В психологии нашего эго все еще звучат мотивы и моти-
 вации героя, точно так же, как психология того, что мы сегодня на-
 зываем «женским», отражает паттерны богинь и нимф из греческих
 мифов. Эти сказки являются руслом для течения фантазии. Плато-
 ники давным-давно, а позднее и Юнг, указывали на терапевтиче-
 скую ценность великих мифов для наведения порядка в хаотичном,
 фрагментированном аспекте фантазии. Основная масса библейских
 и классических сказок направляет фантазию в организованные, да-
 ющие глубину жизни психологические паттерны; эти истории пред-
 ставляют архетипические способы переживания событий.

Я думаю, что дети нуждаются в убеждении важности истории
 меньше, чем взрослые. Быть взрослым — значит быть обманутым
 рационалистическими объяснениями и отвергать то ребячество, ко-
 торое мы находим в сказках. Я постарался показать в деталях, как
 взрослый и ребенок вынуждены противостоять друг другу: детство,
 как правило, ассоциируется с интересом, воображением, творческой
 спонтанностью, к пониманию зрелого возраста эти качества уже
 не применимы (см. ниже, «Отказ от ребенка»). Итак, первая зада-
 ча, как я ее вижу, заключается в том, чтобы восстановить взросло-
 го — учителя, родителя и прародителя — для того, чтобы вернуть
 воображению первичное место в сознании каждого из нас, незави-
 симо от возраста.

Я пришел к этой точке зрения по поводу психологии, отчасти по-
 тому, что я хочу избавиться от этой слишком тесной связи историй
 с образованием и с литературой, чему учат и что изучают. Мой ин-
 терес в истории как в чем-то прожитом и пережитом, как в способе,
 которым душа находит себя в жизни.



юнгианство, архетипы и символы

Похожие переводы

  class="castalia castalia-beige"